На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава I. Лергровик ::: Анциферов Н.П. - Из дум о былом ::: Анциферов Николай Павлович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Анциферов Николай Павлович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [поиск]
 
Анциферов Н. П. Из дум о былом : Воспоминания / вступ. ст., сост., примеч. и аннот. указ. имен А. И. Добкина. - М . : Феникс : Культур. инициатива, 1992. - 512 с. : 16 л. ил.

Следующий блок >>
 
- 217 -

НОРГЕ1

 

[Глава I.]

ЛЕРГРОВИК.

 

Ибсен был любимым писателем моей юности. Его суровая чистота, его глубокая символика, его требовательность к жизни — все это пленяло мой юный ум. Образы Ибсена, воплощенные В. Ф. Комиссаржевской и Элеонорой Дузе, потрясали своей оду­хотворенностью и женственной силой. Ибсен в начале нашего века шел победоносно из страны в страну. Он подлинно стал ми­ровым писателем. А мне этого было мало. Я хотел понять в Ибсене не только общечеловеческое, но и неведомое мне, ему присущее свое норвежское. Я мечтал побывать на его родине.

Весной 1908 года Лидия Карловна Белокопытова2 (...) соби­ралась ехать в Норвегию со своей подругой А. В. Дойниковой. Она брала с собой Вову [Белокопытова]. Я и Гриша Фортунатов получили приглашение примкнуть к ним. Со мной собрался мой учитель И. Б. Селиханович.

Мама, расстроенная состоянием моего здоровья, писала Гри­ше, чтобы он не давал мне много читать. Гриша ответил, что ес­ли с ним и будет что-нибудь печатное, то только газеты, в кото­рые он завернет вещи. Столь же строгие инструкции были да­ны и Селихановичу.

Мы выехали на пароходе в Стокгольм, а из шведской столи­цы в древний Троньем. Здесь все казалось суровым и диким — это родина викингов. Темный храм с покатой чешуйчатой кры­шей, словно отделившийся от окружающих скал, бурное море, над которым носились с тревожными криками чайки, такие же белые, как гребни волн. В отеле, очень скромном, где мы оста­новились, высокий широкоплечий моряк играл на фортепьяно что-то из Грига. Вот все, что мне запомнилось о дне, проведен­ном в древней столице Норвегии.

Отсюда наш путь лежал в Мольдефьорд. Это был тот фьорд, который так томил ибсеновскую «женщину с моря». Мы посели­лись в нескольких километрах от Мольде, в Лергровике. Вик значит залив, отсюда и викинг. Дом принадлежал семье Бека — крепкого норвежца с длинными усами вниз, как у викинга. Его жена, тихая и кроткая, с темными волосами уже с проседью, с голубыми глазами и прекрасным цветом лица, свойственным нор­вежским фру и фрекен. Хозяева были очень внимательны и

 


1 Эта часть воспоминаний Н. П. состоит из четырех отдельных очерков, по­священных пребыванию автора в Норвегии (1908, 1913), Швейцарии («Вилла Шил­лер», 1910), Париже (1911) и Италии (1912). Первые два из них делятся на главы. Написаны эти очерки были в разное время и согласно ранним композиционным замыслам Н. П. то включались хронологически в четвертую и пятую части мемуа­ров, то объединялись в самостоятельное произведение. Предлагаемое нами их поло­жение к тексте соответствует более поздней авторской воле, выраженной в состав­лении конволюта, хранящегося у его внука М. С. Анциферова. Нумерация при­мечаний в каждом очерке отдельная.

2 Л. К. Белокопытова — тетка друга юности Н. П. В. Н. Белокопытова, взяв­шая его на воспитание после смерти матери. Подробнее об этой семье см. в очерке «Вилла Шиллер» на ее. 237—40 наст. изд.

- 218 -

всегда приветливы. Впрочем, фру Бек пугали наши русские горя­чие споры на отвлеченные темы, она иногда появлялась в дверях и с тревогой спрашивала, не случилась ли какая-нибудь беда. Спор мгновенно стихал, мы улыбались ей. Улыбалась и она, при­ветливо кивая головой, и исчезала. Спор вспыхивал с новой си­лой.

Вставал я раньше всех, часов в 6 или 7. На веранде раскла­дывал книги, тетради. Я не исполнил завета своего дяди Мити: «Коля, брось книги, возьмись за учебники». Со мной были книги, а не учебники. Я занимался греческой философией, делая выписки в толстую тетрадь в зеленой обложке. После философии я пере­ходил к биологии (студенческому курсу Шимкевича). Я конспек­тировал и перерисовывал в тетрадь те виды морской фауны, кото­рые мог находить на отмелях Мольдефьорда после отлива.

Все кругом переносило меня в мир Ибсена. Я видел перед собой: «Дом с большой крытой верандой, вокруг него сад. Перед верандой на садовой площадке флагшток. Направо в саду бесед­ка со столом и стульями. Сад обнесен живою изгородью, о калит­кой в глубине, на заднем плане. За изгородью вдоль берега фьор­да идет дорога, обсаженная деревьями. Между деревьями виден фьорд и ряд высоких скал и вершин вдали». Все так, от слова до слова3.

Уж не здесь ли, в Лергровике, жила женщина с моря Элида? Вот идет она вся в белом, длинном платье, словно в саване, с распущенными пышными русыми волосами. Она идет на красные скалы из микроклинного гранита у самого фьорда. Но нет — это, пожалуй, Ирина из последней драмы Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». За этой белой женщиной следует, как ее темная тень, женщина в черном. Обе в глубоком молчании. Они живут в доме Бека. Я узнал, что белая женщина — художница, заболевшая тихим помешательством. В окне ее комнаты выстав­лены странные этюды, напоминавшие больное творчество Леони­да Андреева, писавшего также картины отражавшие безудерж­ную фантазию.

Флагшток перед домом в жизни норвежца означал многое. Флаг развевается — хозяин дома, флага нет — дом опустел, флаг приспущен — в доме покойник. После освобождения Норвегии (ее обособления от Швеции) флаг сделался чрезвычайно попу­лярен. Занавеси, скатерти, костюмы детей — всюду вы могли уз­нать этот синий крест с белым окаймлением на красном фоне.

Однажды во время моих утренних занятий ко мне подо­шел норвежец средних лет с веселым лицом. Он хотел видеть хозяев Лергровика. Мы разговорились, и, как это часто бывает в беседе с русским, речь скоро зашла на литературную тему. Я спросил его об Ибсене, Гамсуне, Бьернсоне. Он мне ответил, что Ибсен в целом мало популярен в широких массах. Он слишком пессимистичен. «Мы, норвежцы, больше всего ценим «Бранда» и, особенно, «Пера Гюнта» — это подлинно норвежские произведе-­

 


3 Ремарка к I действию драмы Г. Ибсена «Женщина с моря» дана Н. П. в пере­воде А. и П. Ганзен.

- 219 -

ния. «Пера Гюнта» можно понять только в Норвегии. Гамсун вов­се не популярен. Своей известностью он обязан Франции, Герма­нии и России. Он слишком эротичен и слишком развинчен (zuenerviert*). Бьернстьерне Бьернсон — вот наш национальный герой, наша гордость». Собеседник мой был купец.

Солнце над фьордом поднималось все выше и выше. Вдали венчали панораму зубчатые стены Ромсдальских гор с их снеж­ными вершинами. Это были руины древнейших гор нашей земли архейского периода.

В 9 часов на веранде появлялась фрекен и тихо ворковала: «Wer so gut» («Милости просим») — и я складывал книги, чтобы присоединиться к своим друзьям и идти к Smorbrod'y** (утренне­му завтраку) с бесчисленными закусками и всегда у нас оживлен­ной беседой.

В хорошую погоду (она бывала не часто) я садился в лодку и плыл, медленно взмахивая веслами, к шхерам. Высаживался на каком-нибудь островке, ложился среди вереска и мха и читал «Пана» Гамсуна в приятном сознании, что кроме меня на острове никого нет.

В горы я уходил с друзьями. Низкие тучи, моросит дождь. Мы кутаемся в наши плащи, взбираясь на гору Тустен. По мере восхождения тучи редели. Пробивались солнечные лучи. Внизу в просветах между тучами сверкали воды фьорда и зеленые ост­рова. Становилось жарко. Что делать с плащами?

«Что делать с плащами?» — спросили мы Уле Бека. «А вы их сбросьте и заметьте кусты, где положили».—«Ну это рискованно, потом и кусты спутаешь». — «Так вы положите их у верстового столба на большой дороге и запомните цифру кило­метров». — «Вы шутите!» — «Помилуйте, ведь вы в Норвегии. Будьте покойны, никто не возьмет!»

Со страхом мы послушались хозяина. И о чудо! Вернувшись через б часов, мы нашли наши плащи нетронутыми у верстового столба. Кто-то мне рассказал (не купец ли, поклонник Бьернсона), что в странах Скандинавии можно увидеть на тюрьме белый флаг — это знак: за ее стенами нет ни одного заключенного.

В дождливые дни, когда ветер, срывавшийся с фиельдов, гудел в трубах, мы собирались у камина. Селиханович часами рассказывал нам о революционных событиях 1905 года, участни­ком которых был сам, о профессорах университета, которые бу­дут и нашими учителями, о студенческой среде. Его характерис­тики были очень ярки, очень трезвы, часто насмешливы. Слуша­ли мы его с захватывающим интересом. Перед нами раскрывал­ся сложный мир, заманчивый и... пугающий. Какое место сужде­но нам занять в нем?

В ясные вечера я любил уединяться с Гришей на красных

 

 


* Скорее—«взвинчен» (Прим. публ.).

** Smorbrod—букв. бутерброд (норв.).

- 220 -

скалах. Нас пленяла симфония красок северного заката с тончай­шими переливами и этот пурпурный покров, который набрасы­вал закат на фьорды. Мы мечтали посетить манящую нас Ромсдальскую долину.

В Лергровике на красных скалах Гриша застенчиво читал мне впервые свои стихи. Здесь мы взволнованно говорили о вечности нашей дружбы. А белая ночь с ее «прозрачным сумраком» благо­словляла своей тишиной и фьорд, и шхеры, и фиельды, и нас, русских подростков.

 

* * *

 

Мы играли в крокет, когда к нам подошла Лидия Карлов­на, на этот раз не принявшая участия в игре. Она побывала у норвежской писательницы фру Анкер, которая пригласила ее к се­бе. Лидия Карловна была очень увлечена своим новым знаком­ством. Мы, мальчики, слушали ее рассказ с некоторой недовер­чивостью, зная склонность Лидии Карловны видеть в людях преж­де всего хорошее. В описании наружности фру Анкер с гладко, вопреки моде, причесанными волосами, с напусками на ушах, мы усмотрели своего рода кокетство и прозвали эту эмансипи­рованную особу «норвежской Жорж Санд». Лидия Карловна сообщила нам, что у фру Анкер большой интерес к русским и она хочет видеть у себя всю нашу компанию. Мы охотно согла­сились, заинтересованные норвежской Жорж Санд, тем более что нам рекомендовали ее как представительницу крайне левого те­чения в норвежской интеллигенции.

Решено было ехать на лодке, хотя дом фру Анкер находил­ся далеко от Лергровика, по ту сторону Мольде.

Мы подъехали к зеленому берегу, но пристать было трудно. Мужская часть нашей компании вылезла на камень и старалась вытащить лодку с нашими дамами на мель так, чтобы они могли выйти, не замочив ног. Но нам это не удавалось. На берегу стоял очень высокий мужчина интеллигентного вида. Увидев наше затруднение, он без всякого стеснения сбросил с себя штаны и то, что под ними, вошел в воду фьорда, и взялся за борт лодки. С его помощью мы достигли цели. Когда все оказались на берегу, незнакомец оделся и подошел к нашим дамам, «Инже­нер Анкер, однофамилец фру Анкер, не более. Мне поручено встретить вас».

Мы вместе мы тронулись в путь. Дорожка вела под гору. На склоне виднелся небольшой деревянный домик крестьянского типа. Он был окрашен в темно-красный цвет коричневатого от­тенка с белым переплетом окон. Крыша с сильным скатом была покрыта дерном. Яркая зелень приятно сочеталась с окраской домика. По дороге шли дети в белых платьях с множеством маленьких флажков. Поравнявшись с домом, они остановились. К ним вышла высокая фру, также вся в белом, с темными, глад-­

 

- 221 -

ко причесанными волосами. Дети дружно прокричали: «Фру Ан­кер! Ура! Ура! Ура!» — отрывисто, как кричат в Скандинавии. Шествие продолжалось, а мы подошли к хозяйке дома, которая оживленно приветствовала нас и ввела в свою «избу». Внутри фру Анкер представила нас своим сестрам, старшей Сигрит и млад­шей Асте. Сигрит была замужем за французским художни­ком Пейроне, который вскоре появился в гостиной. Мы узнали, что художник со своей женой незадолго перед тем провел месяц на вершине совершенно диких фьельдов, живя в заброшенной избушке. Пейроне повел нас в свою студию и показал 12 написан­ных им там этюдов. Это был вид одной и той же скалы при раз­ном освещении. Северные краски дали возможность художнику-импрессионисту создать 12 совершенно разных картин на один сюжет.

Выяснилось, что Пейроне — синдикалист. Когда мы спроси­ли его, как он отразил в своем творчестве свои революционные идеи, Пейроне пожал плечами и сказал: «В жизни я — револю­ционер, в искусстве я — художник. А впрочем, — добавил он пре­небрежительно, — вот вам «идейная» моя работа», — и он показал этюд, изображавший рабочего, грозящего кулаком быстро уда­лявшемуся автомобилю. Его фигура выражала непримиримую не­нависть. На дороге рядом с ним лежал другой рабочий, опро­кинутый автомобилем. Ясно было, что художник не придавал осо­бого значения таким своим работам.

Его жена казалась нам настоящей «ибсеновской женщиной», углубленной в себя, внешне сдержанной. Младшая их трех сес­тер, Аста, поразила нас. Она была небрежно одета. Ее пепель­ные волосы были растрепаны. Глаза постоянно меняли свое вы­ражение. Аста была такая же затаенная, как и Сигрит, но в то время, как та казалась нам тихой и кроткой, в Асте сидел, поса­женный до времени на цепь, бесенок. Странность ее внешности и поведения объяснялась жизнью в Париже, где была в это время мода в среде богемы на известную долю распущенности.

Нас пригласили к ужину. За столом фру Анкер сидела и ее прислуга. Положение прислуги в Норвегии резко отличается от ее положения в других странах. Это дает возможность норвеж­ским студентам и курсисткам на время каникул поступать в отели и рестораны.

После ужина мы собрались опять в гостиной. Подали пунш. Беседа оживилась. Мы «завели» Селихановича. Он рассказывал о событиях 1905 года, Гриша — о боях на Пресне, где участ­вовал в качестве санитара его старший брат Константин. Я поде­лился своими воспоминаниями об октябре 1905 года, когда шест­надцатилетним мальчиком спасался в подворотне от пуль драгун. Наши рассказы вызывали не только интерес у норвежских слуша­телей, но и какую-то зависть. Вот это жизнь!

Конечно, разговор зашел о русской литературе. Мы не выра­зили наших симпатий к господствующему духу послереволюцион-

 

- 222 -

ной литературы, считая ее упадочной. Внимательно слушая ее ха­рактеристику, инженер Анкер внезапно встал и принес нам серию снимков со скульптур современного норвежского скульптора Вигелянда. Они поразили и оттолкнули нас своей обнаженной чувственностью, болезненной, ничем неутолимой, как у Пшибы-шевского. Видя наше отрицательное отношение, именно видя, так как мы говорили очень мало из ложной деликатности, инженер Анкер сказал: «Вы недостаточно чисты, чтобы оценить нашего но­вого гения».

Гриша во время рассказа о своей кузине революционерке Кастальской упомянул синдикалиста Северака. Пейроне подскочил на стуле и, протянув к Грише обе руки, воскликнул: «Tien, Vous connaissez Severac!»* Это имя подняло русских гостей в его гла­зах. В этом разнообразном обществе царила фру Анкер. Она была значительно выше ростом своих сестер. Стройная, прямая, с пра­вильными чертами лица, с прической, действительно напоминав­шей Жорж Санд, она внушала невольное уважение. Чувство­валось, что весь строй жизни этой «избы» был определен ею.

Фру Анкер во время разговора о литературе рассказала нам о том, как впервые услышала имя Гоголя. Она была еще совсем молода. «В Риме я шла с Бьернстьерне-Бьернсоном, по Via Sistina. Великий писатель остановился перед вторым каменным домом: «Видите эту доску? Здесь писал свои гениальные «Мерт­вые души» Гоголь». Со стыдом я должна была сознаться, что не знакома с этим русским писателем. И Бьернстьерне-Бьернсон взял с меня слово, что я при первой возможности прочту «Мерт­вые души». Я прочла и поняла возмущение своего спутника». Речь зашла об Ибсене. В этом доме его все очень чтили. Одна­ко Аста не преминула рассказать, как восторженный поклонник Ибсена встретился с ним в одном обществе. Ибсен, застегну­тый на все пуговицы своего длинного сюртука, с холодным видом хранил ничем не нарушцмое молчание. «Восторженный поклон­ник», выведенный из себя этим молчанием, подошел к Ибсену, ткнул ему в грудь пальцем и воскликнул: «Lebet du?»**

Так в живом обмене рассказами мы засиделись до позднего вечера. Прощаясь, фру Анкер обещала посетить нас в Лергровике.

Вскоре мы принимали фру Анкер и фрекен Асту Анкер у себя. Но что мы могли им показать? Со мной были репродукции картин Левитана. Вот наша скромная природа. К удивлению всех нас, сестры единодушно признали, что Левитан замечательно отразил и их природу. Не ту, что любят иностранцы — фьельды, фоссы, фьорды, а укромные уголки, полные особого обаяния. Сестры попросили нас почитать русские стихи. Я прочел «Ангела». Слу­шали очень внимательно, а Аста все время движением руки под­черкивала ритм: «Как это замечательно, какой музыкальный язык.

 

 


* Ну! Вы знаете Северака! (Франц.).

** Жив ты? (Нем.).

- 223 -

Кто этот поэт?» Я рассказал, и Аста написала в маленькой кни­жечке: «Лермонтов». Фру Анкер принесла нам чудесных нежно-ро­зовых роз и раздала всем шестерым. Вот все, что у меня оста­лось в памяти от их посещения. Больше я их не видел.

Впоследствии я узнал, что не должен считать фру Анкер и ее окружение типичным для норвежской интеллигенции. Что это отщепенцы, «испорченные Парижем».

Фру Анкер прислала Лидии Карловне томик своих сочине­ний, а после смерти Всеволода — письмо, очень тронувшее его тетушку <...>.

 

 

 
 
Следующий блок >>
 

Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  http://www.sakharov-center.ru

http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=10569

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен