Майкл Ходарковский,
профессор российской истории Университета
Лойолы, Чикаго. |
| 12 мая 1997 г. Президент
России Борис Ельцин и президент недавно
провозглашенной Республики Ичкерия Аслан
Масхадов подписали мирный договор между Россией
и Ичкерией. Конечно, в самом факте заключения
мирного договора, каковые обычно заключаются
независимыми государствами, между Россией и
одной из республик, которую Москва считает
неотъемлемой частью России, присутствует
немалая доля иронии. Лучше всех эту проблему
сформулировал российский сатирик Михаил
Жванецкий: «Как дать независимость и оставить в
составе». Подобное несоответствие политической риторики реальности всегда было свойственно российской колониальной политике. Обычно российские власти при первых же контактах с коренным населением настаивали на том, чтобы те присягнули в верности царю и стали российскими подданными. И несмотря на протесты коренного населения, а также невзирая на то, что наблюдения местных российских чиновников и военачальников резко расходились с официальной точкой зрения, российское правительство на протяжении весьма длительного времени упорно считало местное население своими подданными. Так, в 1830 г., спустя много времени после того, как чеченцы были признаны российскими подданными, командующий российской армией на Кавказе барон Р.Ф. Розен отмечал, что «расположение и преданность правительству российскому в народе сем вовсе не существует»  .
Российские имперские власти предпочитали
объяснять неприязнь чеченцев и других народов
Северного Кавказа «их варварством и
хищническими нравами». Тем же, кто пытался
подвергнуть сомнению политику правительства и
предложить ей какую-то альтернативу, чинили
всяческие препятствия.Советские идеологи на свой лад продолжили эту российскую традицию, создав понятие «добровольного вхождения народов в Российскую империю» и приписав России «прогрессивную роль». Лишь советским идеологам было под силу назвать кровавую историю покорения Кавказа, повлекшего за собой десятки тысяч жертв с обеих сторон, «добровольным вхождением» в то, что затем должно было стать «братским единством народов» .
Результатом осуществлявшейся десятилетиями
официальной пропаганды стало то, что распад
Советского Союза как многонационального и
полиэтнического государства явился
неожиданностью даже для наиболее проницательных
наблюдателей как в самом СССР, так и за его
пределами. В этой статье, однако, речь пойдет не о национальной политике Советского Союза и не о многократно обсуждавшемся ранее завоевании Кавказа Россией в XIX в. Ниже я остановлюсь на политике российского правительст ва на Северном Кавказе и том отпоре, который оказывали колонизаторам чеченцы, кабардинцы, кумыки и другие кавказские народы начиная с первого появления русских в этом регионе в 60-е годы XVI в. и вплоть до завоеватель ных войн 30-х годов XIX в. Как всегда в подобных случаях, российскому правительству пришлось столкнуться на Кавказе с типичными для колонизаторов проблемами: как усмирить народ, который, в соответствии с местными традициями ведения войны, совершал набеги и захватывал пленных с тем, чтобы затем держать их в качестве заложников или продавать в рабство; как вести войну с неуловимы ми в малодоступных горах партизанами; каким образом подчинить местные обычаи и нравы российскому законодательству и правопорядку с тем, чтобы народ, общественный уклад которого столь отличен от российского, мог войти в состав Российской империи. Как будет видно из дальнейшего изложения, российское правительство в разные периоды прибегало попеременно к двум классическим разновидно стям колониальной политики. Первая состоит в том, чтобы сеять между местными народами вражду. Другая доктрина, напротив, предполагает объединение народов под властью одного правителя, представляющего в свою очередь, интересы России. И хотя в разное время российская колониальная политика могла принимать различные формы, российское государство осуществляло колонизацию Кавказа последовательно и планомерно. Вместе с покоренными Россией Казанью и Астраханью к русскому царю перешла и роль главы бывшей Золотой Орды: многочисленные народы, населявшие земли от Сибири до Северного Кавказа, посылали в Москву своих представителей с тем, чтобы заключать с ней торговые сделки и военные соглашения. Так, в 1557 г. в Москву прибыло посольство кабардинского князя Темрюка. Дочери князя вскоре предстояло стать второй женой Ивана IV. И как это было принято и тогда, и много времени спустя в отношениях с покоренными народами, царь предоставил в распоряжение Темрюка отряд из пятисот стрельцов вместе с русским военачальником. Этот отряд помог Темрюку победить его соперников в Кабарде и должен был защитить его от крымского хана и от дагестанского шамхала (верховного правителя кумыков). Через несколько лет Темрюк снова счел необходимым обратиться к русским за помощью с тем, чтобы на Тереке была возведена крепость для его защиты. Вскоре после этого на подмогу Темрюку из Астрахани были отправлены вооруженные пушками отряды стрельцов, которые и основали Тарки (Терский городок). С 60-х годов XVI в. именно эта северо-восточная область Северного Кавказа (северная часть сегодняшнего Дагестана) стала центром российской экспансии. К 1800 г. большая часть равнинных земель Северного Кавказа, освоенных русскими поселенцами, уже находилась в подчинении Российской империи. Горы же и предгорья, по-прежнему заселенные местными жителями, были отделены от равнины цепью укреплений, возведеннных на всем пространстве от Каспийского моря до Черного. Освоение Северного Кавказа преставляло собой длительный и трудный процесс. Все препятствовало быстрому и успешному завоеванию: отсутствие у Москвы необходимых для этого средств, рельеф местности - бесплодные степи и малодоступные горы, сопротивление коренного населения, поддержанное местным духовенством и соседними исламскими государствами. Сначала российское государство интересовала не земля, а сами местные жители. Предполагалось, что они станут российскими поддаными и будут служить в нерегулярных войсках, расположенных вдоль неспокойной южной границы, которую правительство постоянно укрепляло. Поскольку большую часть этих земель составляла степь, в определенное время года служившая коренному населению для выпаса скота, эти земли можно было без труда объявить никому не принадлежащими и предъявить на них права. К концу XVIII в. в российской колониальной политике все большее значение стало приобретать распределение и эксплуатация земли и естественных ресурсов. Покоряя Северный Кавказ, Россия действовала точно так же, как и другие колониальные государства. На начальной стадии экспансии для обеспечения лояльности коренного населения - российское правительство могло прибегнуть лишь к непрямому правлению. Правда, политика подкупа местных правителей и манипулирования интересами различных группировок не принесла значительного успеха. В середине же XVIII в. увеличившееся военное присутствие России, приток колонистов, а также ощущаемая коренным населением необходимость ведения торговли с Россией позволили ввести на захваченных землях прямое правление. В последнее десятилетие XVIII в., пытаясь внедрить российскую правовую и административную систему в этом регионе, правительство ввело систему местных и приграничных судов. Если методы, используемые российскими властями, походили в принципе на то, как действовали западные колониальные державы, то цели тех и других существенно различались. Основным и постоянно действующим стимулом экспансии России на Кавказе были геополитические интересы государства, в то время как колониальная политика европейских стран как в Северной и Южной Америке, так и в Азии была продиктована преимущественно экономическими соображениями. Ср., например, ту роль, которую сыграли такие крупные европейские торговые компании, как Компания Залива Гудзон и Британская комиссия Восточной Индии: последняя управляла Индией вплоть до 1858 г., когда она в конце концов передала бразды правления британскому правительству .
Колонизация же Северного Кавказа с самого начала
носила ярко выраженный государственный
характер. Кавказ традиционно считался областью российской экспансии, которая обычно преподносится как победное продвижение российской армии, время от времени прерываемое восстаниями коренного населения, или как арена соперничества России с Османской империей и Персией. Однако такой подход отводит коренному населению Кавказа лишь роль пешек в той игре, которую вели властители империй. Я предлагаю рассматривать этот регион как то место, где произошла встреча двух различных миров: мозаичного мира существовавших на Кавказе языческих и мусульманских обществ с примитивной политической организацией и экономикой, основывавшейся на низкоразвитом пастушестве и натуральном хозяйстве, и мира людей, пришедших сюда из России, с ее бюрократическим аппаратом и военной машиной, геополитическими интересами и миссионерской амбицией эпохи Просвещения. Кривые зеркала История российской колонизации построена на неверном понимании реальности, ложной интерпретации фактов и их искажении обеими сторонами. И российское государство, и коренные народы Кавказа исходили из ложных посылок и, соответственно, нереалистических ожиданий. И те, и другие представляли друг друга так, как это было им выгодно, что сопровождалось приличествующей этому риторикой. Так, народы Кавказа сначала были представлены. как «государевы холопы», которые «слово свое нарушают», а позднее как «дикари и варвары», которых нужно обратить в христианство и приобщить к цивилизации. Такой была точка зрения России. С высоты же Кавказских гор русские представлялись местным правителям как военная сила, которую можно было использовать в борьбе друг с другом. И лишь позднее, когда военная мощь русских оказалась неодолимой, они были названы «неверными, гяурами», которым надо дать отпор во имя ислама. В течение долгого времени российские власти не представляли себе всей сложности региона и специфики населяющих его народов. Рапорт, составлен ный в 1784 г. генерал-губернатором Кавказа П.С. Потемкиным заканчивался на такой ноте: «Находя во множестве оных подробности маловажные, но общее основание нравов и одинаковой род жизни, то описывая кабардинский народ, и подаю понятие и обо всех живущих в горах и у подошвы Кавказских гор». Различия между народами Кавказа тем не менее существовали, причем значительно более существенные, чем это представлялось генерал-губернатору. Кабардинцы представляли собой самую большую группу среди других народностей, именуемых адыгами, - самого могущественного и численно преобладающего над прочими народа Северного Кавказа, известного соседям по обе стороны границы как черкесы. Адыги заселяли почти весь Северокавказ ский хребет от Черного моря до Каспийского. К югу от Терека находилась территория Большой и Малой Кабарды, занимавшая большую часть центрального и северо-восточного Северного Кавказа. К юго-востоку от Кабарды располагались многочисленные селения народа, впоследствии ставшего известным под именем чеченцев. С юга с кабардинцами соседствовали ингуши, осетины и балкарцы. Крайнюю северо-восточную часть Кавказа населяли кумыки, тюркский народ, живущий на севере Дагестана. Резиденция их правителя, шамхала, с его двором и администрацией, находилась в городе Тарки. В течение длительного времени Тарки был также одним из исламских центров, в котором располагалась резиденция шейх-уль-ислама - главы кумыкского мусульманского духовенства. Однако, несмотря на ограниченную власть шамхалов, политическая организация кумыкского общества была не только в большей степени централизованной, но и более сложной, чем у других народов Кавказа. Другие народы составляли общества с фрагментарной политической структурой. Одни, как кабардинцы, жили в. социально дифференцированном обществе. Кабардинская знать разделялась на пши, которых русские называли князьями, и уорков, дворян более низкого звания, которых русские называли уздени. К князьям относились с величайшим почтением, но никто из них не был избран править остальными. Употребление термина «уздень», которым русские обозначали кабардинцев, свидетельствует о невежестве колонизато ров: они очень мало знали о тех народах, с которыми им пришлось иметь дело. «Уздень», термин тюркского происхождения, был дворянским титулом у кумыков и прочих тюркских народов Кавказа (карачаевцев и балкарцев), но не среди кабардинцев и других адыгов, создавших целую иерархию титулов низшего дворянства. В течение длительного времени российские чиновники не знали того, что общественная структура кабардинцев на самом деле была значительно более сложной, чем они предполагали. Лишь в 20-е годы XIX в. в языке российской администрации нашла отражение более сложная иерархия кабардинской знати .Местная знать жила за счет военной добычи, дани с завоеванных соседних народов, а также податей, выплачиваемых крестьянами. Дворяне жили в укрепленных поселениях в горах, где находились и принадлежащие им стада овец и табуны лошадей, а свободные крестьяне селились и занимались сельским хозяйством в плодородных долинах и на равнинах. Крестьянские поселения («кабаки») сохраняли определенную степень независимости до тех пор, пока занятия сельским хозяйством и рыболовецкий промысел позволяли им в обмен на военную защиту платить подати дворянам. Чеченцы, как и некоторые другие народы этого региона, жили в социально недифференцированных демократических сообществах. Это были «вольные общества», группы поселений или семей, объединенных родством, территорией и взаимной клятвой; старейшины решали важнейшие вопросы на советах, а лучшие воины возглавляли набеги .
Впервые древние чеченские роды упоминаются в русских документах в 1587 г., когда посланцы, отправленные в Грузию, встретились в горах с тейпами (кланами) Мичкиз, Индили и Шубут. Первая фиксация слова «чеченец» в качестве этнонима относится к 1708 г.; оно отмечено и на карте России 1719 г. Чеченцы были известны своим соседям под различными именами: кумыки называли их «мичик» или «мишик» (по названию реки), кабардинцы - «шашан» или «чечен» (по названию селения), а грузины называли их «кисты». 9) Как
и многие другие кавказские этнонимы, русские
узнали слово «чеченец» от кабардинцев. Сами
чеченцы пользовались самоназванием «нахчи». Политические, социальные и языковые различия затрудняли взаимопонимание русских и коренных народов Кавказа, так что даже по прошествии многих лет их знания друг о друге продолжали оставаться весьма скудными. Глядя на народы Кавказа сквозь призму уклада своей собственной жизни, русские чиновники никак не могли понять, что может существовать народ без единого государственного правителя. Так, генерал-губернатору Кавказа П.С.Потемкину показалось открытием в конце XVIII в. то, что «а понеже из трех народов под названием чеченцев и кумык, никто не составляет настоящей нации, но каждое селение имеет своего владельца, свое управление, с некоторой малою отличностию» .В свою очередь, обнаруживая полное непонимание централизованного характера российского государства, хан Шемахи в 1653 г. обращался в письме к астраханскому губернатору как к «владетелю», приписывая ему тот же статус, какой был у него самого, а в 1717 г. дагестанский шамхал Адил-Гирей в письме Петру 1 называл правителя Тарки «терским князем, обретающимся под державою вашей» .Другим источником постоянного непонимания было низкое качество переводов. Коренные народы Кавказа часто имели лишь самое общее представление о содержании мирных соглашений. Мирные договоры, как и все остальные документы, сначала переводились на татарский - язык международного общения в Азии - и лишь затем на местные языки. Нехватка переводчиков была хронической проблемой, и местные чиновники часто жаловались, что «ставится поруха великая твоему государеву делу в толмачах, что послати в Шевкалы, Грузию, Тюмень, и Черкассы, и в иные земли толмачей нет» .Качество переводов страдало и из-за некомпетентности переводчиков, и еще чаще - из-за искажения реалий и фактов. Так, например, письма, написанные местными правителями к государю, как к равному им по общественному положению лицу, всегда должны были подаваться в форме прошения на имя государя. А в 1658 г. один чересчур усердный переводчик записал, что представители шубутов (одно из чеченских обществ) принесли присягу в верности «по непорочной заповеди Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, яко в святом евангелии указуется» .Часто не понимая содержания документов, которые они должны были подписать, местные правители тем не менее имели веские основания выполнять требования русских. Акт подписания договора часто сопровождался денежными выплатами и щедрыми подарками, по большей части в виде сукна и одежды. Если же казна была пуста, русские признавали это серьезной помехой для того, чтобы заставить местную знать, ожидающую раздачи подарков, поставить подпись на документах .Искажение имен и названий, неверная передача оригинала и, как следствие, неверное понимание - все это вело к глобальному взаимному непониманию между русскими и народами Кавказа. Каждая из сторон воспринимала другую сквозь призму своей собственной политической системы и культуры, приписывая ей свои собственные черты. Поэтому российская политика на Кавказе должна пониматься не только как совокупность исходящих из столицы инструкций, но и как последовательные попытки наложить на кавказские реалии русские представления и русскую терминологию. Подданые царя или его союзники? Сразу после первых контактов с коренным населением российские чиновники начинали настаивать на том, чтобы руководители местных обществ присягнули в верности царю и признали себя его подданными. В 1589 г. комендант крепости Тарки передал шамхалу кумыков следующее распоряжение Москвы: шамхалу предписывалось отправить к царю посольство и просить о том, чтобы его считали подданным царя. Так как посланные не явились, коменданту Тарки было поручено предупредить шамхала о том, что царь собирается послать против него большое войско, так как «он нашего жалованья не поискал» .Статус народа, находящегося в подчинении царю, закреплялся шертью (это тюркское слово, передающее арабское «шарт» - условие, пункт договора), документе, в котором перечислялись обязательства данного туземного народа. Этот документ подготавливался заранее и писался по-русски. Местные правители должны были предоставить своих сыновей и родственников в качестве заложников («аманатов»), поставить свои подписи под документом и, если они были мусульманами, поклясться на Коране - акт, который в глазах русских подтверждал статус народа как подданных царя .
Более высокий статус Москвы не обсуждался даже в
тех случаях, когда дело касалось христианских
народов, так что, когда в 1588 г. грузинский царь
Александр предложил российским посланникам,
состоявшим при его дворе, также принести присягу
верности от имени государя, его предложение было
отвергнуто, и он должен был безоговорочно
объявить себя «холопом государевым». Кавказские народы не разделяли эту точку зрения. Они рассматривали свои отношения с Россией как союзнические, что было закреплено в мирных договорах, предполагающих взаимные обязательства. Местные народы и властители брали на себя обязательство не нападать на русские пограничные селения и помогать русским в борьбе с их врагами, но они рассчитывали получить взамен военную поддержку в борьбе со своими собственными противниками, а также для обеспечения доступа к землям, которые они традиционно считали своими пастбищами и охотничьими заповедниками. В 1589 г. один из кабардинских владетелей Алкас, в ответ на требование русских доставить заложников и поклясться в верности, сказал: «Дожил де я до старости, и прежде всего веровали во всяком деле моему слову, а закладу есми и шертованья никому не давывал». Русские продолжали настаивать. Тогда Алкас посоветовался с приближенными и согласился заключить мир с Россией и послать близкого к нему человека в Тарки с тем условием, что русские будут платить ему, Алкасу, жалованье и позволят его людям свободно охотиться и ловить рыбу в реках, будут переправлять их через реки, а также в случае необходимости оказывать военную помощь. В глазах же русских эти соглашение выглядело так: Алкас поклялся в верности царю и подтвердил это тем, что предоставил заложника, который будет содержаться в Тарках. Неудивительно, что столь различное понимание природы этих взаимоотношений должно было в скорейшем времени привести к конфликту. И действительно, через несколько лет Алкаса обвинили в том, что он «в государево жалованье не укрепился, в чем правду дал и шерт учинил, то все порушил» .Хотя Россия настаивала на том, чтобы подчиненные народы в качестве доказательства верности царю, а также для предотвращения вооруженных нападений, присылали аманатов, это редко давало положительные результаты. Барон Р.Ф. Розен отмечал, например, что «в крайностях, чеченцы жертвуют аманатами охотно для выигрывания времени» .
И ранее, в 1714 г., когда правительству
понадобилась реалистичное описание
политической ситуации на Северном Кавказе,
уроженец Кавказа и офицер русской армии князь
Александр Бекович-Черкасский в письме Петру 1
недвусмысленно заявил, что «народ тот
[кабардинцы] вольной есть, и никому иному не
присутствует».В то же время народам Кавказа были хорошо известны вассальные отношения. В начале XIX в. Шора Ногмов, один из первых кабардинских этнографов, описал иерархические отношения горцев, являвшихся подданными кабардинцев и плативших им различного рода дань .
Но почему кабардинцы должны были считать себя
российскими подданными, если именно Россия
ежегодно выплачивала им содержание, а не они
России? Князь Бекович-Черкасский именно это имел
в виду, когда объяснял Петру 1 характер отношений
кумыков с Персией: «персияне, для опасения своего
кумыкским князьям и шевкалом будто жалованье
дают, и ежели разсудить их дело, то подобно дани, и
расход великой шаха персидского владельцам
кумыцким повсягодно бывает».
|
[предыдущий доклад] [содержание] [оставить отзыв] [следующий доклад] |
|
|