Сборник статей: Чечня и Россия: общества и государства

Георгий Дерлугьян, заместитель директора Центра международных и сравнительных исследований Северо-Западного университета, Чикаго, США.

Чеченская революция и Чеченская история

страницы  [1] [2] [3]
Развитие событий в Чечено-Ингушетии "перестроечной эпохи" до августа-сентября 1991 г. в целом повторяет общую позднесоветскую модель, единую модель распада тоталитарной системы. Но сама революция - наиболее "классическая" революция на позднесоветском-постсоветском пространст ве, восстание вооруженного народа, свергнувшего старую элиту и, тем более, последующие события: война, поразительное чеченское сопротивление, победа, попытки установления псевдоисламского режима - явления уникальные, резко выделяющие Чечню из всех постсоветских государственных образований. В данной статье я хочу показать, как в событиях, ведших к чеченской революции, и в самой этой революции переплелось общесоветское и то, что связано с уникальностью чеченской культуры и исторического опыта.

Накануне революции 1991 г. Чечено-Ингушская АССР представляла собой глубоко разделенное и при этом быстро изменявшееся общество колониального типа. Почти половина населения приходилась на город Грозный. До конца августа 1991 г. политические события в Грозном развивались тем же путем, и как и в других крупных российских городах, столицах автономий, например в Казани. С началом перестройки первыми, как и везде, появились реформаторы-коммунисты, как правило, более образованные и, в целом просвещенные, энергичные номенклатурные кадры среднего возраста. Примерно в то же время высокостатусные историки и писатели начинают поднимать вопрос о "белых страницах истории". Немногим позднее вокруг конкретной проблемы (строительства химического завода по производству ославленного перестроечной прессой лизина) формируется группа местных экологистов. В 1988 г. с новой волной общественных мобилизаций, связанных со скандалом вокруг письма Нины Андреевой и подготовкой к XIX партконференции из рядов первого поколения перестроечных активистов возникает местный Народный фронт, тут же раскалывающийся на несколько фракций. До тех пор все политические действия были сосредоточены в Грозном, отличались избеганием национальной специфики и символики и ориентировались на примеры Москвы. На базарах и площадях, правда, появлялись иногда живописные чеченские старики, проповедовавшие что-то об исламе, трагедиях и славе предков, но горожане относились к этому как к фольклорной диковинке. Никто не мог себе и близко представить такого старика на трибуне с микрофоном.

Только в начале 1989 г. прежде монолитная номенклатурная группиров ка г. Грозного, традиционно возглавляемая русскими, начала распадаться на активные фракции "ретроградов" и "просвещенных коммунистов". Возможность изменения соотношения сил и личностей внутри местной властной иерархии стала очевидной в период борьбы за выдвижения кандидатов на выборах в союзные народные депутаты. Впервые за всю советскую историю руководителем Чечено-Ингушетии стал чеченец Доку Гапурович Завгаев, что тогда расценивалось как трудная победа перестроечных сил. Используя перестроечную риторику и новые негласные тактики борьбы за власть, Завгаев и ставившие на него элементы внутри и вокруг номенклатурной сети спровоцировали весной 1990 г. первые массовые выступления за пределами Грозного, в преимущественно чеченских райцентрах против засевшей там "бюрократической мафии". Первый опыт участия сельских чеченцев в публичных политических протестах стал генеральной репетицией свержения власти в Грозном полтора года спустя, однако тогда Завгаев использовал "весенний листопад" секретарей райкомов для того, чтобы провести на ключевые позиции своих людей. В большинстве своем это оказались не только чеченцы, но и земляки Завгаева, который исходил не из каких-то идейных националисти ческих или клановых (тейповых) соображений, а просто использовал доступные ему механизмы создания личной клиентуры.

В ноябре того же 1990 г. Завгаев помог неформалам собрать в Грозном Конгресс чеченского народа и использовал его резолюцию для формального оправдания Декларации о суверенитете республики. На том же конгрессе чисто свадебным генералом избрали дотоле неизвестного Джохара Дудаева. (Завгаев позднее утверждал, что это он помог Дудаеву получить генеральское звание - товарищи из ЦК согласовывали с Грозным список офицеров-чеченцев, рекомендуемых к производству в генералы. Это вполне правдоподобно, учитывая, что в этот период Москва поощряла присвоение высоких званий выходцам из национальных меньшинств).1. Carlotta Gall and Thomas de Waal Chechnya: calamity in the Caucasus. New York, New York Universily Press, 1998. p. 81.

Летом 1991 г. Завгаев даже перехватил инициативу у своих национал-ра дикалов и, оставаясь в обойме Горбачева, на июньских выборах президента России неожиданно поддержал кандидатуру Ельцина. Такого процента голосов, как в Чечено-Ингушетии, Борис Николаевич не получил нигде, кроме своего родного Свердловска.2. Тимур Музаев и Зураб Тодуа. Новая Чечено-Ингушетия. Москва, Группа 'Панорама', май 1992 г., стр. 34. Завгаев, казалось, превзошел самого Шаймиева в политическом маневрировании. Если бы Чечня состояла из одного Грозного, события, скорее всего, далее пошли бы по татарстанскому сценарию. Завгаев правил бы по сей день, как правит Шаймиев, а о Дудаеве и Яндарбиеве мы бы периодически читали в мало понятных этнополитических мониторингах, если бы небольшая северокавказская республика вообще нас интересовала. На деле все обернулось иначе - Чечня не сходит с первых полос уже который год и именно потому что итоги путча 1991 г. и распада советской власти там оказались совсем иными, чем в Татарстане или где-либо. Поэтому постараемся разобрать то, что можно установить об эволюции чеченского общества из написанного за последние годы и понять, как специфическая чеченская история модифицировала общую модель распада советской власти.

Чеченцы в качестве самостоятельной группы появляются в XVI веке, когда удары русских армий по татарским ханствам создали вакуум власти в прикавказских степях. (Одно из наиболее распространенных заблуждений - считать чеченцев горцами. В горах живет лишь меньшинство, а большая часть чеченцев - жители некогда лесистых и степных предгорий.) Однако, чеченские племена, вышедшие на свет истории в XVI веке, происходят от несомненно очень древнего кавказского населения, обитающего в этих местах несколько тысяч лет. Современные лингвисты относят чеченский язык к нахо-дагестан ской семье. Кроме ингушского и почти исчезнувшего бацбийского, которые вместе с чеченским образуют близкородственную нахскую, или вайнахскую, группу, к этой семье относится большинство языков Дагестана. Игорь Дьяконов, известный авторитет в древней истории Ближнего Востока, считает, что к нахо-дагестанской семье относились языки царства Урарту, империи Митанни и хурритской племенной конфедерации. Хурриты и Митанни вошли в историю как государственные образования архаически феодального типа, вероятно, одними из первых в истории применившие железное оружие и боевые колесницы. Однако нет оснований, как это утверждает современная чеченская историческая мифология, считать чеченцев (равно как и лезгин или адыгов) потомками древних хурритов, даже если будет доказана гипотеза об их лингвистическом родстве. Это очень глубинное соотношение языков, которое можно обнаружить только при помощи специальных лингвистических методик.3. Климов Г.А. Введение в кавказское языкознание. Москва, 'Наука', 1986; Johanna Nichols 'Chechen', in: Rieks Smeets (ed.) The indigenous languages of the Caucasus. Delmar, NY: Caravan Books, vol. IV, pp. 1-77. Примерно на таком же уровне родственны между собой языки индоевропейской семьи: русский, английский, латынь, армянский, греческий, персидский, осетинский и большинство языков северной Индии, которые все восходят к единому языку-первопредку.

Куда интереснее и важнее предположительной связи чеченцев с древним ближневосточным народом колесниц действительная культурная общность народов Кавказа, среди которых и тюркоязычные кумыки, карачаевцы, балкарцы; и картвельские (грузиноязычные) сваны, пшавы и хевсуры; и индоевропейские таты и осетины; и адыго-абхазские и нахо-дагестанские народы. Несмотря на удивительное разнообразие кавказских языков, равное которому трудно найти где-либо еще в мире, от Дагестана до Абхазии простирается полоса в сущности единой культуры, представленной в нескольких десятках этнических вариантов.4. Арутюнов C.A., Абдушелишвили М.Г., Калоев Б.А. Народы Кавказа. Антрополо гия, лингвистика, хозяйство. Москва, Ин-т этнологии и антропологии РАН, 1994. Родство это - структурное, куда глубже и значитель нее бросающихся в глаза черкесок, кинжалов и "лезгинки" (мода на которые, кстати, распространилась только в начале XIX века, и потому едва ли прав современный чеченский живописец, изобразивший на каноническом портрете шейха Мансура в княжеской черкеске при газырях).

Популярные на Кавказе разговоры о древности наций противоречат тому, что ученые в последние годы выяснили о сложных и хаотических процессах этнообразования в негосударственных обществах. Чеченцы появились в XVI веке как группа земледельцев и скотоводов, выделившихся из значительно более древней вайнахской общности. Ближайшей причиной этого стала возможность колонизации новых сельскохозяйственных угодий в предгорьях Кавказа и долине Терека, связанная с разгромом русскими татарских ханов и ослаблением опасностей со стороны степи. До этого, начиная со скифов, волны степных кочевников, каждые несколько столетий загоняли кавказские народы в горы, которые давали защиту, но не могли прокормить много людей.

Другим фактором, способствовавшим освоению равнины и одновремен но усилившим конкуренцию за равнинные земли, стало распространение в XVI-XVIII вв. по всей Афро-Евразии новых сельскохозяйственных культур из Америки - прежде всего кукурузы, завезенной на Кавказ, видимо, через Италию и Балканы, которая оказалась в среднем втрое более продуктивной, чем древнее кавказское просо, а также помидоров, неизвестных ранее видов тыквы, фасоли, позднее табака, подсолнечника, картофеля и домашней птицы с характерным русским названием "индейка".

Неожиданное расширение продовольственной базы, наверняка, привело к значительному росту населения, хотя, к сожалению, у нас нет никаких данных об исторической демографии Кавказа. Это был далеко не мирный процесс. Большие урожаи позволяли прокормить больше людей и в случае столкновения с соседями выставить больше воинов. (Очевидно, что демографиче ский рост связан и со свержением княжеской власти во многих районах Северного Кавказа). В конкуренции за землю, где требовалось всеобщее вооружение, при отсутствии какой-либо центральной власти горцы сталкивались между собой, с остатками ногайских и крымских татар, и вскоре с русскими казаками. Побеждали те, у кого быстрее росло население и воинские навыки. В этой борьбе за распаханную степную целину и выросли чеченцы. Они сформировались из представителей нескольких народов на основе группы вайнахских кланов, объединенных задачами совместной борьбы за землю. Это далеко не первобытная общность, а этническая группа колонистов со всеми свойствами первопоселенцев: выносливостью, воинственностью, внутренним эгалитаризмом и чувством превосходства.

В исторически недавние времена (до XVI-XVII вв.) предки чеченцев были данниками кабардинских и дагестанских князей. Мы знаем в общих чертах о бурных конфликтах, приведших к свержению княжеской власти, лишь по романтизированным устным преданиям и отрывочным свидетельствам в русских архивах, что, несомненно, большая потеря для исторической социологии. Кавказ в XVI-XVIII вв., судя по всему, переживал социально-политичес кую трансформацию, которая многое помогла бы нам уяснить в происхождении Древней Греции и Рима. Чеченским общинам в борьбе за землю было необходимо мобилизовать каждого мужчину, а не полагаться на немногочисленное и дорогостоящее сословие феодальных князей и дружинников. Частное землевладение в рамках общины, всеобщее вооружение населения, клановая солидарность и постоянная конкуренция с соседними группами скотоводов и земледельцев привели к складыванию политической организации "полисного" типа (военно-гражданской крестьянской общины).

В такого рода самостоятельных общинах все свободные мужчины имели право, точнее обязывались нормами обычая и социальными представления ми, иметь оружие, боевых коней, собственное домохозяйство, а также (если представлялась возможность) домашних рабов. Воин должен был содержать себя сам, за счет фермерского домохозяйства и военной добычи, поскольку вооружение стоило очень дорого - сталь всегда импортировалась на Кавказ из Средиземноморья и через посредников из южной Германии. Социальная автономия кавказских фермеров и их способность вооружиться позволяли обходиться без родовых вождей, князей и царей, координируя отдельные единицы социальной структуры гибкими общинными и надобщинными связями. Это была подлинная воинская демократия. В чеченском обществе, за исключением деления на свободных и пленников, не было места жестким сословиям и формальным статусам. Были старики, не обладавшие никакими особыми правами, кроме силы убеждения и знания обычаев. Были выбираемые на время войн военачальники, которых уважали за личные качества, но не из-за происхождения.5. Cм. работы Я. Чеснова 'Чеченцем быть трудно', Независимая газета, 22 сентября 1994 и М. Мамакаева Чеченский тейп в период его разложения. Грозный, Государст венное книжное издательство, 1973. Не было ни сильного наследственного жречества, ни, после принятия ислама, профессиональных мусульманских улемов. Были мужчины, снискавшие себе уважение знанием религии, подобающим образом жизни и общей мудростью. В Чечне не было государства, что не означает, однако, примитивности социальных структур.

Социальная структура чеченцев и других северокавказских народов, несомненно, имеют аналогии в социальных структурах эпохи античности. Античная демократия обычно олицетворяется блестящими Афинами времен Перикла, Фидия и Сократа. Афины, однако, исключение, просуществовав шее всего несколько поколений, и блестящее в основном потому, что сохранило мощные аристократические элементы. Были еще и совершенно равноправные спартанцы (между собой, не в отношении порабощенных илотов), не видевшие нужды отличаться ни в одежде, ни в еде, ни в искусстве, ни в философии. В учебниках лишь упоминается о целом массиве аналогичных общественных образований у "демократических" варваров - галлов, фракийцев, италийцев. Все это не ступени развития и не этапы на пути от первобытного строя к феодализму, а варианты социальной организации в пределах спектра возможностей, в котором классическая античность выступает лишь крайним проявлением - многое встает на свои места, если отказаться от жестких телеологических схем эволюционизма XIX в.6. Структуры вполне феодального типа обнаруживаются уже в глубокой древности, а вольные племена, напротив, могут быть результатом разрушения и мутации феодальных форм. Во всем известной гомеровской Греции мы находим типичные феодальные образы героев типа Ахилла и Одиссея, чей аристократический статус связан с владением исключительно дорогими видами военного снаряжения - бронзовыми доспехами, колесницами и лошадьми, кораблями и фамильными цитаделями. Раскапывать могильники такого общества - радость классической археологии. В той же Греции спустя несколько веков, во времена греко-персид ских войн, мы уже встречаем зажиточных крестьян, объединившихся в гражданскую общину-полис. Основной класс полиса - демос (народ) - одновременно воины-гоплиты, вооружающиеся на свой счет значительно более массовым, чем древняя бронза, железным оружием. Исключительность классической Эллады - в том, что у древних греков воинская демократия какое-то (довольно непродолжительное) время сочеталась с высокоразвитой городской цивилизацией, покуда противоречия анархической системы не были сняты поглощением городов-государств военной империей (македонской и римской). На более простом уровне примеры взаимного перетекания феодализма и демократической общинной организации находятся в Бирме и Аравии, Афганистане и Черногории, среди берберов Северной Африки и скандинавов эпохи викингов. Среди северокавказских ученых следует особо отметить исследование адаптационных свойств горской демократии М.А. Агларова Сельская община в Нагорном Дагестане в конце XVIII-XIX в. Москва, 'Наука', 1988. См. также Еdmund Ronald Leach Political systems of Highland Burma: a study of Kachin social structure. Boston Beacon Press, 1965 Perry Anderson Passages from antiquity to feudalism. London, Verso, 1974.

В теоретическом идеале данный тип распределения публичной власти ведет к анархии, то есть обществу без главенства и иерархии. Все равны, но каждый должен стремиться выделиться, доказать в глазах коллектива свою ценность.

Отсюда социальная состязательность, выливающаяся в гимнастические игры, высокий статус меткого и мудрого слова, стремление к подвигам и историческим жестам (вплоть до совершенно бессмысленных геростратовских). В другую эпоху это будет называться джигитством. Taк чтo тeм, кто никак не может решить для себя, относиться ли к чеченской воинской традиции как к набегово-разбойничьей или же восхищаться ее проявлением в наши дни, порекомендую ближайшее сравнение со скандинавскими сагами или каким-нибудь древнейшими героями. Социальные реалии и этика такого рода просто не имеют параллелей в современном обществе; они из иного исторического измерения.

Впрочем, есть одно явное отличие между древними воинскими демократиями и чеченцами. Чеченские и адыгские демократические революции осуществлялись под знаменем ислама. Это был ислам изначального типа, возвращающий нас к аравийским пустыням и бедуинским племенам, глубоко эгалитарный воинский ислам, в котором религиозное рвение неотделимо от самопожертвования в бою. Другое существенное отличие состоит в том, что с середины XVIII в. Кавказские горы превращаются в южную границу мощной империи. Как известно, это сочетание произвело самую длительную в истории России Кавказскую войну.

События Кавказской войны описаны многократно. В течение последних десятилетий трактовка колеблется между полюсами добра и зла, "прогрессив ной роли присоединения к России" и "насильственного завоевания бюрократической империей чеченского демократического общества". Споры эти в принципе неразрешимы, поскольку являются на самом деле современной пропагандистской руганью, перенесенной в историческую науку. Не существует правильного ответа на вопрос, был ли имам Шамиль выдающимся деятелем прогрессивного национально-освободительного движения или же предателем интересов трудящихся масс горцев и реакционным мракобесом. Шамиль не был ни тем, ни другим. Это был несомненно одаренный и волевой вождь успешного восстания, который нашел в постулатах исламской религии практическую программу преодоления горской анархии и обороны края от насильственного подчинения имперскому владычеству.

Шамиль был не первым религиозным реформатором на Кавказе. За десять лет до его рождения в Чечне появился чабан по имени Ушурма, взявший себе мусульманское имя Мансур, что значит "победитель". О нем достоверно известно немного. В 1785-1791 гг. шейх Мансур возглавлял типично народное движение за установление морального порядка, против тех, кто, на его взгляд, мешал истинно исламской справедливости на земле - в их числе и деспотичная русская администрация пограничных укреплений, и, что обычно упускается из вида, свои кавказские разбойники. Характерно, что записывая народные предания о тех уже легендарных днях в середине XIX в., чеченский просветитель Лаудаев отмечал, что во времена проповеди шейха Мансура честность достигла таких невиданных высот, что потерянные кошельки привязывались на палку и оставлялись у дороги. Судя по этому сюжету, рядовые чеченцы в другое время достаточно страдали от несоблюдения моральных норм.8. Cм. работу Александра Беннигсена Шейх Мансур. Предисловие проф. В.Г. Гаджиева. Махачкала, Фонд 'Тарих', 1994.

И восстание Ушурмы - Мансура и имамат возникают прежде всего в ответ на угрозу с Севера - наступление Российской империи. В свое время именно расширение русского государства, разгром им ханств - остатков Золотой орды, освободило чеченцев от степной угрозы и дало им возможность колонизировать равнину. Теперь продолжение этого наступления грозит утратой и независимости, и плодородных равнинных земель.

Расширение европейских империй в течение XIX в. вызвало джихады - газаваты по всему племенному периметру исламского ареала, от пуштунских гор Афганистана до долины Сенегала, от Судана до Чечни и Дагестана. Но ближе всего к газавату Шамиля стоит сопротивление берберов Алжира и Марокко французской и испанской колонизациям. Параллели между Шамилем и алжирским воителем (гази) Абд-эль-Кадером были общеизвестны еще при их жизни. Несмотря на многочисленные победы в столкновениях с колониальными армиями, джихады той эпохи были подавлены индустриальной мощью новоевропейских империй, их практически неисчерпаемыми возможностями производить оружие и выставлять миллионные армии.

Российская империя стремилась к завоеванию Кавказа по двум причинам. Во-первых, престиж военно-территориальных империй зависит от регулярных побед и способности подавлять возникающее сопротивление. Неспособная справиться с внутренними врагами империя неизбежно теряла лицо и рисковала утратить власть и территорию в пользу соперников.9. То, что ельцинская Россия не развалилась даже после поражения в Чечне, и что никакое государство не спешит захватывать бывшие советские территории, наиболее наглядно показывает, насколько нормы современного мира изменились по сравнению со статусной логикой империй прошлого, и как глобальная капиталистическая экономика оперирует финансовыми и товарными потоками, а не землями и народами. Georgi М. Derluguian and Scott L. Greer (eds.) The changing geopolitics of the world-system. Westport, Connecticut: Greenwood Press (forthcoming). Это консервативные, даже архаичные, правила имперского поведения, которые во многом определяли мировую политику эпохи британско-российского соперничества на Востоке.

Во-вторых, у русского продвижения на Кавказ были и капиталистичес кие мотивы. Кавказ мыслился как мостик к богатствам Востока, к плантациям и рынкам Востока. Да и само Закавказье в проектах, например, Грибоедова должно было стать доходной колонией, подобно Британской Индии.10. Эйдельман H.Я. Быть может за хребтом Кавказа: русская литература и общественная мысль первой половины XIX в. и кавказский контекст. Москва, 'Наука', 1990. Грибоедов планировал не более и не менее как привить Российской империи колониальный капитализм, переустроив этим Россию на английский лад.

Двоякость русской политики и целей на Кавказе, олицетворяемая генералом Алексеем Ермоловым и графом Михаилом Воронцовым, обычно ускользает от наших историков, стремящихся подчеркнуть грубо насильствен ные стороны Кавказской войны. В чеченском историческом сознании фигура Ермолова обозначает полюс зла. Как ни странно, ни Сталин, ни Берия, ни, тем более, Ельцин такой ненависти не вызывают, хотя их действия далеко превосходят по масштабу показательную экзекуцию аула Дада-Юрт в сентябре 1819 г. Доказывать чеченцам, что Ермолов был друг и объект восхищения декабристов и Пушкина, было бы столь же бесполезно и бестактно, как разъяснять русскому интеллигенту, что Чингисхан - гордость монгольского народа. Историческая память строится по собственной логике, которую мы здесь не затрагиваем. Скажу лишь, что Ермолов, при любом к нему отношении, - фигура эпическая. (Можете ли Вы вообразить эпическую песню о Ельцине, Куликове или Березовском, чьи регулярные появления на телеэкране превращаются в самопародию, не говоря уже о социально-формирующей функции Щендеровича и сатирической программы "Куклы"?)

Ермоловский культ среди российской публики тех лет строился на тех же принципах, что и культ Лебедя сегодня - суровый, но честный и знающий дело герой войны, чья показная простота (и даже просто хамство) противостоят двуличию и суетности придворно-бюрократической тусовки (применим современный термин, вполне адекватный реалиям пушкинских времен). Демонстративно пренебрегая этикетом, Ермолов мог написать персидскому вельможе: "Да и зачем нам с Вами встречаться? Чтоб выслушать Вашу очередную ложь?" Как и Лебедь, Ермолов верил, что долг солдата - пролить кровь малую, дабы предотвратить кровь большую. Лебедя, к счастью, судьба бережет от соблазна стать отечественным Пиночетом или новейшим Ермоловым. Его же предшественника подвела именно склонность к решительным жестам.

Ермолов осуществлял первую в истории регулярную контрпартизанскую стратегию, разработанную его начальником штаба генералом Вельяминовым. План предусматривал перенос основного удара с неуловимого противника на поддерживающее его население. Применение регулярной армии против населения неизбежно ведет к геноциду. Между прочим, изобретение концлагеря принадлежит не фашистам, а либеральным англичанам, которые таким образом боролись с бурскими партизанами в Южной Африке. Как и британские джентльмены, Ермолов, несомненно, был аристократическим расистом, покровительно-снисходительно относящимся к "азиатам" и искренне верящим в свое "бремя белого человека". Все это и погубило Ермолова, а с ним и политику России на Кавказе. Результаты карательных экспедиций в предполагаемые районы бандитской активности ошеломляли даже самого кавказско го наместника. Вместо того, чтобы рационально смириться перед лицом подавляющего превосходства регулярных войск, кавказцы, в том числе женщины и дети, шли на героическое самоубийство. Многие из ермоловских офицеров, получившие типичное для той эпохи классическое образование, прямо сравнивали самопожертвование горцев с античными доблестями. Ермолов не понял (точнее, отказался понимать), что его тотальная война создала морально безвыходное положение. Горцы вовсе не были фанатиками, безразличными к жизни, но от них требовали того, что принуждало к бесчестию, после которого достойная жизнь была бы невозможна. Ермолов оказался пленником собственного "львиного" образа. После одиннадцатилетней безуспешной ("вот-вот" обещавшей завершиться) военной кампании, Ермолов был отозван и провел остаток жизни, ворча по поводу действий своих преемников. Кавказ, между тем, заслужил среди русских офицеров дурную славу места, где губились самые блестящие карьеры.

Завоевание Кавказа, в конце концов, обеспечил граф Воронцов, личность во многом противоположная Ермолову. Вельможа, выросший в Лондоне и предпочитавший писать по-английски, завел в Тифлисе гимназии и курсы благородных девиц, разрешил праздновать язычески бурный карнавал тбилисоба, мостил улицы, ремонтировал дорогие для грузин руины, поощрял европейские костюмы, устраивал за свой счет балы. Делал он все это, предварительно добившись от царя особых полномочий, позволявших наместнику распоряжаться всеми военными и гражданскими чинами на Кавказе и докладывать напрямую императору, минуя петербургскую бюрократию. Воронцов социально и культурою привязал кавказские элиты к империи и европейству, зачастую действуя больше через жен и детей, нежели самих горских князей, связанных обычаем и стародавней гордостью. Удалось воспитать русским офицером даже одного из сыновей Шамиля (его против собственной воли потом пришлось отправить из кадетского корпуса в горы к отцу в обмен на захваченных в заложницы княжен Чавчавадзе).

страницы  [1] [2] [3]

[предыдущий доклад]  [содержание]  [оставить отзыв]  [следующий доклад]