Георгий Дерлугьян,
заместитель директора Центра международных и
сравнительных исследований Северо-Западного
университета, Чикаго, США. |
Но в Чечне Воронцова постигла полная
неудача - не с кем было иметь дела. В стране
анархических чеченских тейпов не нашлось вождей,
пригласив которых ко двору, можно было надеяться
установить контроль над всем горским обществом.
Чеченцев, вольные общества Нагорного Дагестана и
демократические племена Причерноморской
Черкессии спустя полвека изнурительных войн
русским армиям пришлось завоевывать
по-ермоловски. Последовавшее выселение горцев (мухаджирство) подстегивалось паникой после их военного поражения в 1859-1864 гг. и вполне сознательными действиями русского командования, желавшего массового отъезда "несмирных" подданных, нежелавших жить в подданстве. По разным оценкам из Дагестана, Чечни, Черкесии и Абхазии выехало до миллиона человек. От этих беженцев мухаджиров ведут свое происхождение целые села кавказцев в Турции, Сирии и Иордании. Чеченцев выехало много, но все же куда меньше, чем черкесов (адыгов) и абхазов. В результате ухода шапсугов, абаздехов, убыхов и других племенных образований причерноморской Черкесии, чеченцы остались самым большим северокавказским народом. Победа России и поражение имамата, несомненно, переживалось как глубокая травма и дезориентация. Вслед за сдачей Шамиля в плен часть его наместников (наибов) и сельских старост получила посты в русской администрации - так, хоть какая-то "туземная" власть. Именно они, по всей видимости, побудили русское начальство в 1864 г. выслать под Вологду молодого мистика шейха Кунта-Хаджи Кишиева, проповедника нового исламского течения - кадырий. Иначе трудно понять. зачем понадобилось хитроумному и знающему Кавказ Лорис-Меликову подвергать репрессиям пропагандиста ранее неизвестной в Чечне ветви суфизма, которая проповедовала смирение, ненасилие, любовь к ближнему, внутреннее самоусовершенствование и прочие добродетели, которые обычно приписываются христианству или даже буддизму, но никак не, якобы неизменно - воинственному, исламу.
Репрессии сделали кунтахаджинцев народными
героями, а их секту - второй, а возможно и
первой, по численности среди чеченцев и ингушей.
Как и всякое новое религиозное движение,
кунтахаджинство пугало и русскую администрацию
тех лет, и традиционных чеченских авторитетов
своей иррациональной энергией, харизматическим
лидерством, и таким характерным кадирийским
ритуалом, как "громкий зикр" - экстатический
ритуальный танец, который в наши дни снимали все
журналисты, попадавшие на чеченские митинги.
Образованные чеченцы до самой революции 1991 г.
стеснялись этих шумных проявлений народной
религиозности, покуда их не вывел на центральную
площадь Грозного сам Дудаев. Кунтахаджинский
зикр стал для Чечни тем же механизмом
мобилизации национального протеста, каким в
Прибалтике было хоровое пение. В 1890-е годы окрестности Грозного превращаются в один из самых ранних центров нефтедобычи. Бывший русский форт быстро вырос в перенаселенный, чисто русский индустриальный анклав посреди никак с ним не связанных чеченских сел. Грозный тех лет был непривлекательным городком, сочетавшим провинциальную захолустность с обычными противоречиями быстрой индустриализации. В 1905 и в 1917 гг. в силу этого он становится центром социалистической агитации. Во время Гражданской войны здесь складывается странный союз чеченских исламистов и северокавказских большевиков против белогвардейцев. Хуже всех оказалось положение новых чеченских либералов, которых ненавидели как красные, так и белые, а исламски настроенные соотечественники подозревали в измене старинным ценностям ислама. Чеченские партизаны сыграли, вполне возможно, еще большую роль в победе большевиков, чем татарские и башкирские отряды. В разгар наступления 1919 г. на Москву Деникину пришлось снимать боевые части с фронта, чтобы обезопасить от чеченцев казачьи станицы. Советская власть была вынуждена одной рукой вознаграждать своих горских союзников, а другой - подавлять их. Созданная в
1922 г. горская автономия фактически оставалась
под режимом военной оккупации и надзором ОГПУ.
Конечно, трудно было найти в чеченском обществе
людей, которые бы поставили преданность
новоявленной тоталитарной бюрократии выше своих
этнических корней и родственных связей. В то же
время мало кто обращает внимание на то, что
значительная часть чеченцев готова была принять
советскую власть на идейном уровне. Социализм
оказался глубоко привлекательным для чеченского
сознания и даже совместился с ценностями
ислама - конечно, речь идет о чеченском
понимании идей Маркса и Мухаммеда. Коллективизация спровоцировала новую волну чеченского сопротивле ния, которое происходило уже во вполне советских формах. Люди писали жалобы в Москву и письма в газеты, ездили искать управы на грозненский ОГПУ к Сталину и Орджоникидзе. Доведенные репрессиями до отчаяния отдельные чеченские комсомольцы и совработники прибегают к традиционным формам личной мести и абречества. В ответ на сопротивление, тоталитарная машина террора совершает, в сущности, иррациональную ошибку. В 1930-е годы была уничтожена практически вся созданная советской властью новая элита чеченских выдвиженцев. Это сделало косвенное управление республикой практически невозможным. И тем не менее, исламистское сопротивление так и не возродилось в те годы. Это указывает на то, что в чеченском обществе произошли очень важные сдвиги в ценностных установках и мировоззрении. Чеченцы хотели стать советской национальностью, только без террора ОГПУ-НКВД. Ислам начнет возвращаться в чеченскую политику не ранее, чем когда полностью рухнет СССР и идеи социализма и когда вновь потребуется идеология, способная дисциплинировать людей и дать им целостное мировоззре ние. И даже тогда Джохар Дудаев будет сочинять собственные планы социализма, "не извращенного крохоборами",
один из основателей вайнахской демократической
партии совершенно светский и романтический
националист Лема Усманов будет доказывать, что
основное зеленое поле нового чеченского флага
было призвано символизировать плодородие родной
земли, а не ислам, чеченский боевой гимн
"Свобода или смерть!" окажется переводом
кубинского "iPa^tria о Muerte!" с добавлением "Аллах
акбар", и даже выросший в сельской
мусульманской среде Шамиль Басаев будет строить
свой образ скорее с Че Гевары, чем со своего
исторического тезки. Более того, несмотря на оскорбления и жертвы 1930-х годов, значитель ное число чеченцев в 1941-1942 гг. пошло воевать в Красную армию (как предыдущее поколение пошло служить в Дикую дивизию) и сражались геройски. Данные о количестве чеченцев, воевавших в горах против советской власти и присоединившихся к частям Вермахта, следует воспринимать скептически, поскольку исходят они от той самой советской организации, которая специализировалась в массовом выявлении иностранных агентов, хотя в тех условиях такого рода сопротивление советской системе, несомненно, имело место. Как бы то ни было, официальное оправдание высылки чеченцев и ингушей наверняка не соответствует реальности угрозы восстания в тылу Красной армии. Соображения Берии и Сталина навсегда останутся нам неизвестны, потому что, естественно, они не отложились ни в архивных документах, ни в воспоминаниях их подчиненных. Никакой объективной логики в решении о высылке чеченцев и ингушей не просматривается, возможно, ее вовсе не было. Но скорее всего здесь мы сталкиваемся либо со сталинским параноидальным пониманием управления многонациональной державой и обеспечением контроля над стратегическими ресурсами (нефтью), либо с какими-то бериевски ми махинациями по укреплению его личной власти на Кавказе. Сталин, в отличие от старых марксистов, не сомневался в объективном существовании национальных чувств и верил в безграничные возможности вождей творить историю, как ученый господствует над лабораторным экспериментом. Убирая целые народы, Сталин просто ликвидировал последствия бесперспектив ных с его точки зрения экспериментов. Повторяю, это не более, чем попытка реконструкции хода сталинских мыслей. В феврале 1944 г. 387 тыс. чеченцев и 91 тыс. ингушей были депортиро ваны со своей родины. Не
менее четверти погибло, что означает потери
буквально в каждой семье. Около трети живущих
сегодня чеченцев прошло через лишения и
чудовищные несправедливости ссылки. Период ссылки имел глубоко противоречивые последствия для вайнахского национального самосознания. С одной стороны, в экстремальных условиях противостояния народа репрессивному режиму укрепились традиционные институты социальной солидарности - семья, клан, землячество, суфийские братства, нормы боевой взаимовыручки и геройского самопожерт вования. С другой стороны возникли совершенно новые представления - депортация служила в глазах чеченцев доказательством, что они страдают как единая чеченская нация, отмеченная трагической избранностью. Им также пришлось овладеть русским языком и навыками советской городской среды, научиться жить бок о бок с другими национальностями СССР. Поразительно, что события 1944 г. не отложились в чеченском историческом сознании как злодеяния русских (сравните отношение армян к геноциду 1915 г.) или, скажем, грузин - Джугашвили, Берия и Гвишиани. Многие чеченцы, вспоминая февраль 1944 г., непременно упомянут о легендарном русском солдате, который отказался убивать безоружных людей и сам был застрелен энкавэдэшником, или о раскулаченном казаке в казахстанской ссылке, поделившемся с чеченцами шубой или коровой. Эти эпические рассказы играют роль важнейшего психологического компенсатора в чеченском массовом сознании, позволяя разделять русских на плохих и хороших, а, следовательно, и продолжать жить рядом с ними. Без этого нельзя понять, как десятки солдатских матерей в период недавней войны скитались по чеченским домам и порой-таки вызволяли своих сыновей - мыслимо ли такое с азербайджанскими матерями в Карабахе или с грузинскими в Абхазии? В 1957 г. Хрущев восстановил Чечено-Ингушскую республику с административным центром в практически русском городе Грозном и согласился на возвращение чеченцев и ингушей, которые и без разрешения группами и в одиночку пробивались к себе на родину. Между прочим, Грозный/Джохар -гала - вероятно, единственный город в мире, где сегодня есть площадь имени Н.С. Хрущева (есть, кстати, и проспект М.С. Горбачева). Возвращение коренного населения, прошедшего за 13 лет ссылки ускоренную школу советской пролетаризации, породило в восстановленной Чечено-Ингушетии серьезные проблемы. Появление в течение двух лет 340 тыс. человек, в том числе 120 тыс. работоспособного возраста, перегрузило экономическую и социальную сферу автономной республики. Высокая рождаемость среди чеченцев, особенно сельских, которая характерна для народов, понесших огромные людские потери, продолжала опережать довольно скромные капвложения Москвы в Чечено-Ингушетию. В то же самое время формирование современной структуры потребления, усугубленное колхозами малоземелье и разрушение традиционных форм сельского хозяйства привели к структурной безработице, охватившей от трети до половины населения.
По официальной советской статистике Чечено-Ингушетия оказывалась беднейшей территорией в составе РСФСР. То, что это на деле не совсем так, мог увидеть любой, кто побывал в чеченских аулах тех лет. Конечно, часть видимости зажиточности следует отнести к кавказскому стремлению не утерять лицо. Значительное число чеченцев, несомненно, испытывало отчаянную бедность и недостаток профессиональных возможностей. Тем не менее, приученный к выживанию в суровых условиях и предприимчивый чеченский народ выработал механизмы компенсации в тех областях, где государство не справлялось и не обещало серьезного улучшения. Один из них - традицион ные для Кавказа большесемейные домохозяйства, позволяющие коопериро ваться нескольким поколениям относительно дальних родственников. Видимо, этим следует объяснить удивительный факт предотвращения голода в годы недавней войны и после нее. Другой главный механизм экономического жизнеобеспечения чеченского общества - трудовое отходничество. Как минимум 20 тыс. мужчин ежегодно уходило из Чечено-Ингушетии на "шабашку" в Россию, Сибирь и Казахстан. Уход на заработки был также одним из основных источников и мотиваций возникновения чеченской организованной преступности в России. Шабашничество служит в нынешнем чеченском и, шире, в кавказском обществе центральной моделью социальной организации, которая может легко приспосабливаться к другим целям и условиям. По моим наблюдениям и опросам, в 1994-1996 гг. партизанские отряды создавались именно как бригады шабашников - стихийно организованные группы, объединенные общей целью и добровольно делегирующие власть авторитетному, бывалому человеку. В такой группе пригодятся
любые типы социальной солидарности -
родственные, возрастные, дружеские, соседские,
тейповые земляческие, религиозные. Поэтому при
желании в чеченских отрядах можно увидеть и
тейповые признаки, но тогда придется
проигнорировать все остальные. Война - особый
вид трудовой деятельности, и наверное, не
случайно, что другая эффективная армия на
Кавказе возникла в Карабахе, где также живут
привыкшие к советской шабашке патриархальные
горцы, культура и сознание которых сочетают
современные технические навыки и глубоко
крестьянские этнические традиции. Кавказская культура ставит мужчину в жесткие рамки социального стереотипа поведения. В юности позволительно быть "джигитом", но довольно скоро надо обзаводиться семьей и домом и продолжать доказывать себя в качестве хозяина и отца перед семьей, соседями, родственниками и памятью предков. Корень большинства проблем Северного Кавказа в последние го ды кроется в утрате обществом механизмов воздействия на молодых "джигитов", которые, с одной стороны, лишились экономической возможности обзавестись полноценной семьей и всеми связанными с этим социальными обязательствами, а с другой стороны, лишились и мужских ролей, предлагав шихся советским образованием и образом жизни. Проще говоря, в нынешнем "беспределе" молодому чеченцу не стать ни летчиком, ни отцом-кормиль цем большой семьи. Идеально-нормативный кавказец (что, увы, далеко не всегда относится к кавказским люмпенам в городах России) всегда подтянут, собран, потому что всегда ощущает себя под прицелом оценивающих взглядов, мужских и женских - а настоящий ли он кавказец? Благородный ли он мужчина? Хороший ли хозяин? Поэтому сохранивший традиционные представления кавказец не запьет от бедности, а пойдет добывать средства на строительство дома - тяжким трудом на стройке, хитроумной торговлей, наконец, разбоем. С начала 1990-х годов чеченская мафия превратилась в феномен новой массовой культуры России и обросла всеми характерными легендами, присущими ранее американскому городскому фольклору 1920-х годов. Действитель но, реальная траектория чеченских группировок в Москве и других городах повторяет опыт сицилийских эмигрантов в США. Молодые парни, попавшие из патриархальной деревни в огромный город, не имея преимуществ образования, денег и городских навыков, возобновили и переиначили в новой обстановке традиционные институты клановой солидарности и воинского поведения, что позволило им выбить себе нишу во враждебной или безразличной к ним социальной среде. В отличие от азербайджанцев и грузин, чеченцы не могли привезти в Москву прибыльных товаров со своей родины. Такого рода молодым немногочисленным чеченским мигрантам оставалось рассчитывать только на самих себя и на показное насилие. Выработанное в годы депортации презрение к советской законности здесь смешивалось с традиционными кодексами поведения, результатом чего оказалась одна из самых эффективных криминальных сетей современной России (организацией это неустойчи вое явление назвать трудно). Надо особо подчеркнуть, что военные опасности, в которых формировался в течение столетий чеченский народ, закрепили культурные ожидания рождения большого числа мальчиков. После возвращения из ссылки в чеченских семьях рождалось много детей. Людские потери депортации были компенсированы высокой рождаемостью в течение одного десятилетия. В период между 1957 г. и революцией 1991 г. общая численность чеченцев более чем удвоилась, с немногим более 400 тыс. до миллиона человек. Это означает,
что среди чеченцев более половины составляла
молодежь. К 1980-м годам создалась гигантская
разница в демографической структуре между
чеченцами и русскими. (Впрочем, это у русских в
послевоенный период резко снизилась
рождаемость, с четырех-шести детей на семью в
начале века до одного-двух). В крестьянской семье дети довольно рано становятся рабочей силой, а у всех горцев мира мальчишки еще и защитники. В современной городской среде дети - гораздо более долгосрочная, крайне трудоемкая и дорогостоя щая инвестиция. Урбанизация и пролетаризация (переход семьи на доход исключительно в виде зарплаты, без подсобного хозяйства) неизбежно приводят к снижению рождаемости. Соответственно меняются и социальные представления (сколько детей достаточно для семьи), но это происходит с запозданием в поколение. Именно этот демографический переход происходил среди чеченцев в 1960-1980-е гг. Их численность быстро росла, представления о нормах потребления и жизненного уровня уже стали или становились современными советскими (т.е. дом должен быть кирпичным, с газом, водой и светом), а год от года снижавшая темпы роста экономика СССР не успевала создавать приемлемо оплачиваемые рабочие места для молодых чеченцев. Они и станут основным "социальным динамитом" революции и бойцами войны за независимость. К объективным демографическим и социально-экономическим проблемам следует добавить глубокие психологические переживания, связанные с геноцидом, и продолжающееся административ ное унижение. О чеченской "пассионарности" написано очень много и зачастую крайне замысловато. К объяснению необыкновенно высокого и порой болезненного уровня национального самосознания среди чеченцев в последние годы постоянно привлекается ислам, что, на мой взгляд, совершенно излишне. Мы имеем дело в данном случае с сочетанием двух социально-психологических комплексов - состязательности, особенно ярко выраженной в эгалитарной чеченской культуре, и синдрома нации, пережившей геноцид. Синдром геноцида хорошо известен на примере израильтян и армян. Как правило, поколение, непосредственно перенесшее чудовищную травму, переживает ее внутренне и остается безмолвным. Лишь спустя некоторое время память о геноциде превращается в центральный комплекс национального сознания, и тогда как будто прорывается плотина. Люди испытывают жгучую потребность сделать свои мысли и переживания публичными, создать символиче ские и материальные механизмы защиты, и в этот момент никакие средства и планы не могут показаться чрезмерными для обеспечения выживания и безопасности национального коллектива. Должно пройти время и произойти какие-то события, приносящие символический катарсис, ритуально очищающие массовое сознание от преследующих его кошмаров, прежде чем произойдет нормализация национальной культуры. И в случаях Армении и Израиля процесс переживания памяти о геноциде, увы, включил в себя фазу войны с имеющими лишь опосредованное отношение к геноциду соседями. Чечня сегодня проходит тот же путь, и это во многом вина властей брежневского периода, подавляющих попытки публичного переживания травм депортации. Советские власти отказались предоставить какую-либо моральную или финансовую компенсацию за депортацию и даже запретили упоминать сам ее факт, опасаясь, что чеченцы с таким оружием в руках потребуют себе слишком многого. До 1988 г. партийно-государственная структура Чечено-Ингуш ской АССР находилась под контролем восходящей еще к сталинскому периоду сети бюрократического патронажа, в которой господствовали русские. Периодические массовые протесты чеченцев и ингушей, сохранение в республике непроницаемых для КГБ и других органов советского государства религиозных и родственных сфер жизни коренного населения использовались грозненской номенклатурой для оправдания своего правления "неблагонадеж ной" автономной республикой в нарушение даже обычных норм советской национальной политики. К примеру, в соседнем Дагестане продолжали действовать десятки мечетей. В Чечено-Ингушетии мечети были разрушены в период депортации, и восстанавливать их уже не разрешалось. На руководящих позициях в Грозном и даже в районах не соблюдались пропорции национального представительства кадров. Об этом немало чеченских и
ингушских партийцев с героической наивностью и
страстью пытались сообщить в московский ЦК. Так
появились первые диссиденты. По всей видимости, положение в Чечено-Ингушской АССР объяснялось скорее нежеланием местной русской номенклатуры делиться местами с напористыми и действующими в земляческих и семейных связках нацкадрами, чем особым недоверием советских властей к чеченцам (многие из которых успешно добивались положения за пределами своей родины). Прописка в Грозном была ограничена, как и в большинстве крупных городов СССР. Москва же предпочитала не вмешиваться в дела национальных автономий, как стало обычно в годы брежневского правления. Из всего этого у чеченцев, как у многих советских евреев, складывалось болезненно двойственное представление о государстве, в котором им выпало жить Им очень хотелось быть признанными полноправными гражданами и слиться с этой властью. Среди чеченцев, как ни удивительно, есть свои не просто коммунисты (вспомним Сажи Умалатову), но и настоящие сталинисты! В то же время, любую бюрократическую несправедливость чеченцы были склонны считать проявлением националь ного гнета, тайным преследованием их народа. По моему убеждению, главную причину национальной революции 1991 г. следует искать в социальных, культурных и административных проблемах и барьерах, которые возникли при быстром перемещении чеченского населения после ссылки из национальной сельской местности в советскую городскую среду. То же самое относится, кстати, и к борьбе ингушей за место в городе, который был к ним ближе всего - Орджоникидзе (Владикавказ). В обоих городах существовало достаточно устоявшееся население, которое относилось к наплыву "деревенщины" с обычным городским пренебрежением. Старая промышленность Грозного, как и Орджоникидзе, росла медленно и не справлялась с высоким естественным приростом и миграцией сельского населения. Оборона города от деревни в этих условиях неизбежно перерастала в национально-статусные противоречия, которые приобретали концентрированную форму в политических действиях городских правящих групп. Безусловно, можно найти множество исключений на личном уровне. В то же время, не было человека, не сталкивавшегося с бытовыми предрассуд ками и бюрократическим произволом с расистским оттенком. Местные власти изо всех сил старались "удержать обстановку" и заодно свои позиции. Доходило до полного гротеска. По просьбе грозненского обкома историк Виталий Виноградов, неплохо образованный, вальяжный научный сотрудник еще сталинского профессорского закала, взялся доказать, что чеченцы добровольно присоединились к России и возглавить официальные торжества по поводу этого невероятного события. Позднее это оправдывалось поручением самого Суслова, озабоченного идеологической ситуацией в автономной республике, откуда в Москву постоянно шли жалобы.
Но виноградовское рвение было совершенно
местного происхождения. Новая интерпретация
чеченской истории была превращена в тест на
лояльность (или на оппортунизм). Те, кто проявляли
несогласие или сомнение, подвергались обычным
партийно-административным методам воздействия,
которые ломали профессиональ ные карьеры. В
условиях провинциального Грозного, откуда
большинству местных интеллигентов было попросту
некуда деваться, профессор Виноградов
фактически получил право распоряжаться доступом
в культурно-интел лектуальные круги. С
наступлением гласности, перевернувшей прежнюю
систему идеологических координат, знаковая
фигура Виноградова превратилась в совершенно
конкретную мишень и тем самым - мощный
катализатор независимой общественной
активности. О политической канве чеченской революции писали много и крайне противоречиво. Как всегда, ключевые участники событий (Зелимхан Яндарбиев, Юсуп Сосламбеков, Руслан Хасбулатов) строили свои мемуары сообразно собственной политической необходимости; журналисты и публицисты были склонны сводить все события к вульгарной интриге
либо писать выспренно иносказательно;
политологи новой постсоветской волны увлекались
замысловатыми терминами и концепциями, нередко
плохо переведенными с английского языка;
историки же отказывались увидеть подлинную
революцию в событиях, происходящих в центре
провинциального советского города, где все
действующие лица были как будто хорошо знакомые
посредственные персонажи из обыденной советской
жизни. Однако, на то и революция - невероятные
дни, во время которых заурядные люди творят
весьма незаурядные дела. Еще больше замутили
картину всевозможные расследования и
депутатские запросы, с наивной буквальностью
воспринявшие поэтическую метафору - если
солнце всходит, то это кем-то тайно проплачено. Насколько это было возможно сделать по опубликованным источникам, первыми последовательность событий лета-осени 1991 г. в Грозном восстановили Кристофер Панико и Джон Данлоп. Ближе всего к реконструкции
событий на сегодня подошли Карлотта Голл и Томас
де Вал, опросившие многих из участников.
Предстающая перед нами картина падения
советской власти в Чечне и проще, и в тоже время,
гораздо хаотичнее, чем обычно представляется.
Как в любой революции, между 19 августа и началом
ноября 1991 г. происходил стихийный процесс
борьбы за государственную власть, в котором
важную роль играли массы рядового населения,
случайность и непрофессио нальные политические
лидеры, отстранявшие от власти прежних
профессионалов. Как и все революции, чеченская
началась совершенно неожиданно (вспомним
хрестоматийный пример Ленина, в январе 1917 г.
вздыхавшего перед молодыми социалистами
Швейцарии, что его поколению не дожить до
следующей революции). За три месяца до своего
свержения Доку Завгаев, полный восточного
радушия и притворства, признавал перед
московскими журналистами, что демократизация в
его владениях действительно идет постепенно,
"зато посмотрите, какая мирная, какая прекрасная
наша родная Чечено-Ингушетия!". Вайнахская демократическая партия (ВДП), созданная в 1989-1990 гг. учителем и поэтом Зелимханом Яндарбиевым, малоизвестным молодым журналистом Мовлади Удуговым и другими столь же невлиятельными, но активными личностями, имела (или так утверждалось) отделения практически во всех селах. Однако ВДП почему-то почти не проявилась ни в революции, ни после. То же самое касается и Партии Исламского пути Бислана Гантамиро ва, роль которой сводилась к вооруженной охране своего вождя. До августа 1991 г. предсказания конца коммунистического режима и грядущего освобождения Чечни от имперского ига носили сугубо риторический характер, и к такого рода заявлениям все привыкли. Простых чеченцев куда больше занимал рост цен, развернувшаяся в республике номенклатурная приватизация, и внезапное закрытие обычных летних маршрутов шабашников в Казахстан и Россию. Ничего за пределами обычного не произошло и 19 августа 1991 г., когда первый секретарь Чечено-Ингушского рескома Доку Завгаев уехал в Москву представлять республику в Ново-Огаревском союзном договоре. Завгаев старался быть как все, что на тот момент означало: как Назарбаев - ни радикал, ни реакционер, а мудрый отец своего народа. Эта публичная роль Доку Гапуровичу решительно не удавалась. Его народу требовался лидер поярче. В период ГКЧП Завгаев попросту прятался и выжидал где-то в Москве. В самом Грозном лишь несколько десятков местных демократов и "националов" собирались на одной из площадей, движимые не столько чувством протеста, сколько желанием почувствовать поддержку другу друга, убедиться, что они еще живы и находятся на свободе. Грозненская милиция и КГБ, не получившие инструкций из Москвы, на всякий случай предупредили демонстран тов "не обострять". Яндарбиева как личность известную забрали, но тут же отпустили. Странная
нерешительность властей озадачивала и внушала
надежду. Из Москвы тем временем доходили
противоречивые сигналы. В народной чеченской и ингушской среде ГКЧП воспринимался как непосредственная угроза нового выселения - ведь на президентских выборах июня 1991 г. Ельцин получил в Чечне около 77%, а в ингушских сельских районах и все 90%, поскольку ингуши свято верили, что Ельцин и Старовойтова вернут им Пригородный район. Это выглядит наивно, однако в случае людей, перенесших выселение, к их преувеличенной оценке своего места в драме ГКЧП следует относиться всерьез. Очевидно многие революционные мобилизации в истории начинались с дней великого страха и неуверенности в будущем, порождавшими горячее желание и готовность идти на жертвы и чрезвычайные действия, чтобы предотвратить чудовищную угрозу. |
[предыдущий доклад] [содержание] [оставить отзыв] [следующий доклад] |
|
|