| |
Моё мнение о выставке
Сергей Ковалев
Все приведённые выше подробнейшие рассуждения совершенно не отвечают, однако, на коренной вопрос вашей сегодняшней дискусии, дорогие дузья. А нужно ли было музею им. Сахарова организовывать выставку «Запретное искусство»? Имел право - несомненно. Так же несомненно, что не просто мог, но даже и должен был выработать и заявить собственную точку зрения на проблему, лёгшую в основу разногласий, возникших среди создателей и знатоков современного изобразительного искусства, в том числе тех, кто правомочен решать, какие работы повесить в ту или иную экспозицию, а какие нет. И эта необходимость заявить свою позицию тоже представляется мне сама собой разумеющейся, если есть уверенность, или даже только серьёзно обоснованное подозрение, что кем-то стесняется свобода творчества. (Ну, очевидно же, например, как реагировали на знаменитую «бульдозерную выставку» 1974г. те диссиденты, которые никакого отношения к искусству не имели). Но, разумеется, публикуемая нами, как фондом или музеем, позиция может быть только исключительно правовой, не затрагивающей профессиональнх разногласий в сфере искусства. Раз уж я упомянул выставку 74-го года, замечу, сугубо предварительно, что никому из нас и в голову не пришло бы тогда участвовать в её организации. Уверен, что Инициативная Группа не заявила бы себя её соорганизатором, если бы и предложили. И Андрей Дмитриевич не стал бы этого делать. Да большинство из нас ничего и не знали о её подготовке. Да художники и не хотели этого, и правильно делали.
Вообще, вопросы права, а не искусства, имеют в разгоревшемся, я бы даже сказал, разожжённом конфликте, в новых нападках на музей, не просто определяющее - единственное значение. И тут я целиком на стороне музея. Конечно, я без колебаний подписал бы достойное и точное Заявление правления фонда, будь я в Москве, или будь я об этом запрошен. Именно потому, что атака Чаплина и клаки с полной очевидностью посягает на несомненное право, я так подробно (излишне подробно, конечно, но это и результат спешки, и стремление к убедительности; извините) рассматривал методы, тайные и заявляемые мотивы наших оппонентов. Но это соображения ПОСЛЕ того, как выствка состоялась. Это ведь не ответ на вопрос, должна ли она была состояться именно В МУЗЕЕ. Иными словами, музей имел право и мог провести эту выставку, имел даже для этого побудительные причины, но имел право провести и решил провести, согласитесь, всё же разные вещи. Если бы кто-то пожелал в некоторый момент осуществить сразу все свои права, он немедленно превратился бы в буриданова осла. Так правильно ли, всё-таки, поступил музей, воспользовавшись своим правом? Верное ли, полезное ли, корректное ли это было решение? Повторяю, речь не о сегодняшнем споре, а о вчерашнем решении.
Вообще говоря, и в идее о необходимости такой выставки, и в организации её, вопросы права также имеют весьма важное значение, но на этот раз далеко не единственное. И их разрешение требует вовсе не только некоторой правовой компетенции, беспристрастности, развитого чувства справедливости. Казалось бы, с правом в этой ситуации дело обстоит совсем просто - в цивилизованном правовом государстве вовсе не должно быть, категорически не должно быть, никакого запретного искусства. Но вот тут и начинается: автор вправе изображать, что он хочет и как он хочет, видеть так, как он видит и предлагать результат своих творческих усилий кому он пожелает; зритель вправе принимать или отвергать то, что ему предлагают, восхищаться, негодовать, осмеивать, зевать, не замечать или просто не ходить смотреть; редактор, галерист, издатель, искусствовед, коллекционер, соответствующие комиссии, размещающие произведения искусства в каких-то экспозициях, престижных или не очень, вправе принимать или отвергать экспонаты, оценивать, рекомендовать их на те выставки, которые сочтут подходящими, или никуда, издавать рукописи, или возвращать их автору. Вы хотите лишить их этого права? Тогда наступит хаос и вы никогда, кроме как по редкой случайности, не увидите ничего, достойного внимания.
Скажите мне, в этой сложной цепи взаимоотношений, где бесспорное, естественное место для нашего музея? Я его не вижу.
Т.е. если есть неоспоримые свидетельства того, что какие-то работы и авторы отвергнуты, лишены зрителя, по причинам, лежащим вне искусства, особенно политическим, то это событие несомненно должно привлекать внимание нашего музея, вызывать его озабоченность и какую-то форму реакции.
Но даже такие обстоятельства сами по себе вовсе не есть повод для непременной организации музеем такой выставки. Мотивы моей позиции очень простые: никто из нас не ценитель и не знаток современного искусства. Даже, кажется, и не любитель, я, во всяком случае. Что стоит моё участие в организации выставки экспонатов этого искусства, что моё участие скажет публике, как оценит это участие зритель, что оно добавит к его впечатлениям? По-моему, интеллигентный зритель отнесётся к моей организаторской роли с некоторым огорчённым недоумением и лёгкой насмешкой. И будет прав. (Надеюсь понятно, что «я», «моё» и пр. здесь имеют чисто риторическую функцию; по-моему, почти каждый из нас мог бы применить приведённое рассуждение лично к себе.)
Я поясню моё соображение. То, что нормально для художника и искусствоведа, составляет часть его обыденных профессиональных занятий - устройство художественных выставок, - совершенно не естественно для меня.
Ведь, в чём, собственно, состоит очевидная логика проведения выставки «Запретное искусство», добросовестная и прозрачная? Её организаторы (по-моему, это должны быть компетентные сторонники отвергнутых авторов, люди, чей профессионализм вне сомнений, но никак не сами отвергнутые) как бы обращаются к своим коллегам из отборочной комиссии: «Вот работы, которые вы забраковали. Мы, уж по крайней мере, не меньше вашего понимаем это направление искусства и мы знаем, что отброшенные работы хороши, интересны, значительны. Мы утверждаем, что вы отклонили их под давлением или из трусости. Пусть экспонаты посмотрят знатоки, ценители, публика - все, кто хочет; каждый вправе видеть, что пожелает. Пусть станут очевидны художественная ценность отвергнутого и ваша трусливая предвзятость. И пусть вам станет стыдно, потому что вы должны поддерживать искусство, а вы угнетаете его, подчиняясь спрятанной цензуре». Именно оценки компетентных людей, признанных специалистов, ведь и обнаруживают цензуру, кто ж в ней открыто признается?
Ну, а мы-то, фонд, музей и центр, в такой логике с какого боку? Мы сумеем её подкрепить, или наносим ей ущерб? Среди нас полтора человека, а, может, и того менее, способных, не севши в лужу, хоть что-то сказать об «актуальном» или «концептуальном» искусстве, всех этих «перформансах» и ещё о чём-то, уж вовсе нам неведомом. Так разве это мы можем, не вызывая смеха, заявить: «эта живопись интересна и значительна»?
Вероятно, мне скажут: «да мы и не претендуем на оценки, - мы протестуем против цензуры». Так, да не так. Ведь знатоки, как раз, выставкой-то, откликом-то на неё ценителей и художественной общественности, намеревались наглядно доказать, в этом случае пока очевидное только им, наличие цензуры, воочию продемонстрировать её, - в том числе и нам, профанам. Ведь до того, как выставка состоялась, у нас, по сути, почти и не было серьёзного повода для протеста, во всяком случае, повода, ясного для всех. Потому, что тогда, о данной конкретной причине отклонения именно этих работ, мы могли с полной ответственностью сказать лишь: «есть серьёзные специалисты, утверждающие, что сработала цензура». (И это требование скрупулёзной корректности всех наших акций, заявлений, протестов в каждом отдельном случае, нисколько не меняется от вполне обоснованной общей уверенности, что в стране снова существует цензура). Это теперь, после выставки у нас появился вполне обоснованный резон говорить о цензуре, но, увы, главным образом, уже не о цензуре, отвергнувшей работы Рошаль-Фёдорова, Сысоева, Кабакова. Нет, речь уже идёт не о цензуре выставочной комиссии, забраковавшей эти работы; и, тем более, не о повсеместной цензуре, теперь всё больше подчиняющей себе всё, что издаётся и показывается; опять, как и в прошлом «выставочном скандале», речь идёт совсем о другом - она идёт, в основном, о злобной цензурной атаке снова на наш музей, повесивший эти работы.
«Такая вот рокировочка», как говаривал незабвенный первый Президент. Уж это точно, кардинальная «рокировочка». Всё переменилось. Наступающая сторона: теперь это уже не художники и либеральная общественность, теперь это рыцарь церковной цензуры, преподобный Чаплин. Соответственно, изменилась стратегическая цель кампании: теперь война затеяна не для того, чтобы пошатнуть цензуру, а чтобы укрепить, быть может, даже регламентировать её. Мы опять в глубокой обороне. Это значит, что с большой вероятностью мы опять будем стиснуты узкими рамками предельно бессмысленного и запредельно подлого, издевательского судебного разбирательства.
Вместо того, чтобы упрямо ставить перед обществом вопрос о национальной катастрофе возрождаемой цензуры; обсуждать его спокойно, непредвзято и жёстко, на основе многочисленных фактов и свидетельств, глубокой аналитики; вместо всего этого мы опять будем вынуждены в непристойном судебном фарсе отгавкиваться от обвинителей такого культурного уровня, который не препятствует им задавать (как в прошлом суде) вопросы, вроде: «А почему Адам и Ева изображены нагими?».
В этом суде бесполезно будет говорить о национальных опасностях и свободе творчества - это всеми будет воспринято, как попытка уйти от конкретного содержания дела. Потому, что суд не будет рассматривать вопрос о цензуре. Суд будет рассматривать вопрос о содержании 23-х, если я не ошибаюсь, картин и об авторских замыслах их создателей. Суд будет слушать возбуждённые показания многих (заведомо большинства) полуграмотных и не совсем случайных посетителей выставки и заключения совсем неслучайных и не более грамотных экспертов.
И Юра Самодуров (может и ещё кто-нибудь из нас, в ином качестве) вынужден будет участвовать в этом унизительном спектакле, интерпретируя картины, большинство из которых, как он говорит, ему не нравятся, и доказывая, что они не возбуждают тех чувств, которые они, действительно, вряд ли возбуждают, и что, вообще, они не делают ничего того, что им «шьют».
Что, именно это было нужно нам, фонду, центру и музею им. Сахарова? Неужели это сознательный выбор такой жалкой перспективы, гаерской арены в качестве поля боя? Неужели споры о том, кому надлежит висеть в некой престижной экспозиции, должны быть восприняты сахаровским сообществом, как роковое положение, описанное Кимом в его блестящем «Капитане»?
А будет жалко, капитан, коль ниточка порвётся,
И грустно будет созерцать злорадство этих морд...
Во всём ты прав, а я неправ, как в песенке поётся.
Но не могу я не идти, прости меня, милорд.
Ну, уж нет, полноте. Не та это ситуация. Вот когда речь идёт об убийствах, совершаемых государством, или благославляемых государством; о пытках, снисходительно прощаемых (если не поощряемых) государством, не наказываемых им - это кимовская ситуация. О гибели заложников ради государственного лжепрестижа, попросту фанаберии - кимовская ситуация. О лжи от имени государства - она же. О бесчинствах милиции. О превращении правосудия в раболепную обслугу власти. О нашем сервильном парламенте и о возрождении советской имитации выборов. О присвоении власти посланцами спецслужб. Да мало ли их, кимовских ситуаций!
И если говорить о религиозно-общественных и религиозно-государственных проблемах, то и тут неизбежно и очень скоро возникнет такая кимовская ситуация - но при условии серьёзной, содержательной, последовательной, хорошо продуманной позиции, за которую не жалко и по шапке получить. Вот, по-моему, сокращённый перечень пунктов такой позиции: развитие клерикализма, его притязания на государственную роль, подрывающие конституционные основы светского государства; покровительство многих иерархов злобному национализму; возбуждение ими враждебности их паствы к демократическому конституционному порядку; партнёрство духовенства с властью в манипулировании общественным сознанием; светлые и чёрные страницы истории Православия в России, современные тенденции развития; признаёт ли Церковь ошибки? когда и как?; отношения нашей Церкви с братскими конфессиями - добросердечие, лукавство, вероломство; Церковь-жертва и Церковь-насильница; религиозный фанатизм, его история и современные опасности - Ислам, Католицизм, Православие; претензии духовенства на осуществление цензуры - нетерпимость, обскурантизм, безграмотность, мошенничество, союз с властью.
В этом пункте вполне уместно и обращение к предмету последней выставки - предмету, а не экспонатам; здесь надлежит демонстрировать свидетельства и доказательства цензуры, а не спорные картины, не наше это дело. Если угодно, нам следовало бы опираться только на оценку этих картин специалистами и художественной общественностью, на их уверенность в цензуре. На оценку, никак не зависящую от нас. Т.е. опираться было бы допустимо, может быть, на результаты совсем другой, ерофеевской, а не нашей совместной, выставки. Он здесь мэтр, ему и карты в руки. Здесь у него и некоторых его коллег весьма высокий авторитет, может, и непререкаемый. А у нас совсем никакого, то есть, значит, отрицательный, когда мы суёмся не в своё дело.
Об этом я уже и говорил несколько выше, спрашивая, чем же мы-то могли бы прямо в этом случае помочь разоблачить цензуру. Да помогли бы только испортить дело, что и случилось. Но вот при иных требованиях, предъявляемых нами самими к нашей собственной деятельности - любой: конференции, узкие совещания специалистов, публикации, те же выставки (отчего же нет? На что же и музей?) - и при точном выборе актуальной, близкой нам проблемы, которую никак уж не удалось бы снизить до спора мелких тщеславий, использованного против христианства, всё обстояло бы совсем иначе. Я совершенно уверен, что даже только сам по себе факт нашей активности в связи с любым названным здесь пунктом имел бы и смысл, и цену. Худо-бедно, мы имеем какой-никакой авторитет в обществе, но он отнюдь не в области изобразительного искусства. Лучший способ сохранить авторитет - не рисковать им попусту, решительно высказываться только о том, что в самом деле понимаешь.
Но нет, решили проще некуда. Развесили не вполне понятные, не близкие, в значительной своей части не нравящиеся нашим коллегам и самому Юре экспонаты. Стены есть, отчего не повесить?
Это была грубая ошибка. Но её не поправишь. Дело сделано, будем воевать. Я не согласен с Еленой Георгиевной относительно закрытия выставки. Если бы я был в Москве 21 марта, то голосовал бы против такого предложения. Позиция наша, по изложенным причинам, вовсе слабая; а ещё и потому, что выставка вызвала, как я понимаю, грустное недоумение многих наших настоящих друзей. По-моему, должно перед ними извиниться за опрометчивое решение, прямо или косвенно втягивающее многих в безвкусный фарс, по меньшей мере в качестве невольных зрителей. Но капитулировать перед таким противником нельзя - противно. Право на нашей стороне, а у того, кто держится права, как принципиальной позиции, почётная и страшная доля - он никогда не должен капитулировать. Любая его капитуляция сильно попахивает предательством. Понятно, - он предаёт идеал. Совсем другое дело, однако, не считать своим непременным долгом ввязаться в каждую драку.
Нужно честно понимать, что мы и так давно уже в очень большой драке, которой не могли и не хотели избежать. Мы открыто противостоим государственной политике, которую бесстыдно навязали стране. Вот это кимовская ситуация и мы от неё не скрываемся. Тогда мелкие стычки приходится отбирать и решительно отбрасывать лишние.
Нужно чётко и безжалостно рассчитывать главные цели драки и свои возможности в ней. Очень легко попасть в положение, когда тебе навяжут бесконечные клинчи с дураками, которые вяжутся и висят на тебе. И затаскают по углам ринга так, что опомнишься в раздевалке, ни разу так и не ударив, а только отмахиваясь и вырываясь из клинчей.
Каждый должен заниматься своим делом. Воевать с попытками диктата обскурантов в искусстве дело самих художников, Ерофеева, его товарищей. Мы не можем быть инициаторами их борьбы. Разумеется, они должны быть уверены в нашем внимании, помощи и поддержке в каждом случае, когда есть серьёзные основания говорить об идеологической или политической цензуре. И мы, конечно, хотели бы рассчитывать на сочувствие Ерофеева, жёстко выступая против атаки клерикализма на светское государство. Вот это - наше дело.
Мы хотим в хороших музейных традициях проводить выставки, занимаясь подлинным нашим делом? Флаг нам в руки. По-моему, каждый из пунктов, которые я бегло и грубо набросал чуть выше, вполне тянет на выставку. (И те, которые об отношениях с религией, не в последнюю очередь.) При том, выставку острую, хотя, может быть, академически строгую. Да могла бы быть и выставка об истории первого русского «обезьяньего процесса» (ох, боюсь, теперь уже двух). Какие-то из них труднее, какие-то легче было бы сделать, но ни об одной из них никто не мог бы сказать: «Вот, это работы, которые хотели висеть в шикарном месте, а пришлось повиснуть тут, в сахаровском».
Я хорошо понимаю всю схематичность моих рассуждений. Боюсь, покажется, что я обижаю Ерофеева, что намекаю на его робость и думаю, будто это он втянул музей в непристойный скандал. Это совсем не так, он нисколько не виноват в нашей ошибке. Самое простое предположение - Ерофееву просто невозможно было устроить свою выставку в более адекватном для неё, обычном для вернисажей месте - не разрешали. Не знаю, вероятно, так оно и было. Если так, тогда нужно было серьёзно думать, как ему помочь.
Конечно, мы не сумели бы устроить ему протекцию, тем более, дать деньги на аренду зала. Но что можно было делать? Оставалась ли ещё альтернатива проведению злосчастной выставки в музее и музеем? И в чём она могла бы состоять?
Может, организовать подписку, чтобы оплатить аренду любого годного помещения? Убедить другие общественные организации участвовать в этой подписке?
Всё-таки Ерофееву не удаётся арендовать подходящий зал для своей выставки? Или, например, не удаётся даже снять на короткое время большую частную квартиру? (А отчего бы и нет, картин-то всего ничего!) Ну, сам по себе такой факт оказался бы уже весомым доводом в пользу существования цензуры, или панического страха расправы. Впрочем, хрен редьки не слаще, такого страха без некой формы цензуры не бывает. Может быть, однако же, владельцам помещений и частным лицам дружно отвратительны «картинки с выставки», настолько, что и стен пачкать не хотят? Что ж, имеют право. (Это, правда, весьма диковинная версия - ведь кто-то же эти картины писал, кто-то их хвалит, значит кому-то они всё-таки нравятся.) Но и этот странный вариант не губил бы вопроса о свободе творчества, поисков новых, неопровержимых доказательств тайной цензуры - учреждается серьёзная, хорошо подготовленная конференция, на которой есть что обсуждать и есть кому обсуждать. Вот вопросы.
Общественый вред ограничения свободы творчества, - ограничения, неизбежно задевающего и другие свободы, компенсируется ли господствующей благопристойностью изображений? Чего больше бояться воспитателям, скабрёзности или ханжества? Наоборот, абсолютная нестеснённость художника всегда ли ведёт к расцвету творчества и общественной свободы? А ценности свободы не будут ли искушать слабых, невзыскательных, дурно воспитанных под флагом творчества скатиться к сортирной похабели? Компенсируются ли эти действительные опасности подлинной независимостью свободной личности? А кого просить оградить нас от таких опасностей? Михаила Леонтьева? Бабурина? Может, Рогозина? Или, всё-таки, Кураева и Чаплина? А позволено ли искусству кощунство? Должно быть, нет? А вот есть у нас поэт, воплощающий национальную гордость, о котором говаривали «наше всё». Как быть с его «Гавриилиадой»? Изъять из «эталонного» издания Томашевского и из всех других изданий, запретить блистательную статью Ходасевича об этой поэме, восстановить в ленинке спецхран? Просить не употреблять более вошедшее в язык «поговорим о странностях любви» - ведь это оттуда? Или постановим считать, что кумирам можно, а ежели какой-нибудь «наше ещё не всё», - благоволит пока что подождать? Должно ли искусство вообще иметь границы, помимо границ вкуса, требований жанра, совершенства формы? А переиздавать ли великих безбожников, или в спецхран их всех, в спецхран?
Музею было бы более чем естественно, скорее необходимо, стать организатором или соорганизатором такого обсуждения. Проблемы эти имеют давнюю историю. Они вовсе не наши эндемичные, они мировые. Было бы совершенно естественно и очень заманчиво слушать на такой конференции, например, консультантов-правоведов из Европарламента, который недавно принимал решения по этому кругу проблем. Кого-то, кто хорошо знал бы завершённый в марте французский «издательский» судебный процесс. И разве не нашлось бы выступить на конференции никого из замечательных искусствоведов, наших и зарубежных? Философов? Никто из авторитетнейших историков культуры не согласился бы представить обзор подобных столкновений на протяжении веков и высказаться о мировых тенденциях развития культуры? И представители Церкви имеели бы возможность в споре чуть приподняться над лживой диспозицией 282 ст. УК; да и не всё же духовенство замазано сотрудничеством с органами и виноторговлей. Я не уверен, была ли бы уместна в рамках такой конференции злополучная выставка именно, как выставка; однако же, её экспонаты с необходимостью должны бы быть предъявлены аудитории, как аргументы в споре, как иллюстрация позиции. Кстати, предъявлены обеими оппонирующими сторонами. И сторонникам отвергнутых картин потребовалось бы, вместо банальных деклараций о свободе, спокойно объяснять, почему, собственно, данный экспонат значителен и интересен? Почему он есть предмет искусства, а не дешёвый приём запальчивого эпатажа в безнадёжном споре с ненавистным противником? Ну, например, вот именно эта картина, она почему делает написанную на ней матерщину явлением искусства? Где та неуловимая грань, которая отделяет её от заборной риторики? (Невзирая на длинноты, считаю совершенно необходимым здесь оговориться. Большинство из нас хорошо знают, что такая грань действительно существует. Каждый может припомнить примеры, когда грубость и непристойность, преображённые искусством, вызывают дрожь и слёзы катарсиса. Однако, как говорится, всякая селёдка рыба, но не всякая рыба селёдка. Я понимаю, что упомянутую грань нельзя доказать, как теорему, но, может быть, вы помогли бы мне хотя бы смутно её почувствовать именно в данной картине?)
А где же в таком варианте было бы место прокуратуры, независимой нашей? Среди участников дискуссии? Милости просим, да и как бы хорошо! Но, боюсь, мадам Гудиму, например, в открытое, освещённое место и калачом не заманишь - тут ведь желательно знать, отчего Ева голая. Конечно, могла бы прокуратура привычно заняться формальностями, связанными с возбуждением дела, - она, ведь у нас дама покладистая в самом, что ни на есть буквальном смысле слова. Однако же, неудобно как-то сразу тащить одних участников дискуссии на скамью подсудимых, а других в свидетели обвинения. Мы же не лаптем щи хлебали, мы же понимаем приличия.
Но все эти, выразительные, по-моему, подробности не столь уж и существенны.
Главное в этом варианте совсем другое. Главное в нём - наша собственная уверенность в его безупречной, скрупулёзной беспристрастности, самом важном условии непредвзятого, верного решения. Если хотите, главное - прямолинейная честность и последовательность нашей позиции. Мы ведь и не собирались, кажется, вмешиваться в спор, кому где висеть? Если я не ошибаюсь, мы озабочены замаскированной цензурой и ущербом, который наносит обществу подавление свободы?
Ну, вот и смотрите: мы добросовестно и открыто исследуем и обсуждаем прямо эти проблемы и никакие другие. Мы привлекаем многообразный материал и самые разные мнения у всех на глазах; гарантия нашей добросовестности - наша прозрачность.
Нас подозревают в пропаганде? Ну да, это и есть пропаганда открытого взгляда, открытого общества, открытых споров неизменно добросовестных оппонентов, неизменно уважающих чужую точку зрения. Пропаганда должного в том обществе, к которому мы стремимся, в котором недопустимы (и не будут нами допущены) цензура и фальсификация уголовных обвинений.
Чем дальше, тем больше этот тип модели представляется мне в данной ситуации едва ли не единственным для строгого правозащитного сообщества, верного правилу «ноблес оближ» (извините, забыл как это пишется). Подчёркиваю, именно тип модели, а не её вариант, столь подробно расписанный мною ради пущей наглядности: раз уж существует один непротиворечивый вариант, значит их может быть весьма много. И только какой-нибудь из подобных вариантов сразу, подчёркнуто, оставляет нас в сфере нашей, а не чужой компетенции. В самом деле, ведь «запретить» и «отвергнуть» принципиально разные вещи, не так ли?
Далее лишь вчерне записанное завершение, смысл которого в том, что развернувшаяся дискуссия навязывает и Ерофееву ненужную ему, даже убийственную для его логики позицию.
Но это я сейчас не успел, думаю, что моё мнение итак ясно.
9 апреля 2007 года
Дискуссия о проблеме
Выставка «Запретное искусство - 2006»
|
