Сегодня я хочу рассказать вам о возможно странном для вас понятии, которое с середины прошлого века известно как "русский европеец". К этому типу людей принадлежали, быть может, наиболее интересные крупные русские ученые, мыслители, писатели. Более того, как мне представляется, сама идея русского европеизма - это вариант идеологии выживания в сегодняшнем мире.
Если мы считаем себя западниками, то мы отказываемся от России. Если мы считаем себя только русскими патриотами, мы критикуем Запад, Европу, причем критикуем на уничтожение, как и нас, критикуют. Понятие "русский европеец" позволят критически и вместе с тем положительно относиться к Европе, и своей стране, когда критикуют не на уничтожение, а с целью сделать Россию и Европу лучше.
Когда у нас говорят о тех тенденциях, которые определяли духовное, политическое и общественное самодвижение русской культуры и русской государственности, то обычно вспоминают славянофилов и западников. Как правило, именно к этим двум течениям сводятся все другие движения русской общественной мысли. Обыденное сознание, как правило, выбирает ту или иную сторону развернувшейся полемики - либо говорят: " Я - славянофил", либо: "Я - западник". Вместе с тем многие русские мыслители видели в позиции этих антагонистов больше сходства, нежели различия. Достаточно вспомнить слова Герцена. Он говорил о славянофилах и западниках как о двуликом Янусе, головы которого повернуты в разные стороны, но сердце бьется одно. Часто в кризисные моменты российской истории многие наши политики, политологи начинают говорить: "Хорошо бы объединить эти два течения - славянофильство и западничество, и сделать нечто единое, спасительное для России".
И славянофильство, и западничество как романтические течения, находили свой синтез, поэтому искать этот синтез нелепо. Например, в личности Ленина можно найти и черты крайнего западника - ненависть к православию, к русской обломовщине, опора на немецких мыслителей, то есть на Маркса, на Гегеля, а другой стороны - крайнего националиста. То, о чем мечтали славянофилы, исполнил Ленин. Например, перенос столицы из Петербурга в Москву, объявление Запада, буржуазной Европы основным врагом России.
Но в чем же дело? Каковы предпосылки такого социокультурного оборотничества? И кто в русской культуре мог противостоять этому парадоксальному единству антагонистов? Сегодня мы попытаемся рассмотреть расклад общественных сил дореволюционной и послереволюционной России, найти тот тип людей, которые смогли уйти от этих бесконечных споров, приводящих к катастрофическим вспышкам, и заняться реальной практической работой. Параллельно мы поймем причины антиевропеизма и западников и славянофилов, которые привели к большевизму. Большевизм и был этим синтезом славянофильства и западничества.
Если кратко определить причины позиции и славянофилов и западников, то они сходились в одном: у них была не просто любовь к родине, а уверенность, что Россия полностью противоположна Европе, что Россия не есть Европа. Также их роднит то, что и славянофилы, и западники начинали свое развитие, вхождение в интеллектуальное пространство с освоения идей западноевропейских теорий. Например, они прошли через Гегеля и Шеллинга - двух немецких мыслителей. Более того, и те и другие начинали с идеализации Запада. Например, один из теоретиков славянофильства Алексей Хомяков говорил о Европе как о "дальнем Западе, стране святых чудес", то есть все, что создано на Западе, полагали они поначалу, имеет общечеловеческий характер. Такова исходная посылка обоих течений.
Скажем, Карамзин, который начинал как западник, европеист. В "Записках русского путешественника" он писал о Европе как о некоем чудесном сакральном месте, где все прекрасно, где процветает духовность и гуманизм. Кстати он первый ввел в русский язык слово "гуманизм". Он же усвоил на Западе идею историзма, которую применил к своему великому историческому труду. Он же был первый классический западник, который, испугавшись западных катаклизмов, то есть Французской революции, перешел на почвеннические, самобытные позиции. Поначалу он писал, и под этим могли подписаться и славянофилы и западники: "Все народное - ничто перед человеческим, главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно и для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы и выгоды человека, то мое, ибо я человек". В этих словах заключена вера в Западную Европу, и тем сильнее было его разочарование, когда произошла Французская революция - наиболее страшная революция, если не считать Октябрьской, до которой было еще далеко, - и этой революции он испугался. Карамзин стал искать возможности для гуманизма в русском самодержавии.
То же самое произошло и с Герценом, но по другой причине. Начинавший как западник, он после поражения европейских революций, обратился к России и стал искать основы будущей цивилизации в русском крестьянском быту.
От идеализации Запада и славянофилы, и многие западники перешли к идеализации России, объясняя ее грядущее величие, тем, что Россия исполнит лучшие идеи Европы. Герцен сказал: "Запад придумал идею социализма, а мы то ее как раз исполним". Неслучайно, Хомяков полагал, что славянский элемент - есть подлинная почва Европы. Он даже называл англичан в духе своей фантастической этимологии "угличанами". У него есть прекрасная статья "Англия", которую он начинает так: "Поехал я к англичанам, то есть к угличанам…". Он писал о том, что Англия потому такая прекрасна страна, что все заветы старого русского быта, которые утеряны в России, англичане, то есть угличане сохранили и там они процветают.
По своей природе и славянофильство, и западничество - одно из течений романтизма, попытка найти себя, но найти себя романтически. Найти себя означало ощущение, что потеряна связь с народом, и что эту связь еще необходимо обрести. Поэтому и славянофилы, и западники испугались реальных бед и противоречий современного им Запада. Путь Европы показался сомнительным и проблематичным, не дающим гарантированного вхождения в искомое царство счастья и правды. И тогда от идеализации европейского мира произошел переход к идеализации России, то есть себя как носителей и главное осуществителей высшей идеи, до которой додумался Запад - марксизма. Напоминаю, что это были Бакунин, Герцен, Лавров и другие. Закончилось это большевиками и Лениным.
Антитезой этой романтической и славянофильской, и западнической идеализации в развитии человечества я бы назвал тот реалистичный взгляд на судьбу России и Запада, которому важна была живая действительность, а не утопическое упование на возможность некоего идеального мироустройства. Я хочу, чтобы вы поняли самое важное - это то, что и западники, и славянофилы были по-своему утопистами, они искали некую идеальную форму жизни то на Западе, то в России.
Появились в России люди - русские европейцы, которые знали себя и исходили из своих потребностей, из реальных нужд своих и народа. Термин этот возник в прошлом веке. Одним из первых его употребил Герцен, который противопоставлял московский панславизм и русский европеизм, но под русскими европеистами он имел в виду западников.
Достоевский и тех и других считал порождением беспочвенного русского барства. Главными противниками он считал западников, и термин этот он относил к ним. В романе "Подросток" он нарисовал образ Версилова, как он полагал русского европейца. На самом деле, на мой взгляд, это образ русского западника. В чем их отличие? Версилов полагал, что он уловил суть европейской культуры европейского духа в его целостности. Не как частную идею входящих в Европу стран - французскую, немецкую или британскую, - а как идею всеевропейскую, которая объемлет всю Европу.
Подлинный европеизм произрастает изнутри своей культуры, но в процессе ее преодоления и переосмысления. Не преодолев своей собственной почвы нельзя стать европейцем. Такими были основатели всех великих европейских литератур - это и Данте и Сервантес, и Рабле, и Шекспир, и Гете и Пушкин. Не сумевший преодолеть свою почву, а потому беспочвенный русский европейски образованный человек был типичен для барско-интеллигентского большинства, которое не ощутило еще ценности своего личного бытия - основу европейского мирочувствия. И остаются у него в основном упоительные идеи, которые тешат самолюбие этого типичного русского западника, почти европейца.
Вот, что говорит Версилов: "Нас таких в России может быть около тысячи человек. Действительно, может быть не больше, но ведь этого очень довольно, чтобы не умирать идеи. Мы носители идеи, мой милый". Что же это за идея? "Тогда особенно слышался над Европой как бы звон похоронного колокола. Я знал, что все прейдет, весь лик европейского старого мира рано ли поздно ли. Но я как русский европеец не мог допустить того. Как носитель высшей русской культурной мысли я не мог допустить того, ибо высшая русская мысль есть всепримирение идей. И кто бы мог понять тогда такую мысль во всем мире? Я скитался один. Не про себя лично говорю, а про русскую мысль говорю. Там была брань и логика, там француз был всего только французом, а немец только немцем. Тогда во всей Европе не было ни одного европейца, только я один как русский был тогда в Европе единственным европейцем. Я не про себя говорю, я про всю русскую мысль говорю".
Вот эта фраза Версилова о русском как подлинном европейце была не случайна. Такие люди подвялились в тот момент. Просвещенное меньшинство чувствовало себя в Европе европейцами, но также и в России чувствовало себя европейцами. Как писал русский мыслитель Георгий Петрович Федотов в 1925 году эмигрировавший из советской России, живший в Париже, боровшийся с нацизмом и коммунизмом, эмигрировавший, когда пришли фашисты в Париж в Америку и там уже умерший: "Петровская реформа создала породу русских европейцев. Их отличает прежде всего свобода и широта духа, отличает не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев. В течение долгого времени Европа как целое жила более реальной жизнью на берегах Невы или Москва-реки, чем на берегах Сены, Темзы или Шпрее. Русский европеец был дома везде".
В этом смысле русский европеец противоположен русскому западнику, который обольщался мечтой о Европе, а поэтому легко впадал в уныние от реальных противоречий Западной Европы, то есть тому западнику, который нигде не чувствовал себя дома. Если русский европеец чувствовал себя дома и в Европе и в России, то русский западник не чувствовал себя дома ни на Западе, ни в России. Максимилиан Волошин говорил, что в Париже его считали бородатым русским варваром, а в России французом. Я повторю, что у Достоевского изображен не русский европеец, а русский западник, разочарованный в том, что на реальном Западе он не увидел того, что искал.
Что такое русский европейски образованный человек? Он читает про Франциска Ассизского, читает Гете, Вольтера, Шеллинга. Вот он приезжает на Запад и в массе его обитателей не видит ни Вольтера, ни Шеллинга, ни Гегеля, ни Шекспира, а видит обычных мелких буржуа, хитрых корыстных священников, туповатых пасторов. А где же это все, что он читал? Где же Шекспиры, где же Бэконы? Где все эти герои? Он их не видит. Наступает удивительное разочарование. Он забывает, что и в России, если он посмотрит по сторонам, то так сходу он не найдет ни Достоевских, ни Толстых. При этом он смотрит на Европу и видит, что общество раздирают социальные противоречия. Вот тогда получается, что романтический идеал падает перед суровой реальностью.
Стало быть, для психологического и идейного самоспасения русскому западнику надо было признать себя не просто наследником высших идей Европы, но и более адекватным их выразителем. Но одному осуществить эти миссии нельзя, поэтому русский западник, как русский славянофил, обращается к народу в поисках общинности, равенства, братства. На этом вырастает революционное народничество, где, по словам Плеханова, и произошло очевидное сращение западничества и славянофильства, а уж из радикальных конструкций Ткачева, Нечаева и вырастал ленинский большевизм, тоталитаризм.
Европейский частный интерес казался враждебным идеи братства. Но забывали, что сама идея братства пришла из христианства, а христианство - это европейская религия. Поэтому сама идея братства - это европейская идея. Не учитывали также, что частный интерес предполагает в конченом счете то, чтобы всем жилось лучше. Это замечательно выразил Чернышевский в идее разумного эгоизма: "Мне хорошо, когда хорошо другому. Мне плохо, мне тревожно, если рядом человек живет плохо". На этом действительно вырастает сегодняшняя западная социальная помощь бедным слоям. Например, в Германии немецкий бомж имеет казенную квартиру, питание, одежду и прочее, он имеет еще ежемесячно 800 марок. Мне говорят: "Это социальная защита". "Кого защита? Бомжа?"- спрашиваю я. "Нет", - говорят: "Нас с вами. Чтобы бомж у вас кошелек не срезал". Это тот самый разумный эгоизм, чтобы окружающим жилось хорошо. Не только в частном быту, но вообще в общеевропейском развитии государств самой Европе было выгодно просвещение, развитие, европеизация маргинальных стран, в том числе и северо-восточного соседа, то есть России, для стабильности научно-технического и гуманитарного прогресса, потому, что любая непредсказуемость может нарушить баланс европейских сил и привести к катастрофе.
Россия очень долго была в таком, как говорили, блестящем изолированном одиночестве северного варвара. Вот что писал замечательный русский мыслитель Густав Густавович Шпет, расстрелянный в 1935 году в городе Томске, куда он был до этого сослан. В отличие от Бердяева, Степуна и других он не был выслан из России, но через 13 лет он был расстрелян. Так вот, что он писал: "XVII век в Западной Европе - век великих научных открытий, свободного движения философской мысли и широкого разлива всей культурной жизни. Последний не мог не докатиться до Москвы против ее собственной воли. Блестящее одиночество в Европе Восточного варварства начинало быть препятствием для развития самой Европы. Со второй половины века западное влияние пробивается в Москву, все глубже с каждым десятилетием, если не с каждым годом. В ночной московской тьме стали зажигаться грезы о свете и знании. Одних эти грезы выгоняли из Москвы на Запад, другие пытались как-то воплотить эти грезы на месте, но признанные злотворцами, они жестоко платились за рушение веры православной. Уделом культурных усилий и тех и других одинаково было ничтожество. Но народ русский охранял свое невежество за непроницаемой бронею и умел заставить молчать мечтателей".
Тем не менее, в результате этого движения, научных и политических перемен в России с появлением Петра многое было усвоено. Появился Пушкин, появилась русская литература, русская философия, русская наука. При этом первоначальное неприятие западных идей перешло в классическое невежественное отрицание своих бывших учителей. Это характерно для вчерашнего невежды: чему-то научившись, он тут же отрицает своего учителя, у которого он научился. Чему-то мы у Запада научились, и тут же начинаем этот Запад отрицать, что как говорил Пушкин "является проявлением дикости и приводит к национальному самодовольству". Найдя, что учитель несовершенен, мы тут этим совершенством начинаем считать себя. Чернышевский, иронизируя по поводу этого самохвальства, говорил: "Будем желать того, чтобы пришлось нам когда-нибудь трудиться вместе с другими и наравне с другими над приобретением новых благ. Не будем, ничего не сделавши, самохвально кричать: "Эх вы, дрянь и гниль, а вот мы так будем молодцы". Это классическая психология наших националистов западнического и славянофильского толка. Чернышевский говорил о том, что Запад это как бы передовой отряд, который идет по болоту, и прокладывает дорогу. Сзади идем мы. Вот мы его догоняем, мы уже близко мы его догоняем. Но как же мы его обгоним, ведь впереди болото. То есть его нельзя обогнать, можно идти вровень с передовыми странами и народами, только это и возможно, если говорить о реализме русских европейцев.
Но Европу отрицали практически все направления и левые радикалы и радикалы - консерваторы, такие как Данилевский, Леонтьев. При этом в реальной жизни все одни предпочитали для себя европейский стиль существования. Тютчев, который написал: "Умом Россию не понять…", половину жизни прожил в Западной Европе, женат был на немках. Когда однажды он приехал к себе в деревню, он оттуда сбежал через три дня, сказав, что он не может выносить русской деревни. Ему же принадлежит такая фраза: "У меня не тоска по родине, а тоска по чужбине".
Забывали, что, вычеркивая Россию из современной ей европейской жизни, по сути дела, Россию вычеркивали из истории, поскольку история - есть порождение европейской цивилизации. В результате надо было либо этим гордиться, либо от этого страдать. В советское время мы гордились тем, что мы вне европейской истории. Сегодня, те, кто желает вернуться в историческое бытие, боятся и не верят, что это возможно сделать всем вместе, вместе с Россией, уезжают на Запад. Уезжают художники, спортсмены, техническая интеллигенция.
Позиция, что "мы - не Европа" чревата стагнацией культуры и развитием всевозможных комплексов: национализма, фашизма и так далее. Потому, что мы во всем равняемся с Европой, а не с Китаем, ни Индией, ни с Персией. Кстати сказать, и Китай и Индия, Персия тоже не равняются с Европой. Они вполне самодостаточны. Мы же чувствуем в себе генетическую связь именно с Европой. Даже в ситуации присвоения социалистических идей, мы опять соревновались не с Азией, а с Европой. Немецкий социализм мещанский, устарелый, а мы и есть истинные носители социализма.
Самое интересное и трудное во всем этом процессе заключается в некой принципиальной установке русской мысли стать центром и выразителем самого духа Европы, ее квинтэссенцией. Вот таков смысл идеологемы "Москва - третий Рим". У нас обычно говорят, что это антиевропейская идея. Вдумайтесь: Москва - третий Рим, но не третий Пекин, не второй Стамбул. То есть ориентация на центр Европы, но конечно с определенной самохвальной установкой: мы и есть суть Европы.
Об этом писал и Хомяков, когда говорил: "Мы центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия". За этой установкой - отказ от христианского равноправия всех европейских культур, неверие в исторический процесс и непонимание сложности исторического пути. Поэтому при малейшем неисполнении наших упований на Западную Европу, мы опускаем руки, начинаем мечтать, что мы сами страна святых чудес, святая Русь.
Замечательный русский поэт Есенин развел эти понятия - святая Русь и святость. Помните его строки:
Если кликнет рать святая:
"Кинь ты Русь, живи в раю!"
Я скажу не надо рая,
Дайте родину мою.
Смысл простой, что Русь не святая, святость где-то может и есть, но я люблю Россию такую, какая она есть. Это и есть взгляд настоящего реалиста.
Когда мы пытаемся присвоить одну из европейских идей и сделать ее определяющей в нашей жизни, мы сваливаемся в некую пропасть, а эта идея тут же становится по духу антиевропейской. Таков марксизм, который на Западе привел к каким-то положительным явлениям: социально-демократические партии Германии, социализм, построенный в Скандинавских странах. У нас же что получилось? Один из философов - эмигрантов Семен Франк написал после Октября: "Ленин сочетав Маркса с Бакуниным в лице большевизма, создал особый вид антиевропейского марксизма". Поразительно, заимствовав марксизм с Запада, мы сделали из него антиевропейский марксизм. "Противопоставление правды пролетарской России злому разложению буржуазной Европы, по сути, - это есть возрождение старого националистического отталкивания Запада" - писал Франк.
Между тем, подлинный европеизм рождается из преодоления национализма, национальной закрытости каждой культуры. Эта проблема есть и в европейских странах. Вот один из персонажей "Трех разговоров" Владимира Соловьева, гениального русского философа, спрашивал: "Что такое русские в грамматическом смысле? Русский - это имя прилагательное". Заметьте себе, что любая другая национальность: немец, швед, еврей, украинец - это имя существительное. Тогда встает вопрос, к какому же существительному это прилагательное относится? Соловьев отвечал: "Настоящее существительное к прилагательному "русский" - есть "европеец". Мы - русские европейцы, как есть европейцы английские, французские, немецкие. Сначала были греческие, потом римские европейцы, затем всякие другие, затем на Востоке появились русские европейцы".
Как говорил другой русский мыслитель Чаадаев: "Конечно, говорят, что мы и Европа, и Азия, но наши центры в Европе, наши мозги в Европе, наши идеи в Европе, наши пристрастия в Европе". Как говорил Соловьев: "Европеец - это понятие с определенным содержанием и с расширяющимся объемом".
Понятие "Европа" возникло в Древней Греции. Знаменитое первое столкновение Запада и Европы и Азии и Востока было, когда древние греки воевали с персами. Персы выступали как представители восточной азиатской деспотии, и им противостояла первая в истории человечества греческая европейская демократия. Впервые она показала силу, когда 300 спартанцев противостояли огромному войску персов, и выстояли в этой битве. Потом появился Рим - европейская держава, усвоившая европейские идеи от Греции. Она стала расширяться, зашла далеко в Европу, на территорию, которую мы сегодня называем Европой. Тогда там были дикие варварские азиатские племена. Потом Рим пал под ударом азиатских варваров. При Карле Великом граница между Европой и Азией проходила по Рейну. За Рейном жили племена диких саксов. Потом граница проходила по Волге, затем при Петре I - по Уралу.
Соловьев полагал, чтобы Европа стала неким целым, а Россия законной ее частью необходимо единение ныне разорванной идеологической основы - христианства. Во многих исследованиях русский европеизм оценивают не исторически, а географически. Между тем, если говорить о генезисе российского государства, российской культуры, то это было европейское по типу образование. Я имею в виду Новгородско-Киевскую Русь. Это была часть Европы. И вот в XIII веке она перенесла удар, типологически сходный с ударом, который перенесла Римская империя. Варвары, в данном случае, татаро - монголы разрушили складывавшееся молодое европейское государство. Если раньше Русь была форпостом Европы по отношению к степи, то теперь степь поглотила этот форпост и повесила первый "железный занавес" между Россией и Западной Европой.
Русская история, усвоила многое из деспотических привычек монгол, и казалось, что для Росси нет исхода из варварства. Тем не менее, с помощью Петра этот исход начался. Эта та реальность, которую должен был принять русский европеец, желавший быть европейцем, не уехав из России, а оставаясь вместе с ней. Русский европеец должен был отбросить все иллюзорные романтические образы.
С реформ Петра такие люди появляются. Это, как говорил Пушкин "птенцы гнезда Петрова". Люди - абсолютные реалисты, работавшие, строившие в крови и поту европейскую Россию. Как говорил Ключевский: "После реформ Петра Западная Европа увидела с удивлением, что ей на встречу поднялась новая, мощная, не ожидаемая ею русская Европа". Потом были знаменитые "екатерининские орлы", покорившие пол-Европы. И потом Пушкин - прямой наследник петровского дела, русские философы - эмигранты называли это время пушкинско - петровский период русской истории. Если один создал материальную сторону, другой вдохнул в это создание жизнь. Более того, как говорил Достоевский: "Не было бы Пушкина, не определилось, быть может, с такой силой наша русская самостоятельность…, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов".
Русские европейцы - это те люди, которые видели, что и Европе пришлось пережить чудовищные катастрофы, не меньшие, чем России, что Европа - не сакральное чудо-место, она не претендует на окончательное решение вопросов. Но важнейшая ее заслуга в том, что каждый раз она пытается решать эти вопросы, не закрывая на них глаза, в отличие от национализма и самохвальства. Например, когда европейцы заговорили об экологическом кризисе, у нас тогда поворачивали реки и говорили: "У нас экологического кризиса быть не может, потому, что у нас есть постановление".
Как говорил один из русских европейцев: "Нам не следует, как делали до сих пор, брать из Европы готовые результаты ее мышления, а надо создавать у себя такое же отношение к знанию, к науке, какое существует там. И тогда мы вынуждены будем, подобно европейцам вдуматься в источники зла, которое нас гложет…в частности в Европе очень развита теория общинного, коллективистского, потому, что там всегда была развита личность, был силен частный интерес. У нас же для России характерна стертость нравственной личности, характерен антииндивидуализм". Значит, нам надо развивать идею личной самодеятельности. Такие люди в России появились. Как говорил Федотов: "Россия всегда развивалась между двумя противоположными тенденциями: сверху ее хотели заморозить, а снизу - поджечь. Единственный, кто удержал на своем хребте Россию, был русский европеец".
В России тенденция развивалась от преобразований Петра до "теории малых дел", когда говорили о том, что нужно делать свое дело на своем месте. Как говорил Чехов: "Когда вы видите разваленную дорогу, не нужно говорить о том, что Россия плохо верит в Бога, а нужно взять и починить эту дорогу". Это и есть "теория малых дел". В этой теории была патриотическая опора на собственные силы, но не с тем, чтобы противопоставить Европе некий "третий путь". Русские европейцы хотели найти свой путь в Европу. Они понимали, что, как говорил один из персонажей Щедрина: "Европа - вещь реальная, живущая не чудесным образом, а неустанными усилиями. Только преодолевая свои недостатки и слабости, борясь с собой, она чего-то достигает".
Поэтому, любя Европу, они ее не превращали ее в чудо-место, также как не умилялись собственному Отечеству. Они верили, что Россия может включиться в этот процесс самопреодоления и самосовершенствования. Таких людей было много. Я перечислю некоторых: Ломоносов, Карамзин, Пушкин, Хомяков, Лермонтов, Лобачевский, Алексей Константинович Толстой, Тургенев, Ключевский, Гончаров, Чернышевский, Сергей Михайлович Соловьев, Владимир Сергеевич Соловьев, Мечников, Менделеев, Чехов, Бунин, Столыпин, Плеханов, Павлов, Милюков, Струве, Трубецкой, Вернадский и так далее. Рубеж XIX-XX веков, когда русские европейцы набрали силу - это эпоха невероятного развития русской науки, химии, физики, машиностроения. Все они чувствовали духовную связь и преемственность. Так Чехов в своем родном Таганроге на свои деньги поставил памятник Петру I.
У нас часто говорят о неевропейской карме России, забывая о неевропейской карме самой Европы. Именно Европа пережила в этом столетии такие откаты от европеизма, как фашизм в Италии, Испании, нацизм в Германии. Европа сама еще становится Европой. Европеизация Европы еще есть длящийся процесс. Европа сама не всегда в полной мере отвечает провозглашенным ей базовым ценностям. В этом смысле Россия идет рядом с ней.
Поэтому, уехать из России и получить себе Европу вряд ли возможно, поскольку, если Россия не европеизируется, не станет достойной, нормальной страной, то она любого убежавшего достигнет в любом уголке земного шара распадом наших АЭС, или просто ядерным ударом. Поэтому, как говорил один поэт: "Я хочу жить в Европе, не уезжая из России". Я хотел бы, чтобы вы запомнили эту формулу. Любя Европу, позиции русского европеизма позволяют критиковать Европу и Россию, как и любить и Европу и Россию без каких-то преувеличений. Необходимо понять, что становление русского европейца - процесс непростой, как непростым был процесс становления любого французского, немецкого другого западного европейца.

Ведущая: У кого есть вопросы к Владимиру Карловичу?
Вопрос: Мне не совсем понятно слово "карма". Объясните, пожалуйста, его значение.
Ответ: Это судьба, проклятие.
Вопрос: На выборах в Думу в программе СПС звучало, что Россия - европейская страна. Как Вы думаете, кто они на самом деле - западные европейцы?
Ответ: Что СПС подразумевает под этим, я не могу ответить, но я говорил о том, что Россия - европейская страна. Быть европейцем в России не значит быть западным европейцем, нужно быть русским европейцем. Это особое, необходимое образование. Этому направлению принадлежали лучшие умы русской культуры. И это значит не только перенимать что-то из Европы, но и опираться на себя, решать собственные проблемы, а не заимствовать эти проблемы у Западной Европы. У нас другие проблемы, чем на Западе, но их можно решать по-европейски.
Вопрос: Что значит быть европейцем?
Ответ: Если начать с базовых принципов, то это, прежде всего опора на себя, личная самодеятельность, уверенность в себе, в своих силах. Это также и отношение к "другому": "Я вижу "другого". Я вижу его проблемы". Это, значит, принимать позицию свободы. Это понятие отличается от понятия "воли". Европеец - человек свободы, а не воли. Что такое свобода? Это когда моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека. Воля - это когда я на своем пути сметаю все: "я" - вольница, либо "я" - произвол.
Европеец - это и определенное поведение в быту. Принимать ежедневно душ, не сморкаться в занавеску - это тоже европейское поведение.
Но самое главное - это личная самодеятельность и уважение к свободе своей и другого. В XII или XIII веке в Париже в суде обсуждалось дело о том, что парламентарий, размахивая руками в разговоре, задел нос соседа. Сосед подал на него в суд. Парламентарий, размахивавший руками, сказал: "Я имею право размахивать руками!". Суд вынес решение: "Ваша свобода размахивать руками заканчивается там, где начинается свобода чужого носа". Человек - это с одной стороны, крепость, которая может спустить свои ворота и впустить к себе гостей, с другой стороны, он всегда готов быть самим собой. Настоящая крепость - это крепость личности.
Вопрос: Вы сказали, что Европа является, как бы, передовым отрядом, который идет вперед, мы пытаемся его догнать, но можем идти только вровень с Европой. Почему бы ни сделать так, чтобы Европа тянулась за нами? Например, когда были крестовые походы, европейцы переняли у арабов такую привычку, как мыть руки перед едой.
Ответ: В данном случае речь шла просто об образе. Мы уже пытались обогнать Запад, - это был советский социализм. Мы так лихо прыгнули в то болото, перепрыгнув все европейские державы. Они тянулись за нами, в ужасе глядя на то, что происходит. В каком-то смысле мы сыграли положительную роль, объявляя, что у нас многое бесплатно. Запад тоже начал подтягиваться к этому, вводить социальную помощь и прочее.
Можно усвоить какие-то привычки. Например, орган крестоносцы заимствовали из Византии. Это было открытие православной культуры, которое настолько усвоили европейцы, что он стал явлением западноевропейской культуры. Вот эти привычки можно усваивать. Также западные европейцы с легкостью усваивают наши валенки, когда они им нужны. Но если мы ходим в валенках, это не значит, что мы стали передовым отрядом, просто у нас другая погода.
Вопрос: Вы сказали, что Россия все-таки европейская страна. Но Вам не кажется, что идеи европеизации нашей страны не очень применимы к нам?
Ответ: Я думаю, что эти идеи применимы к нам. У нас часто говорят, что мы Евразия и прочее. Но вот мы пользуемся микрофоном, шариковыми ручками, летаем на самолетах, пользуемся антибиотиками - это европейские изобретения. Мы живем в атмосфере европейской культуры. Наш язык принадлежит к индоевропейским языкам. Можно сказать, что мы не европейцы, а дикари в европейской одежде. Есть такая формула - имитация, как преображающая сила. Когда человек подражает варвару, он становится варваром. Когда он подражает цивилизованному человеку, то эта привычка подражания входит в его плоть и кровь. Мы живем внутри европейской культуры, нося ее на себе.
Вопрос: Вы говорили о том, что мне хорошо, когда человеку, живущему рядом со мной хорошо. Это хорошо или плохо? Ведь с одной стороны это эгоизм желать, чтобы мне было хорошо.
Ответ: Конечно, это хорошо: мне хорошо, когда хорошо другому. Конечно, мне хорошо, что вы сидите в тепле и уюте и меня слушаете.
Вопрос: Вы привели пример про бомжа в Германии. С одной стороны хорошо, когда все люди имеют средства к существованию, но ведь этот бомж все же существует, и никого это не волнует.
Ответ: Это уже другая проблема не социальная, а проблема терапевтического исправления. Они тоже это пытаются делать. Так случилось в природе, что есть люди больные, не умеющие, не способные к работе. Перевоспитать их, загнавши, как у нас в концлагеря, или принудительным лечением, конечно, можно. Но некоторые пытаются решить этот вопрос по-другому: вот тебе возможность жить, а дальше ты выбирай, мы может тебе помочь. К ним ходят христианские проповедники, сестры милосердия, люди, которые предлагают ту или иную работу. Человек получает то, что он хочет. Дело в том, что свой дом и свою жизнь нужно отставать каждую минуту. Вы заболеваете, - вы принимаете лекарства. Вы живете, - вы должны зарабатывать на жизнь. Если вы опускаете руки, то вы волей-неволей катитесь на дно. Нужны постоянные усилия. Некоторые люди этих усилий прилагать не хотят.
Реплика: Все равно, в демократическом обществе каждый человек - это только частица. Он не может полностью выразиться, так же, как при коммунизме, когда каждый человек - это только винтик в этом обществе. Цель демократического общества - это чтобы все жили материального хорошо.
Лектор: Но в демократическом обществе человек - не винтик, и основная цель демократичного обществе - чтобы люди жили свободно.
Реплика: О каких свободах мы можем говорить, когда все делают деньги. Законы, и в Америке тоже, принимают люди, у которых есть деньги. Получается, что обычный человек ни на что не влияет.
Лектор: Рядовой человек влияет, прежде всего, на свою жизнь. На что Вы хотите влиять? Вы хотите быть премьер-министром и влиять на всю страну? Я лично хочу читать свои книги, писать свои тексты, и иногда, если меня просят, выступать. Меня этот стиль демократии устраивает. Кто-то хочет пробиться и стать премьер-министром. Он прилагает все силы для этого. Кто-то хочет рисовать картины. Кто-то хочет завести свой домик, любить свою жену и детей, и ничего другого. Это и есть демократия. Каждый выбирает свое. Если вы хотите влиять на жизнь, то идите в политику, становитесь президентом.
Реплика: Президент - это же один человек, который влияет на всех.
Лектор: У моей дочки была одна подруга, которая рассуждала примерно так же, как Вы. "Я бы хотела быть английской королевой, но у нее же есть дочка", - сказала она и заплакала. Если Вы хотите быть английской королевой, то это место занято. Но демократия предполагает, что Вы можете, если захотите, добиться того, чего Вы хотите. Деньги правят? Заработайте деньги. Это не тоталитарный режим, когда вас загоняют в лагерь, кто бы вы ни были: профессор, ученый, художник, врач, рабочий, крестьянин. Это другая система. Да, правят деньги, но деньги правят не так плохо, как Вы видите. Они дают возможность даже не желающему работать, не идти в концлагерь, а жить так, как он хочет.
Вопрос: Мне кажется, что Запад более материален. На Западе осуществляются, прежде всего материальные потребности. Если мы будем ориентироваться на Запад, то не станет ли наша культура более материалистичной, что ли?
Ответ: Что значит, Запад материален? Где жил Шекспир, Хайдеггер, Диккенс и все эти величайшие мыслители? Они жили на Западе, и мощнее их Россия не знала. Запад духовен гораздо больше, чем Россия. Все лучшие религиозные сочинения были на Западе. Я не говорил о том, что мы должны подражать Западу. Я говорил о том, что должны решать свои проблемы. Это и есть подлинный европеизм. Подражание чужим идеям ни к чему хорошему не приводит.

Ведущая: Спасибо всем!