На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Так ушел последний из братьев Керсновских ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.1.Тетради 1,2 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 1, тетради 1, 2 : В Бессарабии; Исход, или пытка стыдом. – М. : Фонд Керсновской,  2000. – 278 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 55 -

Так ушел последний из

братьев Керсновских

Не могу не остановиться на судьбе моего дяди Бори - младшего и любимого брата моего отца. Нас разделял лишь сад, край леса и виноградник - всего около полуверсты.

Единственный из братьев Керсновских, рассчиты­вавший и впрямь быть помещиком (без кавычек). Старшие братья - юристы. Землей они не интересо­вались, особенно мой отец. Младшему, Борису, ос­тавался дедовский дом, хозяйственные постройки, инвентарь, старый сад. Он же пользовался безвоз­мездно папиной долей, пока нас в Цепилове не было.

Однако хозяина земли из него не получилось.

Он был умен, начитан, но все его внимание было обращено на то, чтобы жить в свое удовольствие. Был он молод, красив, богат... Кругом было много недур­ных собой крестьянских девушек, далеко не равно­душных к подаркам, особенно если они исходили от красивого панича. А затем - корова, швейная машина и все, что надо для хозяйства «молодых». Женихи были не в претензии: богатое приданое покрывало грех.

Но однажды «грех» оказался здоровым, хорошим

 

- 56 -

мальчишкой, и дядя Боря его усыновил. Однако вско­ре на свет явился еще один мальчик, и девка ожидала третьего ребенка. Заговорила ль совесть? Сказалась ли привычка, годы? Или, что правдоподобней всего, в 1918 году, когда стерлись классовые грани, дядя Боря понял, что мать его троих детей может быть и перед людьми его женой, коль скоро уже 10 лет она была ею перед Богом. К сожалению, его жена - дочь кабатчи­ка, бывшая прислугой «за все», еще до того как она по­пала к дяде Боре, - была глупа, неразвита и вульгарна, хотя по-своему красива: пышная блондинка, голубог­лазая, белая и румяная. Родила она ему шестерых де­тей.

Имея 40 гектаров земли, прокормить шестерых де­тей и дать им образование было нелегко. В Румынии сельскохозяйственные продукты были очень деше­вы, а промышленные - дороги. Дорого обходилось и образование детей. Дяде Боре приходилось нелегко. Сказалась весело проведенная молодость: здоровье сдало и характер окончательно испортился. Работать как образованный фермер он не умел, а если рабо­тать по старинке, оставаясь барином, то это не дава­ло возможности даже сводить концы с концами.

К счастью, ребятишки подрастали и с детских лет впрягались в работу. Старший, Сережка, обладал не­дюжинными техническими способностями, а Севка был аккуратным и толковым хозяином. Невеселое было у них детство! Зимой бегать пешком в Сороки,

 

- 57 -

в агротехническое училище, и вечером, в темноте, возвращаться после практики в поле или мастерских. И дома - чистить конюшни, кормить скот и готовить уроки. Ведь дорога в город и обратно - 15 километ­ров! А тут в гимназию надо еще двух - Катю и Воло­дю. Их отдали «на квартиру». И дома подрастает Ира. Да самая маленькая - Лена, которую звали Ленчик.

Тут приключилась беда: заболел Володька - кур­носый, вихрастый паренек, на редкость одаренный. В 10 лет он уже прочел почти всю дедовскую биб­лиотеку. А как он рисовал! Отец в нем души не чаял. Но чахотка безжалостна: через год его не стало... На­прасно отец перезаложил свое имущество и влез в долги. Володьку не спасли, а положение всей семьи стало еще тяжелей. Единственная статья дохода -старая, полуразвалившаяся молотилка. С нею дядя Боря, грязный и измученный, разъезжал по окрест­ным деревням, обмолачивая с грехом пополам крес­тьянские тока. Механиком у него был Сережка.

«Отдайте мне мои рубашечки!»

Вся семья дяди Бори была в сборе. Даже Севка, де­зертировавший из румынской армии, был уже дома.

В тот печальный воскресный день, когда мы с ма­мой возвращались от военного прокурора и собира­лись лакомиться варениками с малиной, незваные го-

 

- 58 -

сти (или, верней, бессердечные хозяева) уже расправ­лялись с дядей Борей и его семьей.

Дяде Боре дали ведро для воды, буханку черного хлеба и велели уходить из отцовского дома, предва­рительно обшарив у всех карманы и отобрав деньги, часы и даже зажигалку и перочинный нож. Думаю, что настроение у старших было обалделое, как и у нас с мамой. Не то было с маленькой девочкой - Ленчиком. Ей, младшей в семье, никогда не доставалось никакой обновы, всегда приходилось донашивать обноски со старших братьев и сестер - десять раз перешитое и перелицованное. А тут ей вдруг счастье привалило: ее старшей сестре Катюше, ученице женской професси­ональной школы, надо было сшить шесть детских (или кукольных) рубашечек: с кружевами, оборочками, с продернутыми ленточками, с вышивкой и, наконец, с цветной аппликацией - утенок и котенок. И вдруг... надо уходить из дому. Без рубашечек! Без ее наряд­ных, первых в жизни своих рубашечек!

Это все, что до нее дошло...

Она кинулась к тем незнакомым, чужим дядям, что выгоняли ее из дома:

- Отдайте мне мои рубашечки! Мои новенькие, кра­сивенькие рубашечки! - кричала она, отчаянно уце­пившись за дверь одной ручонкой, а другой задирая свое ситцевое платьице, чтобы показать, что на ней -старенькая, рваная рубашонка.

Мать схватила ее за руку и потащила к выходу. Но

 

- 59 -

не тут-то было! Девчонка вырвалась из ее рук и вце­пилась в притолоку двери: она просто ошалела от горя - кусалась, как звереныш, продолжая вопить ис­тошным голосом:

- Мои рубашечки! Мои новенькие, красивые руба­шечки!

Не выдержал тут и дядя Боря... С грохотом покати­лось ведро по ступенькам крыльца:

- Будьте вы прокляты - вы и дети ваши! Да постиг­нет вас, Иродово племя, Божья кара!

Он пошатнулся, обхватив голову руками. Сережка и Сева его обхватили и повели вниз с крыльца.

- Папа, тише! Папа, успокойся! - бормотали они рас­терянно.

Так ушел Борис Керсновский из дома, где он ро­дился, где умерли его отец и мать...

Граф-бунтарь

Так ушел последний из Керсновских. А откуда там взялся первый? Не многое могу я сказать о бессараб­ских помещиках вообще. В диких степях прежде по­чти не было оседлого населения. Что ни год, по ним проходили орды турок, татар; дрались там поляки и венгры и, разумеется, украинцы. Родовитого дворян­ства там не было, как не было и рабов.

Пожалуй, это и было причиной, по которой свобо­домыслящий дворянин, помещик из Волынщины граф

 

- 60 -

Керсновский, бунтарь по тогдашним понятиям, вер­нувшись из своего рода почетной ссылки из Туркес­тана, дал «вольную» своим крепостным, не дождав­шись реформы 1861 года, отменившей в России рабство. Но он пошел дальше: он наделил своих кре­стьян землей - из трех тысяч десятин он раздал им две; оставшуюся тысячу на Волыни продал и купил в Бессарабии у некоего Леонарда 800 десятин на мес­те деревеньки Хустынка, население которой было на­чисто вырезано турками. Там он и построил тот ста­рый дом - деревянный, низенький, со множеством уютных комнат, с маленькими окошками, с коридо­рами, флигелями и всем тем старинным обликом, столь для нас обаятельным.

А кто же он был, этот самый Керсновский? Вот все, что я о нем знаю, об этом беспокойной судьбы чело­веке.

Родом из Волыни. Сирота. Опекун - православный -определил его, Антона, в пажеский корпус в Петербург (его брат Ромуальд и сестра Ванда остались католика­ми). Военную карьеру начал успешно - в гвардии.

С семейной карьерой дело обстояло хуже: женился он очень рано и через год овдовел; через неделю умер­ла и новорожденная дочь. Вскоре оборвалась и гвар­дейская карьера: неумный и неотесанный августейший солдафон великий князь Михаил, дядя императора, по­зволил себе грубую и неуместную шутку по поводу того, что Антон в 18 лет овдовел. Вспыльчивый юноша

 

- 61 -

закатил ему самую верноподданическую пощечину. Конфуз! Судить офицера - дворянина и графа - нельзя. Получился бы скандал. Драться на дуэли было невоз­можно - члены царской семьи на это не имели права. Выход был один: по собственному желанию просить­ся в пограничные войска в Туркестан, как тогда назы­вали Среднюю Азию.

В те годы Туркестан был конгломератом всяких кня­жеств, эмиратов, и неизвестно как еще назывались та­мошние ханства. Атмосфера была очень накаленная:

Англия стремилась через Афганистан протянуть свою лапу, чтобы подчинить себе Среднюю Азию, выйти к Каспийскому морю и - чем черт не шутит? - прикар­манить Закавказье, а может быть, и Кавказ? 24 года провел Антон Керсновский в тех краях! Очень смуг­лый, как и мой отец, смелый до отчаянности, способ­ный к языкам (он освоил почти все местные наречия), он сыграл немаловажную роль в подготовке борьбы, в результате которой стала возможной победа над анг­лийским влиянием и впоследствии - покорение Турке­стана и присоединение его к России.

Пригодился и его талант инженера-топографа само­учки. Рискуя не просто жизнью (если б его разоблачи­ли, то обычной смертью он не отделался бы!), он со­ставил карту всей Афганской границы - тех мест, где еще не ступала нога европейца, во всяком случае, рус­ского.

Однажды, уже в 1916 году, к нам в Одессе пришел

 

- 62 -

старый уже генерал Димитрий Логофет, командовав­ший шестым конным Таурогенским полком, и осве­домился, не является ли мой отец родственником тому Антону Антоновичу Керсновскому, который соста­вил карту Афганской границы? Узнав, что это папин отец, старик расплакался. Оказывается, его отец, ка­зачий есаул, проделал эту работу с моим дедом и впос­ледствии он сам - тогда еще совсем мальчишка - сме­нил своего отца, от которого он наслушался самых восторженных повествований о тех годах.

Безусловно, Антон Антонович - старший был неза­урядный человек: проведя столько лет, лучших лет своей жизни, на далекой границе (к тому же на какой границе!), он не только не спился, как обычно спива­лись все офицеры отдаленных районов страны, а выучился и стал инженером. Как теперь сказали бы, без отрыва от производства.

Покинув Туркестан после почти четверти века ази­атской карьеры, он принял участие в строительстве моста через Волгу в Самаре.

Но, видно, не суждено было ему пожинать лавры на мирном поприще! Шестьдесят третий год... Польское восстание... Антон Керсновский считал себя русским. Да он и был им! Во всяком случае, он был лоялен и понимал, что вражда России и Польши -нелепая политическая ошибка, вредная обеим сто­ронам, но...

Очевидно, ему ничего не забыли: ни пощечины, ни

 

- 63 -

той вольной, что он дал крестьянам. Разумеется, та­кого фармазонства ему не простили, и какой-то ге­нерал оскорбил его, поставив под сомнение его ло­яльность.

Седеющий полковник в 1863 году поступил так же, как безусый корнет за четверть века до того: он закатил оплеуху.

На этом и закончилась его инженерная карьера. Выйдя в отставку, он поселился в Цепилове и женил­ся. Умер он, оставив вдову и шестерых детей. Моему отцу было 14 лет, когда он стал главой семьи. На то, чтобы поставить на ноги детей и дать им образова­ние, ушло больше половины имения. Оставшиеся 300 гектаров братья и сестры поделили поровну:

42 гектара пашни и 8 - леса.

До революции наша семья жила в Одессе. В Це-пилово мы приехали в 1919 году.

Одесса, 1919 год

Шел девятнадцатый - кровавый и необъяснимый по своей жестокости год. Таким он запечатлелся в моей детской памяти, что вовсе не похоже на ту стройную картину становления советской власти, которую спустя десятилетия создали наши истори­ографы, поработавшие над тем, чтобы всему найти объяснение и оправдание.

...Крысы покидают корабль, которому угрожает

 

- 64 -

опасность, ослы ревут, чуя угрозу землетрясения, хамелеоны меняют окраску, но наша русская интел­лигенция, полностью лишенная инстинкта самосох­ранения, упорно не хотела верить, что расправа гро­зит и тем, кто не совершал дурных поступков.

Доказательством служит тот факт, что в ночь на 20 июня 1919 года все юристы Одессы (судейские) были арестованы на своих квартирах и расстреля­ны в ту же ночь. В живых, говорят, остались только двое: барон Гюне фон Гюненфельд и мой отец. Ба­рона я встретила много лет спустя в Румынии. Он ут­верждал, что спасением своим обязан брату, сумев­шему купить ему жизнь за миллион рублей золотом.

А вот что произошло с моим отцом.

Ночью нас разбудил стук сапог и бряцанье при­кладов. Все мы спали на одной широкой кровати в той единственной оставленной нам комнате нашей бывшей квартиры, отобранной у нас после револю­ции. Мама и брат плачут, а я - просто ничего не пой­му! Помню, что отец снял со стены небольшой образ Спасителя в серебряном окладе и благословил нас. Его увели. Мы с братом - он в одной рубашонке, а я совсем голышом, - бежим следом, а мама, стоя по­среди улицы в халатике, накинутом на ночную руба­ху, кричит:

- Тоня, вернись! Вернись!

Ночь. Темнота. И сознание чего-то непоправимого.

Мама побежала на Ольгинский спуск, где отец,

 

- 65 -

еще до революции, распутал какое-то сложное дело и выручил многих невинно пострадавших бедняков. Она среди ночи будила этих людей и просила их под­писать просьбу о том, чтобы отца освободили. И мно­гие поставили свою подпись!

Затем она обратилась... к знакомому чекисту, не­коему греку по фамилии Папаспираки, очень поря­дочному человеку. (В это нелегко поверить, но и та­кие бывали!) Он часто у нас бывал в прежние времена: ухаживал за Марусей Ольшевской, краса­вицей-курсисткой, крестницей моего отца, которая, осиротев, воспитывалась у нас. Что думал о своей работе этот чекист, я не знаю. Но очевидно, мысли были невеселые, так как вскоре он покончил жизнь самоубийством, перерезав себе горло бритвой. Па­паспираки ничем не обнадежил маму и только обро­нил:

- К девяти часам все будет решено.

Что было делать дальше? Куда идти? От кого ждать помощи?

Наискосок от нашего дома по Маразлиевской ули­це, на углу Александровского парка стояла церковь. Туда и пошла мама. Рухнув на колени перед Распя­тием, она так разрыдалась, будто душа с телом рас­стается.

Подошел священник:

- Ты потеряла близкого человека, дочь моя?

- Не знаю, но думаю, что да... - ответила она и из-

 

 

- 66 -

лила ему свое горе.

- У тебя есть дети... И над всеми нами - Господь! И с этой надеждой мама вышла из церкви.

- Барыня! Барин вернулся!

Это кричала на всю улицу Фроська, бывшая гор­ничная адмирала Акимова, жившего когда-то в том же подъезде, что и мы.

Силы оставили маму, и она опустилась на камен­ные ступеньки паперти, протягивая руки и беззвуч­но шевеля губами: ни встать, ни произнести что-либо она не могла...

«Человек в коже»

Что же произошло?

Всех юристов, весь «улов» этой ночи - говорят, их было 712 человек - согнали в здание на Екатеринин­ской площади, где разместилось это мрачное учреж­дение - Одесская ЧК. Заграждение из колючей про­волоки. Статуя Екатерины Великой, закутанная в рогожу, с красным чепцом на голове. Шум. Толчея. Грохот автомобильных моторов, работающих без глу­шителя. И всюду китайцы. И латыши.

Прибывших выкрикивали по каким-то спискам и выводили небольшими группами по два, три или че­тыре человека. Отец провожал их глазами и не заме­тил, откуда появился человек в кожаной куртке. Он поднялся на нечто, напоминающее кафедру, полистал

 

- 67 -

какой-то гроссбух и вдруг обратился прямо к папе:

- Керсновский! А вы чего здесь? Отец вздрогнул, но ответил по возможности спо­койно:

- Вам это должно быть лучше известно, чем мне.

- Ступайте!

Отец не сдвинулся с места.

- Ступайте! Здесь вас ничего приятного не ждет! Отец повернулся и пошел в ту же сторону, куда уводили всех прочих.

- Не туда!

Отец остановился. «Человек в коже» что-то сказал по-английски двум китайцам, и они его повели к вы­ходу.

Опять свет! Снова небо над головой. И удаляющий­ся треск моторов. Впереди колючая проволока и уз­кий проход, который вьется, огибая статую Екате­рины, и поворачивает обратно - почти до самого входа. Папа роняет пенсне, и ему стоит усилия воли, чтобы его поднять, а не оставить там...

Но вот колючая проволока позади. Под ногами -брусчатка мостовой. Мерным шагом доходит папа до угла, и тут...

Безусловно, со времен своего детства не мчался известный юрист-криминолог с такой быстротой!

А в это время мы с братом были одни в осиротелой комнате. Я забилась в угол дивана и плакала. Брат, плакавший ночью, когда отца уводили, теперь не пла-

 

- 68 -

кал - он быстро шагал, сжимая кулаки, и бормотал:

- Мне почти 14 лет, меня возьмут - должны взять -в Добровольческую армию. Я отомщу! Я сумею ото­мстить за папу!

И мы оба все поглядывали на стенные часы, ви­севшие на стене против единственного окошка в на­шей комнатушке.

Стрелка приближалась к девяти.

Вдруг на часы упала тень, и я услышала, как брат закричал, топая ногами:

- Папа! Папа!

В окне был отец. Именно в окне, потому что две­рью, выходящей в коридор, мы не имели права пользоваться, и окно заменяло нам дверь.

Легко соскочив в комнату, он подхватил нас обо­их на руки:

- А где мама? Этого мы не знали.

- Как же это тебя выпустили, папа?!

- Сам не понимаю. Должно быть, по ошибке. И воз­можно, сейчас за мною снова придут. Может быть, очень скоро. Я жду 20 минут. Бегите ищите маму!

...Через четверть часа за отцом снова пришли, но уже никого из нас не застали.*

Кем же оказался тот «человек в коже», которому отец

.

 


* Впоследствии семья Керсновских, договорившись с рыбаками-греками, переправилась по морю в Румынию и поселилась в родовом поместье в деревне Цепилово в Бессарабии

- 69 -

был обязан жизнью?! Спустя какое-то время отец, об­ладающий очень цепкой памятью, вспомнил, что встре­чал этого человека 11 лет назад!

-В операционной доктора Гиммельфарба,* дело ко­торого я вел в 1908 году, работал шестнадцатилетний юноша, который стерилизовал инструмент. Я его доп­рашивал в числе других по тому делу. Он и есть тот са­мый «человек в коже»!

Дело Гиммельфарба

Отшумела первая русская революция. Маятник ис­тории качнулся в другую сторону и наступил период «реакции». Или отрезвления? Пожалуй, итого и друго­го.

В Одессе было неспокойно. Погромы и причины, их породившие, еще не были забыты. Не все мероприятия приводили к желанному спокойствию. Неразумно было и поведение черносотенцев, так называемого «Союза русского народа».

Но политика мало интересовала Антона Керсновс-кого - единственного молодого криминолога-консуль­танта чуть ли не на весь юг России. С целым штатом специалистов (врач-токсиколог, врач-прозектор, фото­граф, химик и кто-то еще) он выезжал на место, если надо было разбираться в запутанных случаях, когда

 

 


* В 1942 году он был расстрелян немцами за свое еврейское происхождение.

- 70 -

одного знания законов и умения их применять было недостаточно. Когда же вызовов не было, то Керснов-ский вел дела на десятом участке Одессы, который сла­вился самым высоким уровнем преступности.

Он был очень дружен с Вейтко Казимиром Анто­новичем, судебным следователем самого фешене­бельного участка № 1, куда входили улицы Дериба-совская, Ришельевская и Театральная площадь. Там убийства «по пьяной лавочке» и прочие виды насилия были редкостью. Чаще всего случались взломы сей­фов и кражи драгоценностей.

Однажды Вейтко, получив телеграмму о том, что его престарелая мать тяжело больна, должен был срочно выехать к ней в Литву, и попросил папу заменить его. Разумеется, отец не мог ему отказать.

Вот тут-то и прогремел скандал!

В этом районе города была расположена сверхфе­шенебельная клиника доктора Гиммельфарба. Преус­певающий врач, действительно блестящий хирург-ги­неколог - и вдруг...

Черносотенные газеты подняли ужасный шум по поводу того, что якобы во время операции Гиммель-фарб так грубо толкнул свою операционную сестру, оказавшуюся на 5-м месяце беременности, что про­изошел выкидыш. Резонанс был потрясающий. Как?! Еврей погубил русского младенца?! Такой мерзавец не смеет порочить славное звание врача!

Страсти разгорелись, и карьере врача был бы по­

 

- 71 -

ложен конец, но следователь Керсновский повел дело холодно и беспристрастно. В результате обнаружи­лась истинная картина произошедшего.

Доктор Гиммельфарб проводил операцию кесаре­ва сечения еврейской женщине, страдающей сердеч­ной недостаточностью. Но операционная сестра, со­стоявшая в Союзе русского народа, умышленно мешала благополучному исходу операции: роняла нужный инструмент, подавала не то, что просил хи­рург. Когда по этой причине операция затянулась и состояние больной стало критическим, хирург пред­почел обойтись без помощи операционной сестры. Он ее отпихнул (но она не падала!) и закончил операцию сам.

В ходе следствия Антон Керсновский обнаружил, что никакого выкидыша не было, впоследствии та мед­сестра сделала аборт (причем она была не на пятом, а на втором месяце беременности), воспользовавшись услугами незаконно практикующей акушерки.

На этот раз желтой прессе, раздувшей кадило и искавшей оправдание для погромщиков, нечем было поживиться!

В то время городским головой в Одессе был некто Пелликан - человек крайне правых взглядов, друг и приятель Маркова-второго. И вот генерал-губернатор Пелликан вызывает к себе следователя Керсновского.

В парадной форме, при орденах и дворянской

 

- 72 -

шпаге, стоит перед ним строптивый следователь Керсновский, не желающий замять нарастающий скандал, который грозит обернуться против тех, кто раздул его, - черносотенцев.

Генерал-губернатор - первое лицо в Одессе и во всей Херсонской губернии, он же является главой корпуса жандармерии. Но судебная власть ему не подчиняется, и никто не имеет права оказывать дав­ление на следователя, ведущего дело. Только общее собрание всех следователей Херсонской губер­нии - а было их 45 человек - имело право «прика­зывать», и то, если подобное решение вынесено еди­ногласно.

Следующей инстанцией, минуя министра юсти­ции, являлся сам Государь Император.

- Начатое следствие я обязан довести до конца и собранные материалы передать в прокуратуру. На этом кончаются мои обязанности, - сказал мой отец.

- А я вам приказываю! - загремел голос разгне­ванного вельможи.

- Ваше приказание мне - ни тут и не там! С этими словами следователь Керсновский уда­рил себя ладонью по лбу и, повернувшись на 180 градусов, хлопнул по...

Взвились фалды парадного с серебряным шить­ем сюртука, брякнула дворянская шпага, и Керснов­ский покинул кабинет генерала-губернатора. Пря­мо оттуда пошел он в окружной суд и там, в кабинете

 

- 73 -

его председателя Хладовского, написал и подал про­шение об отставке.

Молодой преуспевающий юрист-криминолог, че­ловек семейный, отец двух детей, сам перечерки­вал так блестяще начавшуюся карьеру!

Но Хладовский отставки не принял и направил прошение отца вместе со своим отзывом на имя Го­сударя Императора, минуя, как это положено, ми­нистра юстиции.

Резолюция Императора была краткой: «Следова­тель Керсновский прав».

Отец довел следствие до конца. Доктор Гиммель-фарб был полностью реабилитирован, операцион­ная сестра привлекалась к ответу за клевету и по­пытку шантажа, а акушерка - за нелегальную практику.

Материалы по этому делу были переданы в про­куратуру, где все и заглохло. Увы, не все юристы обладали мужеством!

«Ты судишь по этим книгам?»

Мне лет семь-восемь. Я на цыпочках вхожу в ка­бинет отца.

Вообще-то нам, детям, не разрешалось входить в его кабинет, когда он там занимался, но мне так хо­телось взять с полки над большим зеленым диваном один из пяти томов «Жизни животных» Брэма! В этих

 

- 74 -

увесистых, в переплетах, тисненных золотом, томах были такие интересные иллюстрации!

Нам разрешалось брать только эту книгу и «Исто­рию Земли» профессора Неймайера. Но на сей раз мне захотелось познакомиться и с другими книгами, стоящими на этой же полке, красивыми, в голубом коленкоре, с серебряным тиснением и обрезом.

Я вытянула один том.

Не понимаю... Ничего интересного, ни одной иллю­страции! Поставила книгу на место и взяла другую, тре­тью... Во всех книгах говорилось об уложениях, каких-то статьях закона, и параграфы, параграфы... И так все 28 томов!

Мне стало жутко. Неужели все это надо прочесть? И - можно запомнить?!

Я тихо подошла к креслу-вертушке, за которым си­дел мой отец и засопела за его спиной. Мешать работе отца было строго воспрещено. Но любопытство и со­мнение меня распирали, и я сопела...

Наконец он понял:

- Тебе что-то нужно, дочка?

- Я хотела спросить, тебе надо все-все это знать? Неужели ты судишь вот по этим книгам?

Папа повернулся на своем кресле, взял меня за пле­чи, поставил перед собой и сказал:

- Да, дочка! Я прочел все эти книги и обязан знать все эти законы, но когда надо принимать решение, ру­ководствуюсь тем, что мне подсказывают ум и сердце!

 

- 75 -

...Вот и вся история династии Керсновских с мо­мента, когда первый, неугомонный вольнодумец, там обосновался и до того дня, когда последнего из его сыновей выгнали из старого дома, не разрешив его внучке взять с собой первую в ее жизни новенькую рубашечку.

Однако теперь можно вернуться к другой его внуч­ке, тоже выгнанной из своего дома - босиком, с по­лураздетой матерью.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru