На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Начинаются университеты ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.1.Тетради 1,2 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 1, тетради 1, 2 : В Бессарабии; Исход, или пытка стыдом. – М. : Фонд Керсновской,  2000. – 278 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 75 -

Начинаются университеты

На следующий день я пошла в горисполком. Нет, я не собиралась предъявлять претензий! Протестовать можно только, если есть хоть какая-нибудь закон­ность. Об этом и речи быть не могло! Я рассуждала примерно так:

В настоящую минуту никто не может попрекнуть меня моим богатством: беднее меня нет никого. Кро­ме ситцевой рубахи и парусиновых штанов, нет у меня ничего - ни шапки, ни башмаков, ни куртки, что­бы ночью укрыться.

Наплевать! У меня есть руки, и работать я умею! Но для начала надо иметь хоть самые необходимые рабочие инструменты. Не голыми же руками рабо­тать? Мое имущество должно быть разделено меж­ду бедняками.

Я - один из них. И требую свою долю!

 

- 76 -

Шахтер, крестьянин, рабочий и я

Это заявила я, войдя в кабинет бывшей городской управы, ныне - горсовета.

Мягкий ковер - во всю комнату. Диван. Кресла. Массивный круглый стол. В помещении темновато. На окнах - тяжелые портьеры; за окнами - проливной дождь. С меня вода льет, как с утопленника. Босые ноги измазаны глиной.

Передо мной сидят трое. Один из них - тот, кто си­дит слева, на кресле, Терещенко Семен Трофимо­вич, - выгонял меня вчера из дому.

- С вами поступили правильно. И все, чем вы вла­дели, вам так же не принадлежит, как и это кресло.

- Допустим. Но это кресло вряд ли принадлежит и вам, хоть вы на нем и сидите и не догадываетесь пред­ложить сесть и мне в одно из ваших кресел.

Кажется, не в бровь, а в глаз. Переглянулись. Я сажусь в кресло и продолжаю:

- Итак, я пришла за своей долей!

- А на какую долю вы претендуете?

- Косу, вилы, сапу, лопату, садовые ножницы и оп­рыскиватель. Этого мне достаточно для любой сезон­ной работы.

- Ну, для одного этого слишком много!

- Я не одна: со мною мать.

- А мать пусть сама - тяп-тяп - поработает!

 

- 77 -

И с насмешкой показывает, как надо, сгорбившись, работать.

- Матери 64 года. Свою мать вы можете, разумеет­ся, пинком в зад вытолкать, а я не скот, который не понимает, что о старой матери заботиться надо.

Вступает в разговор тот, что справа: невысокий, чернявый, в сдвинутой на затылок кепке.

- Для нас паразит хуже скота. Вот я, например, шахтер; этот - рабочий, а вот этот - колхозник.

Встаю. Подхожу к нему, беру его за руку и перево­рачиваю ее ладонью вверх. Пухлая, мягкая рука. Кла­ду рядом свою: жесткая ладонь, покрытая мозолис­той кожей с твердыми четырехгранными мозолями.

- Не знаю, какие руки у шахтеров! А вот такие, как ваши, я видела у архиерея. Купчихам их целовать, и только!

Кажется, разговор с помещицей оборачивается не в пользу трудового пролетариата! Тот, кто сидит в цен­тре, пишет короткую записку.

Читаю: сапа, лопата, коса, садовые ножницы...

- Маловато! Но, учитывая вашу бедность, я боль­шего и не прошу, мне и этого для начала хватит! Ос­тальное мои нешахтерские руки как-нибудь и сами за­работают!

Не знала - не гадала я, что именно мои шахтерские руки заработают все что надо, и не только для меня, но и для моей старушки.

Мама, дорогая моя мама! И дом, и сад, и все, что ты

 

- 78 -

так любила, - все это заработали руки твоего шахте­ра!

 

Родное гнездо и во что

его превратили

И вот еще раз - в последний раз! - переступила я порог своего дома... Нет, этот дом уже не был моим. Не потому, что его захватили чужие, бездушные люди, а потому, что своим бездушием они испакостили то, что было скромным, даже бедным, но таким милым и род­ным гнездом, в котором я росла и мужала, в котором думала и мечтала, в котором так дружно и просто, в любви и взаимном уважении жили мои родители. В том доме подошла к ним старость - не грустная и одино­кая, а спокойная, и хоть печальная, но такая, каким бывает теплый осенний день, когда уже поредевшая листва так ярка, солнце так ласково и летающие мяг­кие паутинки - бабье лето - обещают тепло. В том доме закрыл навеки глаза мой отец; в том доме я читала его последнюю волю: «Тебе я поручаю мать; пусть никог­да не чувствует она себя одинокой, и мое благослове­ние всегда будет с тобой!»

Это было в том доме, в моем родном. А в этом? Глаза отказывались верить, а сердце - чувствовать. Все, что было в доме ценного, было уже унесено. Спешу уточнить: действительно дорогих вещей у нас не было, ведь из Одессы мы ничего ценного не при­

 

- 79 -

везли, а здесь ценных вещей не на что было поку­пать. Все, что я могла сколотить, я вкладывала в хо­зяйство: инвентарь, племенной скот, добротные хозяйственные постройки. Ружья (а их было у нас немало: два охотничьих ружья 16-го калибра, одна берданка - моя любимая; старинное шомпольное ру­жье с громкой кличкой «Зауэрг, мой винчестер, два нагана и папин браунинг) были сданы еще по перво­му требованию (кроме винчестера и нагана; но об этом - позже). Два радиоприемника - «Луксор» и «Телефункен» - и велосипед «Бреннабор» №36... Вот, пожалуй, и все ценное.

Их я еще раз увидела. Шел гужевой обоз через на­плавной мост на левый берег Днестра - мебель, дет­ские коляски и прочие трофеи. На одной из подвод я увидела фисгармонию дяди Бори, граммофон, оба наших радиоприемника и на самом верху мой вело­сипед с самодельным багажником. Тогда я только ус­мехнулась. Вспомнилось стихотворение из «Огонь­ка» времен первой мировой войны:

Сверхкронпринц взял сверхтрофеи,

Сверх-Вильгельму их несет:

Ножны, сабли, портупеи,

Зонтик дамский и капот.

Но после какая-то грусть, как говорится, накати­ла. В уезде, а может быть, и во всей Бессарабии, наше радио было первым. Это еще в году 28-м или 29-м. Оно казалось чудом. Привезла его из Бухареста мама.

 

- 80 -

Для нее музыка - всегда была жизнь! Или, по мень­шей мере, одно из прекраснейшего, что есть в жизни. Могу ли я забыть, как она «священнодействовала», как восторгалась и как умела и нас заразить своим вос­торгом?!

О эти вечера в нашем бедном, но до чего же уют­ном домике! Сколько раз и в каких нечеловеческих условиях я их вспоминала! Маленький «Луксор»! Ты приобщил меня к музыке Бетховена, Чайковского, ты дал мне возможность слушать оперы из Москвы и, на­конец, ты (вернее, воспоминание о тебе) отогнал от меня Смерть, уже занесшую свою косу: в 1942 году в застенке барнаульской внутренней тюрьмы.

Вандалы еще не перевелись

Но то, что я увидела теперь, вызвало не столько горе или негодование, сколько отвращение.

Посреди двора были собраны все сельхозмаши­ны: сеялка, плуги - простые и четырехкорпусные, распашники, бритвы, культиваторы... Несколько ти­пов навешивали на них ярлыки: один срывал с под­рамников картины, нарисованные моей любимой двоюродной сестрой Ирой, очень талантливой ху­дожницей; другой разрывал холсты на части, а ос­тальные писали на них номера и вешали ярлыки на машины.

Меня передернуло, когда разрывали портрет мое­-

 

- 81 -

го отца, написанный Ирой незадолго до его смерти: седой смуглый старик сидит за столом с газетой в ру­ках; перед ним - недопитый стакан чая. Портрет очень удался: глаза смотрели ласково, с чуть замет­ной усмешкой, а еще густые серебристые волосы крупными кольцами обрамляли высокий гладкий лоб, пересеченный лишь одной вертикальной чертой у пе­реносицы, на котором выделялись прямые, лишь слегка тронутые сединой брови.

На мелком инвентаре висели ярлыки, сделанные из картины, на которой изображен Сергий Радонеж­ский, благословляющий Дмитрия Донского в канун Куликовской битвы. Ира подарила эту картину мне ко дню именин (как известно, святая Евфросиния, княгиня Суздальская, и святой Сергий Радонежс­кий - 25 сентября). Я остановилась и рассмотрела обрывки: Ослябя и Пересвет, склонившиеся на свои мечи, были привешены к бороне «Зиг-заг», а простер­тые руки святого Сергия, благословляющего меч Дмитрия, на пятирядной сеялке.

К чему такой вандализм?

Этот вопрос можно было бы задавать еще много-много раз.

Я вошла в столовую. На полу - слой грязи; стены, прежде сплошь увешанные картинами, пусты... Те­перь-то я знала, куда они делись! В углу - ворох тря­пья, на столе - груда бумаг и фотографий. Чужие люди. Несколько наших, деревенских, поспешили ре-

 

- 82 -

тироваться в соседнюю, мою, комнату.

Я передала записку тому, кто назвался главным. Он долго читал, хотя там было всего полторы строчки. Затем сказал:

- Ступайте! Вам выдадут!

Я протянула руку и взяла со стола фотографию мо­его отца, сделанную в год моего рождения - 1907-й.

- Разрешите взять карточку отца на память! Он взял ее у меня из рук, пристально на нее по­смотрел, затем со смаком разорвал ее на четыре час­ти и бросил на пол. Затем порвал еще карточку пле­мянницы маминой подруги и двоюродной сестры маминого отца, бросив сквозь зубы:

- Все это - проститутки!

Я получаю свою долю

Какой-то субъект в черной толстовке и ночных туф­лях (это после дождя-то!) долго копался в сброшенном в кучу ручном инвентаре, выбирая мне то, что похуже.

Выбрать было нелегко: инструмент был у меня от­борный и содержался в порядке. Выбирая садовые ножницы, он меня рассмешил: дал мне самые потер­тые, а это оказались самые хорошие - «Золинген», не­мецкие. Бывает, то, что не блестит, дороже золота!

Еще дали мне из вороха тряпья старую, потертую охотничью куртку моего отца. Сколько воспомина­ний было с нею связано!

 

- 83 -

На обратном пути я шла мимо дома дяди Бори. Там еще продолжался дележ вещей, всякого хлама, не имеющего ровно никакой ценности. Но дают ведь бесплатно! И желающих поживиться хоть чем-нибудь при дележе риз было немало. Навстречу мне попа­лась одна женщина из соседней Аколины. Она несла облупленную эмалированную кастрюлю и фаянсовый ночной горшок Ленчика. Проходя мимо меня, она низ­ко наклонила голову, чтобы я ее не узнала, но напрас­но.

- Что же, Ильяна, теперь-то ты разбогатела?

Она еще ниже опустила голову. Мне стало ее жаль...

Царь Соломон - мудрейший судья

Еще один раз побывала я в горсовете - в тот же день, еще под свежим впечатлением.

Зачем я туда пошла? Ведь получила все, что могла. Признаться, я хотела помочь моим «наследникам». Во мне были еще живы утопические идеи, и я не хотела верить, что все, созданное ценою таких трудов, так глупо погибнет. Царь Соломон - справедливейший судья - сумел отличить настоящую мать от самозван­ной: мать предпочла уступить своего ребенка чужой женщине, чем видеть его мертвым.

Для того, чтобы убедиться, что предо мной судьи,

 

- 84 -

значительно уступающие и в мудрости, и в справедли­вости царю Соломону, я еще раз предстала пред свет­лые очи судей в горсовете.

- На сей раз я прихожу к вам не как человек лично в чем-либо заинтересованный, а как посторонний, но желающий предостеречь от ошибки и предотвратить зло. Поверьте: бывшее мое хозяйство хоть невели­ко, но, можно сказать, образцово. Оно может быть преобразовано в ядро колхоза, совхоза, кооперати­ва - безразлично! Вы раздаете дойных коров, пле­менных свиней замечательной породы, каракулевых овецлюдям, которые поторопятся их зарезать и, чего сами не сожрут, скормят собакам. Пользы они не из­влекут: не сумеют и не захотят. А имея то, что уже есть, года через два-три можно добиться блестящих результатов. Посудите сами: где вы найдете такого хряка, как Маломуд, величиной с корову и весом в 24 пуда? Какое от него потомство! А матки о восем­надцати сосках? Это же редкие экземпляры!

- Довольно! Нас не интересуют ваши редкие эк­земпляры! - прервал меня председатель. - Народ не желает хранить то, что ему напоминало бы помещи­ков! Народ создаст все, в чем он нуждается, своею собственной рукой!

Я так и не поняла, отчего народ должен сперва плюнуть в свою тарелку, а затем браться за ложку?

 

- 85 -

Народ умеет уничтожать

Народ, действительно, сумел стереть с лица земли все то, что создавалось годами: весь скот до послед­него поросенка был перерезан.

Даже корова Вильма - золотая медалистка, давав­шая 29 литров молока в день при жирности 4 и даже 4,75 процента, - не была пощажена.

Человек, ее получивший, Иван Мандаджи, попы­тался ее продать: сперва в Домбровенах, а затем в Сороках. Следующей ярмарки ждать он не стал: сам зарезал. Половину мяса пришлось выбросить: про­дать не смог, а засолить не догадался.

А Вильма была стельная...

Мяса у всех было достаточно. Особенно свинины.

Бедные ланкастеры! С каким трудом я их раздобы­ла! В Аккерманском уезде. Везла я их летом. Жара! И как я радовалась, что скоро порода эта будет рас­пространена повсеместно.

Что выиграл на этом народ?

Пора говорить о себе, о своей жизни. Но - еще один экскурс в прошлое.

Без того, чтобы набросать портрет дедушки Томы, невозможно себе представить, до чего нелепо он выг­лядел, когда ему при разделе моего имущества дос­талась папина визитка! *

 

 


* однобортный короткий сюртук с круглыми фалдами.

- 86 -

Находка в соломе

Однажды, возвращаясь с заседки (вид охоты на зайцев, когда сидишь, притаившись, на опушке леса и подстерегаешь зайцев, выходящих в поле, или ли­сиц, крадущихся за зайцами), я остановилась возле скирды соломы. Солома, недавно привезенная с поля и разгруженная посреди двора, была рыхлая, не сле­жавшаяся. Вдруг я услышала шелест, шуршание и, наконец, вздох. Было холодно. Дул резкий ветер, гнал поземку. Ночью можно было ожидать непогоду - ме­тель.

Что могло шевелиться в соломе? Собака? Нет, со­баки обычно располагались в конюшне, под яслями. Может, свинья? Какая-нибудь свинья незаметно про­скочила мимо меня, когда я им занесла подстилку и те­перь мостится там, в соломе? Опять же - нет! Мои сви­ньи белые, а тут что-то темнеет. Уж, неровен час, не домовой ли? Я подошла ближе и уже собиралась по­трогать ногой, как вдруг оно зашевелилось, послышал­ся кашель и вздох - человеческий вздох:

- Кхе, кхе...

о Господи! Я замерла от удивления:

- Эй, кто там? Выходи!

Солома зашевелилась, и из нее появилось нечто напоминающее огородное пугало, сошедшее с шес­та. Только вместо традиционной соломенной шля­пы там, где у чучела должна была находиться голо-

 

- 87 -

ва, виднелся комок тряпья. Присмотревшись внима­тельно, я обнаружила, что вообще тряпки были ос­новным материалом, из которого состояло чучело. Однако, когда оно встало во весь рост, то обнару­жилось, что это высокий, невероятной худобы ста­рик.

- Что ты здесь делаешь ночью в соломе, дедушка?

- Разрешите мне переночевать здесь, в соломе, или в конюшне.

- А откуда ты?

- Из Трефоуц.

Трефоуцы - деревня на берегу Днестра, километ­рах в 14-ти вниз по течению, уж никак не по пути.

Мне стало жаль старика. Я его повела на кухню, дала вина, горячего борща, хлеба с брынзой и, ког­да он все это проглотил, не прожевав, предложила ему лезть на печь и дала рядно укрыться. Рано поут­ру (вернее, еще в кромешной темноте), когда я обыч­но принималась за работу, я зашла на кухню и не об­наружила там ничего, кроме крепкого и весьма неприятного запаха немытого тела. Старик ушел, даже не взяв хлеба на дорогу. Каково же было мое удивление, когда я увидела в конюшне свет и услы­шала разговор!

Я подошла и заглянула вовнутрь. Фонарь «лету­чая мышь» висел на балке, а старик выгребал из-под лошадей навоз. Делал он это умело, толково: сперва сгребал сухую подстилку под ясли; более мокрую в

 

- 88 -

угол, а навоз в кучу, к дверям. Самое же удивитель­ное, что он, работая, все время разговаривал с ло­шадьми ласково, с любовью. И лошади, даже недо­верчивый Дончик и злая Шельма, относились к нему тоже ласково и как будто понимали его!

Я вошла, поздоровалась с ним, взяла вилы и стала выбрасывать навоз через двери во двор. Так, вмес­те, закончили мы утреннюю уборку. Затем я взяла щетку и скребницу и принялась за чистку лошадей, а Тома, как он себя назвал, орудовал метлой, наводя лоск. Затем он исчез.

После того как я выдоила коров и занялась завт­раком - поставила варить мамалыгу и молоко и ра­зожгла самовар, - я хватилась: а где же старик? Не мог же он уйти, не поев?

Нашла я его в свинарнике. Сидел он в соломе и разговаривал с поросятами! И поросята сразу при­знали его своим: весело повизгивая, окружили его тесным кольцом и с визгом лезли на него, толкая друг друга розовыми пятачками.

Накормив его завтраком, я дала ему на дорогу хле­ба с салом. Нашла для него теплую барашковую шап­ку и старый сукман из монастырского сукна. Но не­погода разбушевалась вовсю: метель выла и швыряла снег будто лопатами. Сугробы и переметы росли на глазах! Тома не ушел. Не ушел и на следу­ющий день; не ушел и тогда, когда непогода утихо­мирилась и солнце ярко и весело заиграло на свеже-­

 

- 89 -

выпавшем снегу.

Томе некуда было идти...

Своей истории он мне не рассказывал. Вообще, разговорчив был он только с животными, с которы­ми мог вести бесконечную беседу. О себе же он не говорил. Никогда. И - ни с кем. Просто он остался и прижился. Видя, что уходить он не собирается и ста­рается мне угодить, я ему сказала напрямик:

- Хочешь, оставайся! Буду тебе платить каждую субботу 150 лей и кормить. Захочешь уйти - уйдешь в любой день. Хочешь оставаться - место и за сто­лом и на печке для тебя найдется!

- Барышня! Скажу тебе правду: я давно не был сыт и не спал в тепле. Но денег мне не давай: я все про­пью... Ты меня одевай и корми. Только одевай в са­мое старое, рваное - такое, что пропить никак нельзя! Каждый день давай мне пачку махорки. Одну, но каж­дый день. А в субботу вечером дай мне вина и бу­тылку водки: я весь день в воскресенье буду пьян. Но только - один день. В понедельник ни-ни!

Мне стало смешно, но я приняла условие. Только не совсем: я съездила в город, в магазин старых ве­щей, и купила ему полное обмундирование: белье, костюм, сапоги, тулуп, теплые рукавицы и байковые портянки. Он не захотел брать:

- Это слишком хорошее, я его пропью... Я настояла. И он сдержал слово: в бане помылся, оделся во все чистое и к вечеру был уже в своем пре-

 

- 90 -

жнем тряпье. Пропил он все. Включая рукавицы и портянки.

Пришлось поверить его слову! Купила я ему опять «всю снасть», но на этот раз не второго срока, а по крайней мере четвертого. И все пошло на лад. Каж­дый день выкуривал свою пачку самосада; каждое воскресенье напивался. Причем тихо и спокойно. Пьяный, он не мог держаться на ногах и спал в обще­стве свиней, причем что-то бормотал и блаженно улы­бался. Поросята его окружали, тормошили и наконец укладывались на него спать. Сначала я опасалась, что они ему отгрызут нос, но они, должно быть, умели с ним разговаривать или, по меньшей мере, понимали его.

Так прожил он у меня несколько лет. Но не круг­лый год! Когда созревали фрукты, то он шел в сторо­жа к евреям, покупавшим сад на корню. Жил в саду, в шалаше, питался компотом, который варил в горшоч­ке на костре. Был он честен до щепетильности, с ним ни один жулик не мог войти в сделку, и он очень гор­дился своей репутацией.

Кончался сезон фруктов, и Тома возвращался ко мне «на зимние квартиры» - похудевший, оборван­ный, с ввалившимися щеками и слезящимися глаза­ми. Я его снова одевала и откармливала. Силенки было у него не так уж много, но мы были довольны друг другом. Он знал, что будет сыт, пьян (раз в не­делю) и нос в табачке; а я знала, что он любит жи-­

 

- 91 -

вотных. И нужно признаться: все животные любили его!

Как он дошел до подобного состояния? Это груст­ная история. Дом его был на самом берегу Днестра. Ему не раз предлагали перенести его повыше, но раз нынешний ледоход не снес его, отчего бы в будущем году быть беде? И все же несчастья случаются, при­чем всегда неожиданно. И опять же, их почти всегда можно если не предотвратить, то предвидеть, если не закрывать, причем умышленно, хотя и бессозна­тельно, глаза.

В 1933 году надо было ожидать наводнения: Днестр очень рано стал; затем, при внезапно насту­пившем потеплении, вновь тронулся. Уровень воды, как при ледоходе бывает, быстро поднялся. А тут ударили морозы, и Днестр вновь остановился: весь лед был в торосах и это при максимальной ширине реки! Весной, когда вся огромная масса льда пришла в движение, она не могла вместиться в русле реки! К тому же Днестр - очень извилистая река. На кру­тых изгибах образовывались заторы, и вода рывком подымалась метров на 15-16. Такой затор образо­вался и в Трефоуцах. Когда он прорвался, то огром­ный вал воды, несущий льдины, обрушился, срезая все, что было на пути: дома, деревья, заборы...

Вот такой вал смыл и дом, и сараи Томы. Погибли и его жена, и единственный сын, пытавшиеся спасти корову. Там, где была его усадьба, осталось голое

 

- 92 -

место. Уцелел один Тома. С горя он начал пить, а так как ничего, кроме четырех гектаров поля, у него не было, он пропил их. Остановиться не мог... За три-четыре года нестарый, крепкий мужик превратился в старика со слезящимися глазами. Он бы замерз той зимою, если бы не очутился у меня в скирде соломы.

Визитка и дедушка Тома

Во всякой трагедии есть доля фарса. Наверное, это для того, чтобы смех отвлек человека от горьких мыс­лей. Ведь смех - замечательное лекарство!

Только до смеха ли мне было, когда я увидела странную фигуру, продвигающуюся зигзагами по са­мой широкой улице нашей деревни - Белецкому тракту: брезентовые во множестве заплат брюки, босые ноги и... визитка!

Та самая визитка, купленная в Вене весной 1914 года. В ней сфотографирован отец. Она так ловко облегала его стройную фигуру. Почти 30 лет проле­жала она, обернутая шелковой бумагой, в нафтали­не, не то как реликвия, не то дожидаясь, когда ее пе­решьют брату. Очень уж шикарное было сукно! Отчего она досталась именно Томе? Не знаю... Но Тома получил именно визитку и пару овец.

Визитку он не успел пропить, так как сразу пропил овец. А поскольку не было поросят, среди которых обычно отсыпался, то он и пошел бродить по селу.

 

- 93 -

В канаве, в которую он все-таки свалился, было совсем мало воды, так что утонуть он не мог. Но вода была зеленая от лягушачьей икры.

Бедная визитка в лягушачьей икре! И бедный Тома!

Зимой 1940-41 года он замерз.

Мир праху его!

Батрак на ферме

Итак, я начинаю новую жизнь. Время - июль месяц. Страда. Рабочие руки нужны. Очень нужны! Ведь все заняли выжидательную позицию и не торопятся идти на поденщину. Справные работящие хозяева, подра­батывающие на стороне в страду, для того чтобы под­крепить свое хозяйство, с опаской выжидают: а вдруг их обвинят в желании разбогатеть? Те же, у кого свое­го хозяйства нет, тоже ждут, чтобы им все дали бес­платно и без труда: ведь им все время твердят: «Кто был ничем - тот станет всем». А агротехническое училище очень нуждается в рабочих руках - у них большая по­казательно-учебная ферма.

Агроном Тиника пришел в смятение, когда я яви­лась на ферму с косой на плече и предложила свои услуги в качестве батрака. Ой и не хотелось ему! Легко ли решиться дать заработать кусок хлеба тому, кого постигла карающая десница власть имущих! Но рабочие руки были нужны. И я была принята в число рабочих. Только агроном побоялся вписать меня в

 

- 94 -

книгу, в которой каждую субботу рабочие расписы­вались в получении зарплаты.

Первую неделю я работала на уборке хлебов: коси­ла ячмень. Но уже на следующей неделе за мной зак­репили четырех волов и четырехкорпусный плуг. И по­слали лущить стерню. Собственно, именно с этого дня я нашла свое место среди рабочих, в их трудовой се­мье; с этого дня ко мне стали относиться с должным уважением.

- Нет работы, которая могла бы меня испугать! -привыкла я говорить. - Пусть она меня боится!

Но все же я испытывала нечто чертовски похожее на страх, когда впервые подошла к плугу со своими четырьмя волами!

Дело в том, что волы были для меня terra incognita.* Хотя cap de bou (голова быка) - герб моей родной Бессарабии, я никогда, решительно никогда в жизни не имела дела с волами!.. Я привыкла к быстрой, спо­рой работе на конях. Причем все наши кони были бод­рыми, проворными. К волам как виду транспорта или тяговой силе я испытывала буквально отвращение. Бывало, если какой-нибудь попутчик из знакомых крестьян предлагал меня подвезти на своем рогатом выезде и я соглашалась, то не далее как проехав пол­версты, я не выдерживала воловьего темпа, выска­кивала из каруцы** и, махнув рукой, шагала дальше

 

 

 


* нечто неизвестное (лат.).

** арба, повозка (молд.).

- 95 -

пешком. А тут?

Выбирать и привередничать не приходится, и я смело взяла выделенных мне волов и пошла их закла­дывать.

Передняя выносная пара - рыжие трехлетки Бусцёк (Василек) и Трандафир (Шиповник) - были сим­патичные бычки; зато дышловая пара Урыт (Злодей) и Боцолан (Толстомордый) пользовались, как я это потом узнала, дурной славой. Первое мое с ними зна­комство могло оказаться и последним...

Урыт взглянул на меня злым глазом и, ринувшись неожиданно вперед, поддел меня рогом под ребро и так грохнул об землю, что у меня перехватило дыха­ние и в глазах потемнело. К счастью, я не растеря­лась и откатилась в сторону, когда он пытался меня затоптать.

Что поделаешь? Я уже знала, что жизнь - борьба, в которой допускаются и даже поощряются бесчест­ные приемы. Но я приняла решение: в любой борь­бе - победить!

Стиснув зубы и с трудом переводя дух, я все же заложила в ярмо волов, и мы гуськом выехали на поле - недалеко от фермы, за перелеском. Впереди Дементий Богаченко, за ним я, а третьим - Василий Лисник, лучший работник фермы.

И опять разочарование! Лемеха оказались до того тупыми, что работать было просто невозможно. Вер­нее, это были не лемеха, а стертые до толщины паль-

 

- 96 -

ца бруски. Плуг не держался в борозде, а утыкался, как свинья рылом, и лишь царапал землю. Вместо ровной борозды в 90 см шириной получалась какая-то извилина! А волы, между тем, выбивались из сил:

глаза у них налились кровью, с вываленных языков длинными нитями стекала слюна. Они от натуги ша­тались, хрипели... Выехали мы на пашню в полдень, в самую жарынь, и волам было тяжело вдвойне.

- Черт знает что! - не выдержала я. - Разве такими тупыми лемехами пашут?!

- А то мы сами не знаем! - отозвался Василий. - Мы агроному еще в прошлом году говорили. И в позапро­шлом.. . А он говорит: «Другие, мол, работали, а вы что за цацы такие?»

Я горячилась и негодовала. Меня в равной мере воз­мущала и бесхозяйственность руководства, и апатия самих рабочих.

- Ну чего там волноваться! - пожал плечами Демен-тий. - Они начальники, и их это не тревожит, а наше дело подчиненное. Вот дойдем до перелеска и остано­вимся. Посидим в холодке. А в шесть часов - домой!

- Нет, братцы! Мы сюда не в холодке сидеть, а рабо­тать посланы. Если работать нельзя, то надо на ферму возвратиться и сказать, что такими лемехами мы толь­ко волов угробим!

- Мы уже говорили. Да они мимо ушей пропускают. Вот посидим до шести часов и - айда! А раньше мы не

 

- 97 -

- Это обман. И потеря времени. И совести. Вер­немся на ферму! Чтоб не терять дня, запрягите во­лов в повозки и принимайтесь вывозить навоз в поле. А я займусь лемехами.

- Не выдумывай! Нас заругают, если мы само­вольно...

Я не стала слушать: подняла рычагом лемехи, по­вернула волов и решительно зашагала к ферме.

Даже будучи батраком, я оставалась в душе хозя­ином. Пассивная роль не для меня. Долгие годы, даль­ние края, голод и неволя не смогли изменить того, что всегда было моим лозунгом: если что-либо стоит де­лать, то делать - только хорошо.

Это всегда доставляло мне много хлопот, причи­няло вред и было причиной многих лишений, но те­перь, когда жизнь позади, я могу только сказать: спа­сибо вам, мои родители, спасибо за то, что вы научили меня любить правду и идти лишь прямым пу­тем. Труден и мучителен этот путь, но идти по нему легко, потому что нет колебаний и сомнений. Низ­кий вам поклон!

Это был мой первый самостоятельный шаг в долгой-долгой подневольной жизни!

У цыгана дедушки Александра

Французский ключ, немного керосина, зубило, мо­лоток и часа полтора времени мне понадобилось, что-

 

 

- 98 -

бы отвинтить все 12 лемехов; гайки были сплюще­ны, болты стерты.

Но вот лемеха - в мешке, мешок - на спине, и я шагаю босиком по стерне, прямиком в город. Я знаю хорошего мастера, виртуоза по части лемехов: цы­гана Александра с цыганской магалы - предместья Сорок. Немного защемило сердце, когда я зашла в его мастерскую... Он уже окончил свой рабочий день. В горне догорали угли.

- Откуда Бог привел тебя, дудука? - удивился он.

- Дедушка Александр! Я знаю, что ты хороший ма­стер. Ты всегда натягивал мои лемеха. Выручай и те­перь меня! Навари и загартуй эти 12 штук!

- А чьи они? - недоверчиво спросил он. - Если бы и не знал, что у тебя все отобрали, то все равно дога­дался бы, что не твои! Хозяин их до такого вида не доведет!

- Это с фермы технико-агрономического учили­ща.

- Тьфу на них! У них свои мастера, свои инжене­ры, большие мастерские... Что за безобразие?! Это не лемеха! От них только «пятки» остались: их не на­тягивать, а наваривать надо!

- Разумеется! И наварить, и натянуть, и наточить, и закалить...

- Платить кто будет?

-Я!

Он посмотрел на меня недоверчиво.     

 

- 99 -

- А деньги откуда? Тут не меньше чем на 200 руб­лей.

- Двухсот у меня нет. За всю неделю я заработала 195. Но надо оставить на хлеб себе и маме...

- Эх, горемыка ты!.. Так уж и быть: оставь себе 25 рублей, а я сделаю за 170. Только ты будешь раз­дувать горн!

И мы принялись за дело.

Цыганский горн с двумя маленькими мехами стоял под открытым небом. Низкая походная наковальня -прямо на земле, а возле нее, стоя на коленях, колдовал старый длиннобородый цыган. Искры улетали в тем­неющее вечернее небо; все ярче пылал огонь, все кра­сивее казалось раскаленное железо. Дед Александр выполнял серьезно, как религиозный обряд, свое дело.

Каждый лемех он накалял то до белого цвета, когда наваривал железо, - и тогда от каждого удара его мо­лоточка брызгала, шипя, обильная окалина, - то до вишневого, то до алого. Погружал он их то в воду, то в масло, то в сырую землю, то в роговые стружки.

Что было действительно нужно, а что составляло ритуал, этого я не понимала. У меня онемела спина, затекли ноги и болели руки. Цыганам-то что, они при­выкли работать в такой неудобной позе.

Наконец все 12 лемехов - острые, приятно пахну­щие окалиной, - были готовы. Расплатившись, я сбе­гала купить себе полбуханки хлеба. Затем, собрав ле­меха в мешок, скорым шагом направилась на ферму.

 

- 100 -

Я прошла мимо домика старушки Эммы Яковлев­ны. Где-то там спит моя родная, несчастная мама! Как хочется мне ее обнять! Но я не зайду к ней, пусть думает, что там, на ферме, я сплю...

Зачем ей знать, что иду босиком по колючкам, мор­щась от боли в ребре после удара рогом проклятого Урыта, и несу на спине кучу железяк, за которые от­дала свой недельный заработок? Она думает, что я куплю себе обувь.

Спи, моя птичка, спи, родная! Не знаю, что нас с тобою ждет, но верю: все будет хорошо - правда дол­жна победить! Спи спокойно, мама!

Поздно добралась я до фермы. Вытряхнула из мешка лемеха, легла возле плугов на еще не успев­шую остыть землю и уснула...

С первым лучом солнца я принялась за лемеха, и, когда рабочие стали собираться, все было готово: длинные, острые, черно-синие лемеха вытянулись «по шнурочку».

Бодро шла я за плугом. Хотелось не идти, а при­танцовывать: лемеха легко и бесшумно резали зем­лю, как масло, волы шагали без напряжения, и ши­рокая черная борозда отбегала назад, блестя срезами.

Хорошо, когда на душе легко. Когда сознаешь, что хорошо сделал свое дело!

 

- 101 -

Только без слез!

Я работала с увлечением. Правильней было б ска­зать - с остервенением. Это была борьба. Притом беспощадная, так как себе я не позволяла ни малей­шей слабости, не расходовала на себя ни одной лиш­ней копейки: хлеб, огурцы, сыр, крутые яйца и чес­нок. Это - питание. Об одежде я позабочусь позже.

А пока что у меня была цель. Вернее, две цели.

Вторая, более отдаленная, - это доказать, что я на­стоящий рабочий человек, отдающий все силы и доб­рую волю труду, приносящий пользу людям, стране. Ведь должны же наконец понять, что я не эксплуата­тор, не паразит! Что я могу быть только хорошим при­мером для людей доброй воли!

Но первая и главная цель - это обеспечить маме полную безопасность, спокойствие и, наконец, отго­родить ее от контакта со злыми и глупыми людьми, которые по какой-то ошибке имеют возможность на­носить жестокие и несправедливые удары. Я не со­мневалась, что все это ошибка, которая со временем выяснится, но я не хочу подвергать маму ни малей­шему риску!

И поэтому мы должны расстаться...

Это решение я приняла давно, но как сказать об этом маме?! Она не может себе представить разлуки со мной!

Идут дни, недели... Надо решаться. Но как?

 

- 102 -

Переселение народов

Нужно заметить, что в первое время это было лег­ко: всем, кто желал уйти за границу, путь был открыт. Причиной такого "великодушия» было требование Гитлера (не надо забывать, что тогда мы были еще с ним друзьями!), чтобы немцам-колонистам была пре­доставлена возможность репатриации в Германию, которую их предки покинули лет 200 тому назад. Ну а под маркой немцев в Германию могли ехать и те, у кого было самое отдаленное и даже проблематич­ное родство с двоюродной тетушкой троюродного соседа. Уехать могли и те, у кого были родственники в Румынии. А у кого их не было, если учесть 22 года контакта с этой страной? Лишь только после того как целые села (главным образом, в районе реки Прут) стали уходить через границу, бросая на произвол судьбы домашнюю скотину и птицу, лишь тогда вла­сти стали чинить некоторые трудности. Но пока что обмен шел довольно свободно: молодежь, в основ­ном, солдаты и студенты, чьи семьи проживали в Бес­сарабии, возвращались домой; те же, для кого дым отечества оказался не в меру горек, рвались туда, «под гнет бояр и капиталистов».

Ушел в Румынию пешком дядя Боря с семьей. Я воз­мущалась, негодовала, упрекала их в малодушии.

- Ведь это недоразумение! В Советском Союзе умеют ценить труд! И там есть, где применить свои

 

- 103 -

силы. Потерпите! Надо работать и не падать духом! Правда всегда победит!

Они меня считали отпетой дурой, я их - малодуш­ными трусами. Жизнь сама показала, кто из нас был прав.

«Тебя ждет собачья жизнь!»

Не забуду я эту теплую лунную ночь. Я спала в саду, который ночью сторожила (днем работала на ферме). Было тепло. И так приятно пахло - травой и спелыми яблоками! Было тихо, и я просыпалась, когда яблоко падало на землю.

Вдруг - шаги. Я насторожилась. Шорох. Кто-то про­бирается, шурша, через кусты винограда. Тот, кто идет, не скрывается. Он что-то ищет. Да это Сева!

- Севка, ты? Какими судьбами?!

- Я! Ты знаешь, мы уходим. Утром. Я пришел с то­бой поговорить по серьезному, в последний раз. Иди­те и вы с нами - ты и тетя Саша. Идите, а то поздно будет!

- Сева, опомнись! Ну, папа, мама, малыши... Это я еще допускаю. Но ты?! Здесь ты у себя, на своей род­ной земле, которую, как ты сам знаешь, нельзя унести на подошвах своих башмаков. А в Румынии? Что ждет тебя? Да подумал ты хоть о том, что ты дезертир, бро­сивший свою воинскую часть? Что тебя там ждет? Со­бачья смерть?

 

- 104 -

- Ждет ли меня там собачья смерть, я не знаю, но что здесь тебя ждет собачья жизнь, в этом я уверен.

Луна уже заходила за гряду тополей, когда мы рас­стались, так и не убедив друг друга.

Сева, Сева! Я часто вспоминала твои слова! Но не раскаиваюсь, что не избрала бегство.

Мы должны расстаться с мамой

На этот раз решение - единственное разумное ре­шение за многие грядущие годы - было принято, и я начала подыскивать попутчиков, с которыми можно было бы отправить маму в Румынию. Деньги ей на до­рогу я заработала. И даже с избытком. Случай подвер­нулся скоро: в Румынию уезжал пожилой священник с матушкой. В их одноконной бричке было место и для мамы.

Мне и сейчас больно вспоминать, с каким отчаяни­ем, с какими слезами умоляла мама не разлучаться!

- Нет, нет! Без тебя я не уеду! Или ты со мной, или я с тобой! Ты - последнее, что у меня осталось, ты - мое «все»; без тебя я жить не могу, я умру с горя! Нет, ни за что!

И она цеплялась за меня руками, прижималась к моей груди и не отпускала меня ни на шаг...

Может быть, я действительно была жестока и все те испытания, которые в течение долгих лет валились

 

- 105 -

на меня, как из рога изобилия, были справедливым наказанием за то, что я не послушалась голоса серд­ца и не выполнила волю отца? «Единственное, что я завещаю тебе особо, - это мать. Не покидай ее на старости лет! Пусть она никогда не чувствует оди­ночества, и мое благословение никогда не покинет тебя!»

Если бы я нашла слова, чтобы выразить, что я чув­ствовала, когда она рыдала на моей груди, заклинала меня, а я знала, что не могу выполнить ее просьбы, на­верное, бумага, на которой я пишу, обуглилась бы, как от огня!

Целую неделю длилась эта борьба. Целую неделю, от среды до среды, мама всеми силами своей души пы­талась меня переубедить. Даже ночью она прижимала меня к себе и вздрагивала, пугаясь, что меня с нею нет.

Излишне и говорить, что на работу я не ходила. К счастью, и попик задержался на неделю.

Нет, я не думала, что мы расстаемся навсегда! Даже не думала, что это надолго... Я была уверена, что мне не потребуется много времени, чтобы заслужить доб­рую славу, затем уважение, потом доверие и, наконец, полное признание: я буду полноправным полезным гражданином своей страны. И тогда я выпишу маму к себе, окружу ее любовью и заботой. Она будет гор­диться своей дочерью! Тогда она поймет, что эта вре­менная разлука была необходима. Ведь люди всякие бывают, и ошибки иногда повторяются. Я твердо верю,

 

- 106 -

что правда всегда побеждает, но порой приходится ве­сти упорную борьбу, сносить удары судьбы, испыты­вать боль, переносить лишения...

- Ведь пойми, мама, в борьбе ты мне можешь только мешать. Удар может рикошетом причинить и тебе боль! Ты не привыкла переносить лишения, и мысль о том, что ты по моей вине страдаешь, может лишить меня му­жества. А мне нужны будут все мои силы, все муже­ство!

Но все эти аргументы не могли заставить замолчать сердце матери.

- Не покидай меня! Едем вместе в Румынию! Тебя там скорее оценят! Ты на любом поприще добьешься признания: ты умна, талантлива, настойчива и - это главное - всегда и во всем добросовестна! Ты никогда не обманешь доверия! И я буду гордиться тобой, и ты будешь рядом! А там, вдали от тебя, я с ума сойду от тревоги, от горя. Я чувствую, тут слишком много тем­ных сил, тут всюду ложь.

Ложь - страшное оружие. Я это узнала на горьком опыте. Но для этого мне понадобились годы и годы. Кто знает, постигла ли я и сегодня всю глубину бездонной пропасти, из которой ложь протягивает свои цепкие щупальца и увлекает всех, кого ей удается захватить, в душную, зловонную атмосферу, в которой задыхается все живое?

Сердце матери - вещун. Все мои аргументы, по су­ществу, стояли на кривых ножках. Только я упорно не

 

- 107 -

желала видеть, что малейшего толчка или даже просто дуновения ветерка было бы достаточно, чтобы они оп­рокинулись, как карточные домики.

А ведь впереди были и ураганы, и землетрясения! Рухнули, рассыпались прахом целые страны, образо­вались непреодолимые горы и пропасти. Судьбы не то что людей, но и народов разметало, как сухие листья в бурю!

Но человек - ничтожнейшее из творений природы, -лишенный даже здоровых инстинктов, воображает, что будущее принадлежит ему: «L'avenir est a moi!» - «Non, Sire! L'avenir n'est a personne; 1'avenir est a Dieu. Chaque fois, que 1'heure sonne, tout ici-bas nous dit adieu».*

Сколько раз мама цитировала эти слова Виктора Гюго! Будущее принадлежит не нам, а Богу. По Его воле наступает час разлуки.

Наступил он и для нас, но лишь после того как я пустила в ход последний аргумент:

- Там ты сможешь что-нибудь узнать о сыне. Мо­жет быть, даже увидеть его!

Увы, у меня было очень мало на это надежды! По­следнее письмо было от 14 февраля 1940 года. Не­смотря на слабое здоровье и на то, что он даже не был французским подданным, он был призван в ар­мию: «Грустно и несправедливо умирать на чужой

 

 


* «Будущее принадлежит мне». - «Нет, господин, будущее не принадлежит никому, будущее принадлежит Господу Богу. Когда пробьет час, все на земле прощается с нами» (фр.).

- 108 -

земле и за эту чужую землю, когда я так хотел быть полезным моей родине!»

Три месяца не было от него вестей. Затем при­шло извещение о смерти: «Погиб в боях под Даммартеном, в 50 километрах севернее Парижа». А че­рез неделю другое: «Пропал без вести».

Ни того, ни другого извещения я маме не показа­ла. Пыталась уточнить его судьбу, но 1 июня всту­пила в войну Италия. Связь прервалась.

Это еще один, и притом очень тяжелый, камень на моей совести.

Может, надежда отыскать своего сына примири­ла маму с мыслью о разлуке с дочерью? Но, так или иначе, она согласилась...

Может, я должна была проводить ее до самой гра­ницы? Нет! Затянувшееся расставание - двойное страдание. А мама - женщина энергичная, наход­чивая. Когда ей надо будет рассчитывать только на себя, она найдет в себе силы! У нее сильная и чис­тая душа; у таких всегда найдутся внутренние ре­сурсы. Это как стальная пружина, которая сгиба­ется только для того, чтобы сильнее распрямиться.

Мама! Я верила в тебя.

И ты не обманула моего доверия: в течение двад­цати лет ты его оправдывала!

 

 

- 109 -

С Богом, моя мужественная старушка!

Худая соловая* лошаденка тянет в гору бричку. В ней старички, батюшка с матушкой, и мама. Не­сколько узлов - имущество батюшки - и корзинка, которую дала бывшая мамина ученица. В ней прови­зия - хлеб, вино - и полотенце. Все мамино имущест­во.

Долгие годы была она перед моими глазами - та­кая, какой я ее видела тогда, в последний раз!

Не много удалось мне за эти три недели заработать, так что снаряжена она была более чем скромно: чер­ное скромное платье, чулки и туфли - тоже черные, черная шляпка с плерезами** и траурная накидка из крепа. Худенькая фигурка, бледное лицо, воспален­ные, но сухие глаза и знакомый излом красивых бро­вей.

Я иду рядом, положив руку на крыло брички. Мы молчим. Сзади, в нескольких шагах, моя приятельни­ца Лара с дочкой Маргаритой на руках.

Подъем окончен. Здесь был когда-то шлагбаум. От­сюда - спуск. Поедут рысью. Надо попрощаться. Мы условились - только без слез! И держим слово.

Крепко обнимаю. Целую три или четыре раза и от­ступаю в сторону. Бричка тронулась.

С Богом!

 

 


* Желтоватая, со светлым хвостом и светлой гривой.

** Траурные нашивки с черным стеклярусом (фр.).

- 110 -

Бричка покатилась. Я осталась одна. Нет, не сов­сем одна: ко мне подбежала моя крестница Маргари­та, и я подхватила ее на руки. Я прижимала к себе девочку, и плечи у меня вздрагивали. Без слез. Про­сто спазм.

Бричка быстро удалялась. Но я еще видела, что мама сидит, повернувшись всем телом ко мне. Я все стояла и смотрела. Еще один раз я увидела их на сле­дующем подъеме. Маму различить было уже нельзя. Но я знаю, что она смотрит, смотрит...

Прощай, моя мужественная старушка! Нет! До сви­дания!

Я думала - до скорого свидания. И не знала, что это свидание состоится через 18 лет! И то лишь бла­годаря тому, что в дни тяжелых испытаний и смер­тельных опасностей судьба меня каким-то чудом все­гда щадила.

Что меня хранило: мамина любовь? отцовское бла­гословение?

Одиночество и несостоявшаяся лапша

Первый раз в жизни я поняла, что такое одиноче­ство. Я целые дни проводила среди людей - с ними работала, разговаривала и, вместе с тем, была оди­нока. В городе все меня знали; многие были (или счи­тали себя прежде) моими друзьями, и среди них я

 

- 111 -

была еще более одинока!

Наконец, в городе была Ира - мой лучший друг, alter ego.* Сколько лет мы были неразлучны! Мы понима­ли друг друга без слов. Но ее мать, сестра моего отца тетя Катя, боялась, что контакт со мной, на чью голо­ву обрушилась карающая десница властей, может быть опасен. Она, как впрочем все, кого еще не смя­ли, не растоптали, дрожала, притаившись, как мышь под метлой.

Да что там! Я сама держалась в стороне от своих прежних близких знакомых. Но я тогда еще не могла себе представить, до чего жалки и презренны люди, когда они дрожат за свою шкуру, за свое благополу­чие! Не то что гражданского мужества, даже элемен­тарной порядочности от них не жди! Противно было наблюдать, как все эти червяки копошились в страхе и искали, в какую бы щелку спрятаться!

Во всем этом я разобралась значительно позднее, и каждое из подобных открытий причиняло мне боль. На Иру смотреть было жалко! Я заходила к ней очень редко, раз или два в месяц. Было видно, что она всей душой рвалась ко мне, хотела хоть руку пожать, но ее мать меня боялась, и Ира не смела этого сделать, так как боготворила свою мать.

Я зарабатывала хорошо. А образ жизни вела сов­сем спартанский. Дело в том, что у меня не было пас-

 

 


* Буквально «другой я»; близкий друг и единомышленник (лат.).

- 112 -

порта, и я решила, что пока не получу его, то не буду жить ни под чьей крышей, дабы ни на кого не навлечь неприятностей. Вот и получилось, что, не имея угла, я не могла ничем обзавестись. А деньги... Это было нечто до того неопределенное: не то леи, не то руб­ли, что я на них покупала то муки, то масла, то сахара для тети Кати.

Сама я и жила, и питалась по-прежнему. В хоро­шую погоду спала на ферме. Вернее, прямо в поле, на охапке соломы. Иногда, особенно лунной ночью, я не могла уснуть. Луна светила так ярко! При лун­ном свете и пруд и вербы, растущие вокруг, были до того красивы! А лягушачий концерт так гармониро­вал с лунной ночью! Эта феерия будила столько вос­поминаний! Как любила мама и лунную ночь, и ква­канье лягушек! В такую ночь мне не спалось...

И вот тогда, когда я была действительно одна, сов­сем одна среди поля, я переставала чувствовать свое одиночество: мысленно я разговаривала с мамой, и так, за этим разговором, убаюканная лягушками, за­сыпала. Когда же шел дождь (а это случалось очень редко), я шла на виноградник старика Титарева и там, в шалаше, отсыпалась про запас, так как работала я по-прежнему с остервенением.

И все же один раз, 25 сентября по старому стилю, я хотела устроить себе банкет: отметить день своих именин и поесть горячей пищи - лапши с творогом. Я готова была съесть этой лапши целый таз! Три ме-­

 

- 113 -

сяца на сыром, холодном пайке! Голодна я не была, но огурцы, хлеб, чеснок - все это так приелось!

Я принесла очень много разных продуктов тете Кате и считала себя вправе провести этот вечер с Ирой за миской горячей лапши. К этому дню в былые годы чего только я не привозила в подарок друзьям, родственникам!

Ира очень обрадовалась...

И вот наступил день 25 сентября. Работу мы за­кончили в 4 часа, а к шести я, спустившись напря­мик бегом с горы, влетела в маленький домик, где жила тетя Катя с Ирой. Я спешила и заранее пред­вкушала, с каким наслаждением буду есть лапшу. Но напрасно, войдя в комнату, я взглядом искала накры­тый, пусть не очень праздничный, но обильный стол. Ира была красной, как помидор, и не смотрела мне в глаза.

- А где же лапша с творогом? - сорвалось у меня как-то против воли.

Тетя Катя стояла ко мне спиной. Не оглядываясь, она буркнула:

- Какая еще лапша! Некогда мне с лапшой возить­ся!

А Ира, не подымая глаз, пробормотала, что кто-то, мол, что-то забыл. Мне стало ее до того жаль, что, скрывая обиду и разочарование, я тоже сказала что-то невразумительное:

- Правда, мы как следует не условились... - и по-

 

- 114 -

вернулась к двери.

У Иры брызнули слезы из глаз, и, желая их скрыть, она бормотала что-то вроде: «Сейчас... подожди...» Тетя Катя так и не повернулась ко мне лицом. Я сде­лала вид, что так оно, собственно говоря, и лучше: уже поздно, а мне идти далеко, и вообще я очень то­роплюсь...

Кое-как попрощавшись, я повернулась и бодро за­шагала обратно в гору по крутой тропинке. Не до­ходя до синагоги, я уселась на краю оврага и долго смотрела вниз на белеющую ленту Днестра, на го­род, где зажигались огни.

В горле у меня комком застряла обида. Может быть, это были невыплаканные слезы? Затем побре­ла я, усталая, голодная и разочарованная. Даже хле­бом не запаслась, возвращаясь на свою охапку со­ломы у пруда, где уже и лягушки молчали.

Так отпраздновала я последние свои именины на родной земле.

Пиррова победа

Если бы я умела делать выводы, обобщать, тогда каждый новый урок не являлся бы для меня неожи­данностью.

Взять мою работу на ферме. Я там одержала по­беду, которая меня буквально окрылила. Мы трое со­ревновались по вспашке зяби. И вот сделали под-­

 

- 115 -

счет: Дементий Богаченко вспахал 21,5 гектара, Ва­силий Лисник - 23, а я - 25!

Агроном боялся внести мою опальную фамилию в реестр рабочих: я не расписывалась, получая день­ги. А тут моя фамилия заняла место на «золотой дос­ке почета»! И лишь тогда меня внесли в книгу и я сра­зу расписалась за 9 суббот! Я торжествовала: ведь это первое признание! Увы, победа пиррова: через неделю меня уволили на том основании, что на фер­ме остаются лишь кадровые рабочие, а я - сезонный. Для меня это был удар: я так рассчитывала закре­пить за собой успех и продолжать отличаться. Ведь я знала, что я хороший работник!

По существу, вся моя трудовая деятельность была цепью разочарований. Наверное, оттого, что я не хо­тела видеть истину. Ведь надо было сделать вывод из того, что никаких «кадров» на ферме не было; они постоянно нуждались в рабочих, а меня все же уво­лили.

Яневская, помещица-коммунистка, жила теперь в городе: там у нее был шикарный особняк на берегу Днестра. Она не дожидалась, чтобы ее выставили из Дубно (так называлось ее имение). Она оставила все народу, сорвав лишь с каждого куста по розе, и уеха­ла на собственном выезде.

С собой увезла она только огромный букет роз. Но несколькими днями раньше она вывезла все, что можно было увезти, и раздала своим клеретам все,

 

- 116 -

что было у нее лучшего: коровы, свиньи, овцы, ков­ры, птица, бочки со всякой снедью... Но делалось все это по-христиански: левая рука не ведала, что тво­рит правая!

И дом у нее был очень большой: две террасы, по­средине огромный холл, десяток комнат, «службы»... В холле, на мольберте - незаконченный портрет Ста­лина (сама хозяйка рисует!). Кругом - самый ярый густопсовый патриотизм. Ее отпрыски из кожи вон лезли, пытаясь доказать всем (а может быть, и себе самим), что они ярые комсомольцы и переменам ужасно рады!

Иногда в дождливую погоду я заходила к ним по­говорить на самые животрепещущие темы. «Допус­тим, - рассуждала я, - тетя Катя боится, что я накли­каю на нее немилость. А этим-то бояться нечего -они-то коммунисты!»

Теперь мне даже не верится, что можно было так, до наивности прямолинейно, думать! Как далека я была от того, что существует статья 58-10; что не только нельзя говорить, что думаешь, но нельзя слу­шать то, что говорят, и даже дышать одним возду­хом с говорящим! Что единственное спасение - это скорее бежать с доносом на говорившего, чтобы тебя не опередили другие и ты не очутился в роли недонесшего, что рассматривалось как сообщниче­ство и автоматически влекло за собой осуждение по той же статье. Годы и годы нужны нормальному ев­

 

- 117 -

ропейцу, чтобы постигнуть подобную дикость! Но вся эта премудрость была для меня впереди.

А поэтому меня ожидал еще один ушат холодной воды, вылитый за шиворот: как-то на улице меня по­встречала Ира. По всему было видно, что она меня специально поджидала. Я было обрадовалась. От­чего она мне не смотрит в глаза? Отчего покрасне­ла?

- Яневская просила передать тебе, чтобы ты к ним больше не ходила, - выпалила она одним духом.

- И она тоже? - ошеломленно спросила я. Ира так мучительно покраснела, что сердце сжа­лось у меня. Мне стало ее жаль: ведь мы понимали друг друга с полуслова, и я понимала, в каком смяте­нии и отчаянии находится ее душа.

Еще один урок! Один из многих-многих, что мне предстояло еще получить. И - оплатить.

Лучше держаться от всех в стороне

Значит, от меня отвернулись все - и родные, и дру­зья! А между тем, по моему тогдашнему убеждению, именно я была самым настоящим советским челове­ком - честным, трудолюбивым, откровенным. Не было у меня не только враждебности, но даже са­мой обыкновенной осторожности. Не говорю уже -подозрительности.

 

- 118 -

В чем же дело?! Этого я еще долго не пойму. Мно­го лет потребуется, чтобы я поняла, что все дело в сущности советской идеологии, которая сводится к одному слову, и слово это - ложь!

Но не все от меня отвернулись. По-прежнему при­ветлива и гостеприимна была старушка Эмма Яков­левна. Было ли это мужеством? Или храбростью не­ведения? Или ее глубокая религиозность помогала ей быть не от мира сего?

Хорошо ко мне относилась Лара, моя кума. Ну, тут было все ясно: она была очень добра и не очень умна. А поэтому на подлость не способна. Но тут уж я сама старалась держаться на известной дистанции, чтобы им не повредить: Лёка, ее муж, был агроно­мом.

Итак, я решила держаться от всех в стороне. И ра­ботать: к зиме надо было одеться, обзавестись кое-каким барахлишком. А пока что, не имея паспорта, жить буду под Божьей кровлей.

Двойная мораль относится не только к верблюдам

Много лет тому назад мне довелось беседовать с одним миссионером, вернувшимся из Северной Аф­рики. Он был очень деморализован неуспехом сво­ей миссионерской деятельности.

- Как внушить им христианское понятие о добре

 

- 119 -

и зле? - возмущался он. - Толкуешь им, толкуешь: не желай, мол, ближнему того, чего себе не жела­ешь. А затем спроси его, что он из этого понял? И по­лучишь ответ: «Плохо - это когда у меня украли вер­блюда; хорошо - когда я украл верблюда».

Увы, мне пришлось убедиться, что такая двойная мораль относится не к одним лишь верблюдам!..

Я думала: всякий честный труд, выполняемый че­ловеком доброй воли и приносящий пользу работа­ющему и работодателю, есть полезный труд. Одна­ко у нас, оказывается, надо еще учесть, чей верблюд и кто украл.

Двойная мораль дикарей Северной Африки и «ос­вободителей человечества» напоминает мне одно стихотворение:

Эта - знатная леди;

Эта - Джуди о’Трэди.

А в остальном они равны...

Я была далека от всех этих рассуждений и бра­лась за любую работу, кто бы мне ее не дал, и вы­полняла ее как можно лучше, не считаясь с тем, сколько лишних часов работаю я.

Виноградники к зиме должны быть подрезаны и закопаны; я подрезаю лозу не как-нибудь, а с уче­том количества и длины лоз, наиболее соответству­ющих в каждом отдельном случае. При закапывании куста надо стараться не поломать ни одной веточки. Так получается дольше? Работать труднее? И зара-

 

- 120 -

боток меньше? Да! Но качество - прежде всего.

Хозяева виноградников - мелкие чиновники, име­ющие домики-усадьбы на горе («верхний город»), -оценили мою работу и стараются переманить меня к себе. Я беру работу «гуртом» и никогда не бросаю, не доделав. Так закончила я виноградник Гужи (лес­ничего), Витковских (семья служащего горисполко­ма) и перешла к Попеску Домнике Адреевне, сосед­ке старушки Эммы Яковлевны.

Тут я в первый раз услышала о налогах, взимае­мых натурой.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.