На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Начало новой эры ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.1.Тетради 1,2 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 1, тетради 1, 2 : В Бессарабии; Исход, или пытка стыдом. – М. : Фонд Керсновской,  2000. – 278 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 120 -

Начало новой эры

Никто и никогда не любил платить налоги. И никто не ворчит больше, чем налогоплательщик! Как ни малы были в Румынии налоги (они не превышали цены одного пуда зерна с гектара, а за дом и приусадеб­ный участок платили лишь те, кто имел больше 4 гек­таров поля), но я привыкла слышать воркотню: «Как? Я еще должен платить им налог, когда у меня сын в армии?» Или: «Безобразие! У меня дети, а им - плати налог?» И поэтому сначала я не поняла, почему Домника Андреевна (соседка Эммы Яковлевны) так оха­ет, а когда она мне объяснила, то я просто не повери­ла: оказывается, сдала она за налог на заготпункт весь ячмень - не хватило; свезла пшеницу - опять не хва­тило! Отвезла весь урожай подсолнечника... и при-­

 

- 121 -

шлось еще прикупить на стороне 60 пудов. А оста­нется ли что-либо от кукурузы для скота и птицы -она и сама не знала.

- Ах, Фрося, Фрося! Какая вы счастливая! - гово­рила она, горестно вздыхая. - Вас раз выгнали из дому и больше не мучают; а из меня, что ни день, все жилы вытягивают!

Я начала прислушиваться, присматриваться... И оторопь на меня нашла! Оказывается, и в самом деле люди везли и везли все, что с них потребовали в качестве налога. А ведь потребовали весь урожай целиком! Элеваторов или хотя бы амбаров и навесов, чтобы вместить такое огромное количество зерна, не было. Были назначены сжатые сроки. Люди были напуганы. И везли, везли...

Лишь пшеницу и подсолнух (и то далеко не всё) смогли увезти к себе через Днестр, а остальное с гре­хом пополам пристроить под навесом. Рожь, ячмень, овес ссыпали в вороха под открытым небом. А ведь осень в Бессарабии всегда очень дождливая!

Но самое нелепое - это кукуруза, сваленная пря­мо на землю за околицей, неподалеку от дороги.

Кукуруза в початках отличается довольно высо­кой влажностью. Хорошо сохраняется она только в сусуяках - узких дощатых сараях шириной 1 -1,5 м, стоящих на ножках. В полу и стенах щели; крыша тоже прилегает неплотно. Таким образом обеспечи­вается вентиляция. Иногда сусуяк делается плетен-

 

- 122 -

ным из лозы, опрокинуто-коническим. В небольших ворохах можно держать кукурузу на чердаках, если обеспечена вентиляция через полукруглые оконца. Но тогда время от времени кукурузу надо перелопа­чивать, иначе она протухнет, заплесневеет, станет вредной и даже опасной для жизни.

Каково же было мое удивление, вернее возмуще­ние, когда я увидела, как кукурузу сваливают прямо на мокрую землю, под осенние дожди! Вороха высо­тою с соломенный скирд уходили вдаль - от шоссей­ной дороги до Алейниковской церкви! Все поле было покрыто этими ворохами золотистых початков. Было ли это вредительством? Или головотяпством? Или и тем и другим вместе? Трудно сказать. Вернее всего, людей надо было любой ценой напугать и смирить. А что могло больше всего подействовать на молда­ван, робких и покорных от природы?

Говорят, лихие запорожцы, чтобы поразить вооб­ражение обывателей, наряжались в шелка и бархат и демонстративно мазались дегтем, а дорогие сукна мостили в грязь, под ноги своим коням.

Это было, пожалуй, то же самое. Кукуруза, сва­ленная в огромные вороха, очень скоро нагрелась: сперва из нее пошел теплый пар; затем густой зло­вонный туман заволок все поле от мельницы Иван-ченко до Алейниковской церкви. Горы золотых по­чатков превратились в зеленовато-бурую гниющую массу.

 

- 123 -

Люди, проезжающие по дороге в город, отплевы­вались и погоняли лошадей:

- От нас самих, от детей наших, от нашего скота забрали и сгноили.

И невольно жуть закрадывалась в их души: что это? Такое ли непомерное у них богатство, которо­му все не по чем, или это знамение грядущего голо­да?

«От великого до смешного - один шаг», - сказал На­полеон. Может быть, от грандиозного до преступно­го - еще меньше? Если для того, чтобы заколхозить все крестьянство, надо было его провести через го­лод 1933-1934 годов, то невольно задумываешься:

было ли это случайное совпадение или обдуманное, преднамеренное злодейство? В Бессарабии экспери­мент был прерван войной, но и того, что я видела до 13 июня 1941 года, было достаточно, чтобы прийти в ужас: меньше чем за один год такой богатый край, как Бессарабия, был окончательно разорен!

Не раз мысленно возвращаюсь я к этому последне­му году, прожитому в Бессарабии и не нахожу отве­та на вопрос: что это - головотяпство, вредительство, злоба, глупость или гениальнейшая дальновидность?

Вернусь немного назад, к тому времени, когда мы втроем работали на ферме - пахали зябь.

В обеденный перерыв мы выпрягали волов, пус­кали их попастись, а сами располагались где-нибудь в холодке, обедали и отдыхали. В Бессарабии не при-

 

- 124 -

нято угрюмо молчать, как это бывает в России, где язык развязывается обычно лишь под влиянием вод­ки, то есть как раз тогда, когда человек, начиная го­ворить, перестает слушать, так что беседы никогда не получается. Молдаване умеют и любят вести бе­седу. Умеют и слушать. И всегда находится кто-ни­будь, кто охотно расскажет что-нибудь интересное, иногда и поучительное. Таким рассказчиком у нас был Дементий Богаченко.

Запомнился мне один из его рассказов.

Рассказ Дементия Богаченко

- Ездил я на днях на мельницу - из нового хлеба муки смолоть. Глянул на ворота, а там, где прежде на перекладине крест был, звезда теперь пятиконечная... Ну, думаю, не будет у нас больше хлеба! Даже если уродит - впрок не пойдет.

- Почему это ты так думаешь? - спросил Василий.

- А вот ты послушай. Крест, он о четырех концах. А пятый - это Сатана от гордости своей приделал: вот, мол, у меня свой крест будет, и концов у него боль­ше! Ведь было время, когда Сатана еще не был про­клят. Был он вроде еще ангел. Только уже гордыня его подтачивала. Из-за гордыни своей он и проклят был! Но это позже. А спервоначалу были они вдвоем: Бог и Сатана. И земли еще не было: одна вода кру­гом! И сказал Бог: «Скучно так, Сатана! Надо Землю

 

- 125 -

создать, а на ней всякую красоту, изобилие и счастье создать! Но для начала надо из глубины моря горсть земли добыть. Нырни ты, Сатана, зачерпни земли со дна морского и принеси мне. Только, как будешь в горсть землю брать, скажи: «Именем Господа Бога моего!» Нырнул Сатана - на самое дно морское опус­тился. А как стал землю зачерпывать, тут гордыня его обуяла: «Нет! - говорит. - Не хочу я именем Господа Бога что-то делать! Я сам все могу! Своим именем зем­лю создавать буду!» Зачерпнул землю и поплыл на­верх. Но, пока подымался, вся земля растворилась и сквозь пальцы утекла. Вынырнул Сатана, ан глядь: рука пустая... Усмехнулся Бог и говорит: «Что-то ты схитрить хотел, Сатана! Нырни-ка еще раз и делай, как я сказал!» Нырнул Сатана. Опять до самого дна опустился и опять не захотел имени Божьего на по­мощь призвать: «Все равно своим именем землю до­буду!» - сказал. В обе руки землю нагреб и говорит: «Моим именем будет!» ...И опять с пустыми руками на поверхность всплыл! "Сатана, Сатана! Не обманешь ты меня! - говорит Бог. - Ничего у тебя твоим именем не получится! Делай, как я тебе велел!» И в третий раз нырнул Сатана. Уж и кривился он и злился, аж корчи его скрутили, но все же сказал: «Именем Господа Бога моего». И тогда не растаяла у него в руках землица, не пошел прахом труд... И создал Бог, в первую оче­редь, маленькую часть земли - святую землю Палес­тину - там, где после Христос родился. И лег Бог

 

- 126 -

спать. А Сатана и решил: «Дай я его, спящего, утоп­лю!» Потащил до края...а края-то и нет! Таскал он Его и на Север и на Юг, на Запад и Восток. И всюду обра­зовывалась земля. А когда все материки были сотво­рены, проснулся Бог и говорит: «Вот хорошо!» Что у них там после было и как они поссорились - это я вам в другой раз скажу. А теперь только то замечу: кто захочет что-либо не именем Господа Бога нашего, а своим именем, Богу наперекор, у него всякое богат­ство сквозь пальцы протечет и прахом пойдет. Вот как увидел я, что хлеб не под крестом, а под пятиконеч­ным знаком провозить приходится, так и подумал: а не получится ли и с хлебом то, что у Сатаны с землей, которую он со дна морского подымал?

И вот, глядя на горы гниющего зерна на берегу Дне­стра или на вороха кукурузы, уже сгнившей, мне вспомнился тот жаркий день, когда мы, сидя в тени стожка сена, слушали рассказ Дементия Богаченко.

Я неплохой специалист по части обрезки виноград­ников. И когда после сбора винограда наступило вре­мя обрезки, то на отсутствие работы пожаловаться я не могла и охотно бралась за эту работу. Поденно или сдельно (как у нас говорилось, гуртом) - для меня было безразлично: я работала на совесть. И я, и хозяева ви­ноградников были довольны. Платили мне хорошо, кормили по вечерам досыта, и виноград, пропущенный сборщиками, был до того сладок!

Днем, работая на виноградниках за городом, в поле,

 

- 127 -

я не замечала времени. Чтобы не грустить, я пела. Го­лос у меня был звонкий, и песня как бы помогала рабо­тать. Природный оптимизм брал верх, ведь небо было такое же, как прежде: ясное, голубое или хмурое, се­рое - оно все равно было небом, и хотелось как-то ве­рить, что и люди - иногда ясные, другой раз хмурые -все же остаются людьми, и жизнь, очевидно, должна войти в нормальную колею. Вот лето сменилось осе­нью, а там и зима не замедлит явиться в свой срок; не­много терпения - и опять весна... Должно быть, если запастись терпением, то все придет в норму: мои руки меня всем обеспечат, а дорогу я себе проложу - тут уж голова должна помочь. Ведь не звери же люди? Кон­ституцию я знаю: она составлена разумно, справедли­во.

Но возвращаюсь я в город и будто попадаю в душ­ную комнату, полную дыма и угара: отовсюду, точно струйки дыма, ползут какие-то слухи. Не хотелось им верить! Но не верить было нельзя.

Однажды Лёка Титарев, муж Лары (тогда он ра­ботал агрономом неподалеку от Сорок и ежедневно возвращался домой), рассказывал, как он узнал, что решено уничтожить те два огромных дуба, стоящих в середине нашего сада: панская, мол, фанаберия.* Кому нужны такие огромные деревья, занимающие своей кроной полгектара? Но спилить их сразу не смогли. Дубы в три обхвата - где взять такую пилу?

 

 


* причуда (польск.).

- 128 -

Дубы эти -самые большие в Бессарабии - уже пе­рестали расти, а это бывает, когда дубу свыше пяти­сот лет.

Отметку сделал старик Влас - родоначальник са­мой старой в Цепилове семьи, а от его сына Илька отметка перешла к Костатию - тому самому дедуш­ке Костатию, который был дядькой моего отца и луч­шим другом всей его жизни.

Итак, решено было эти дубы взорвать. Но пока раздобывали аммонал, Лёка сумел на сей раз отсто­ять жизнь патриархов бессарабских лесов, указав на то, что эти дубы - исторические, они уже были мощ­ными деревьями, когда Петр I во время Прутского по­хода проходил мимо них. Ведь царь перешел Днестр возле деревни Божаровки - ныне предместье Сорок.

Не знаю, эта ли историческая справка или отсут­ствие аммонала, но на этот раз нелепый акт ванда­лизма был отложен.

Забегая вперед, скажу: то, что наши дикари не ус­пели осуществить до войны, они сделали после. Ког­да в 1 957 году я вновь посетила этот уголок - кусок души моей, моего детства, - то едва ли не самым тя­гостным для меня было видеть там, где некогда шу­мели кроны зеленых гигантов, - пустоту, воронку там, где были их корни, и превратившиеся в труху сгнившие стволы, распиленные на гигантские сутунки. И все это - поросшее высокой крапивой...

 

- 129 -

Что увидел агроном

Лёка Титарев - молодой, недалекий, но очень ста­рательный и полный самых благих намерений парень, был направлен агрономом в большое село Котюжаны-Маре, километрах в 25-30 от Сорок. Ознакомив­шись с положением и настроением умов местного населения, он пришел в ужас и поспешил в уезд, в Сороки, с докладом о том, что происходит в подве­домственном ему селе. А то, что там происходило, действительно давало повод бить тревогу!

Люди, деморализованные натуральными поставка­ми, которые растут, как «драконовы зубы»,* режут на­пропалую коров и волов. Рассуждают они примерно так: «С земли пришлось сдать столько, что себе ничего не осталось. Землю, значит, обрабатывать не стоит -все равно ничего не получишь! Следовательно, волов надо зарезать, так как продать их невозможно: нет на них покупателей. Да и деньги... Никак не поймешь, деньги они или нет? Опять же, и кормить скот нечем. Что же касается коров, то говорят, что государству при­дется сдать и молоко, и масло, и мясо, и даже кожу. Никто не может себе представить, путем какого фоку­са с живой коровы можно сдать полкожи и центнер мяса (я сама куда позже постигла, каким путем можно это устроить)? А значит, и корову надо тоже зарезать».

 

 


* В мифе об аргонавтах его герой Ясон сражается с воинами, которые вырастают из посеянных в землю зубов дракона.

- 130 -

Агроном без всяких комментариев просто привел статистические данные: летом, до «освобождения», было 2400 голов крупного рогатого скота - волов и коров, а к осени осталось едва 800... Собаки так объ­елись мясом, что едва шевелятся.

Я видела агронома после подачи докладной запи­ски. На нем, как говорится, лица не было! Он был бле­ден как мел...

За него так взялись, что полетели пух и перья! Как он смел распространять подобные клеветнические выдумки, имеющие целью спровоцировать акты вре­дительства?! Сейчас же он должен вернуться на ме­сто, подсчитать все и выступить с докладом о том, каким толчком было освобождение народного хозяй­ства! Иначе - тюрьма сроком не меньше чем на де­сять лет!

Через неделю он выступил с докладом: скота вме­сто 2400 голов было уже около трех тысяч!

Вообще выражение «а не то - десять лет», как гро­зовая туча, нависло над всеми. И никто не мог понять: за что и почему может на него обрушиться закон. Само понятие «преступление» стало совсем непонят­ным.

Шоферы-механики, вызванные для переподготов­ки, ознакомившись с новыми механизмами, вырази­ли недоумение, обнаружив, что то масло не посту­пает, потому что отверстие не просверлено, то швы расходятся:

 

- 131 -

- Это и есть, наверное, так называемый стаханов­ский метод работы - лишь бы поскорее!

Приходится воровать собственное оружие

Оказывается, что если ты не сдал оружие, то за это причитается ни больше ни меньше, чем все те же де­сять лет. Это заставило меня крепко задуматься.

В первые дни, как только вышло распоряжение о сдаче оружия, я его сразу выполнила, будучи увере­на, что мера эта временная и оружие будет мне воз­вращено. Ведь не употребляю же я его во вред? Ну, браунинг пусть не возвращают. А остальные долж­ны вернуть! Однако я не все сдала. Винчестер, кото­рый я получила от дяди, страстного охотника, был красивый, как игрушка. На прикладе инкрустация -две серебряные кабаньи головы (дядя убил двух ди­ких кабанов из этой винтовочки). И какой меткий бой! Еще был наган, уже довольно старый, 1918 года. Отец подарил его, когда мне исполнилось 1 б лет. По­дарок к дню рождения, он мне дорог, как память!

Я их хорошенько смазала и спрятала в скирде под­солнечных палок. Палки, связанные снопиками, были сложены в глубине двора узким зародом. Я вынула один снопик, всунула в образовавшееся отверстие винчестер и наган и заложила все опять на место сно­пом.

 

- 132 -

Казалось бы, черт с ними! Найдут их зимой, а до той поры все, может быть, и забудется. Однако беда была в другом: кобуру к нагану подарил мне наш добрый приятель, муж Яневской, человек, которого я очень уважала и ни за что не могла допустить, чтобы он из-за меня пострадал! А пострадать он мог: на внутрен­ней стороне кобуры чернильным карандашом были на­писаны его имя и фамилия - Сергей Мелеги.

Будь что будет, а эту кобуру я должна взять об­ратно! И я приняла решение пробраться во двор мое­го бывшего дома и выкрасть свое оружие. Я, которая всегда гордилась тем, что вся моя жизнь, как свеча в фонаре, ясна и видна со всех сторон! Но это надо сде­лать. Собой я могу рисковать, но подводить друга?

Вот не думала я, что придется мне воровать! Пусть свое, но пробираться ночью, тайком... Тьфу!

Сырая ноябрьская темная ночь. Луна должна взой­ти лишь перед рассветом. Время самое подходящее -мокрые листья не будут шуршать. Задолго до полу­ночи я, пройдя лесом, вошла в сад. Мой сад... Вот овальная поляна, окруженная деревьями. Посреди­не папина могила. Опускаюсь на колени, обхватываю крест руками и прижимаюсь лицом к влажному стол­бу.

Мы снова вместе, папа!.. Где мама? Где брат? Живы ли? А я? Что ждет меня впереди? Здесь подо мною -склеп. Приготовлено в нем место для мамы и для меня.

Как бесконечно долго тянулась эта ночь! Надо

 

- 133 -

было торопиться: полночь уже минула и луна того и гляди может взойти! На селе, не умолкая, лают соба­ки. Значит, люди ходят по селу. И во дворе у меня лают собаки, притом чужие. Я слыхала, что в доме устрои­ли лавку сельпо и пустили библиотеку - по преиму­ществу французские книги - на обертки. Есть там, наверное, и сторожа и собаки.

Ждать дольше было еще опасней. И я пошла. Казалось, могло ли произойти много перемен мень­ше чем за полгода? Однако это было так. На каждом шагу я останавливалась и с удивлением оглядывалась. Яблони - всегда такие ухоженные, аккуратно побе­ленные, прополотые - стояли с обломанными, изгры­зенными ветвями или просто торчали пеньки (к ним привязывали лошадей конной артиллерии). Там, где обычно на мягких, хорошо обработанных грядках бе­лели кочаны капусты, лебеда щерилась сухими бо-дылями и ноги путались в зарослях крапивы, бабьего зуба, дурмана... Особенно печально выглядел виног­радник - некогда моя гордость. Двадцать четыре сор­та! Каждый куст был мне знаком, имел свою физио­номию. Я вздохнула. Сколько чужих виноградников я подрезала, закопала! А этот, посаженный моими ру­ками с такой любовью, погибнет этой зимой! Под оре­хом, у малинника, я присела на корточки, чтобы при­слушаться: до забора оставалось шагов двадцать, а за забором скирда, в которой проклятая кобура.

Предстоял самый рискованный отрезок пути, и, что

 

- 134 -

хуже всего, совсем рядом со скирдой я услышала раз­говор: на лесенке, ведущей на чердак амбара, сиде­ли двое и разговаривали - кажется, по-молдавски. Они курили - я видела огоньки папирос и почувство­вала запах махорки. (Ветер - на меня: собака не учу­ет!) Собака лежала рядом.

Я перекрестилась, опустилась на четвереньки и ти­хонько стала продвигаться к скирде. Я извивалась, как уж, и двигалась так осторожно, как кошка, но... То лист зашуршит, то сухой стебель треснет. Даже сер­дце так громко колотится в груди, что, чего доброго, его услышать могут. И на востоке, за вершинами ду­бов, небо озарилось: всходила луна... Нет! Лучше я приду в другой раз - в дождь или ветер: не так будет слышно...

А вдруг револьвер обнаружат? И кобуру Сергея Васильевича? Нельзя малодушничать! Вперед, толь­ко вперед!

Вот я проскользнула в лазейку забора, пробира­юсь вдоль скирды и напряженно всматриваюсь: где тот сноп, за которым тайник?

Сторожа совсем рядом. Замолчали. Собака чих­нула. Люди опять заговорили. С интервалами, лени­во.

Потихоньку, с тысячей предосторожностей тащу сноп. О Боже мой! Как громко он шуршит! Вытащи­ла! Увы, в тайнике пусто. Холодный, пот прошиб меня... Спокойно! Это не тот сноп. Надо тащить ря-­

 

- 135 -

дом - тот, другой... Ура! Они здесь! Вытаскиваю вин­честер, затем наган в кобуре. Расстегнула кобуру, вытащила из дула пробку. Порядок! Назад ползти еще труднее: в руке винчестер. Но у меня почему-то на душе спокойно. Пусть у сторожа ружье, но и я не безоружна! Лишь бы до виноградника, а там петлять можно. Дальше - лес. Ищи-свищи!

Проскользнув снова через лазейку, встаю на но­ги и, пригибаясь, иду, все ускоряя шаг. От колодца -бегом. И вовремя - из-за деревьев показывает свои рога месяц.

Возле папиной могилы я задержалась на минуту, опустилась на колени, поцеловала землю и, не заду­мываясь, прошептала «спасибо», как будто это на са­мом деле папа помог мне из-под самого носа сторо­жей  благополучно  утащить  злосчастное «вещественное доказательство»!

Теперь бодрым шагом, почти бегом, спешу в Со­роки. Под мышкой - холщовый мешок. Кому какое дело, что у меня в мешке?

Уже рассвело, когда я вернулась в шалаш на вино­граднике. На работу я не пошла. Сегодня я гуляю!

Отчего останавливаюсь я так подробно на таком пустяке, как похищение собственного оружия? Ведь в дальнейшем мне пришлось столько пережить, пе­ренести, что если обо всем вспоминать, то и жизни не хватит!

Что поделаешь, врезалась мне в память эта ночь!

 

- 136 -

Еще два раза побывала я на папиной могиле: в пас­хальную ночь 1941 года и в июле 1957-го.

И в том, и в другом случае меня туда как бы потя­нуло с непреодолимой силой, будто папа сам позвал меня, чтобы там, у могильного креста, благословить:

в 1941 году, перед началом моего крестного пути в Сибирь - на страдания и опасности, размеры кото­рых и вообразить себе было невозможно; второй раз, прилетев из Заполярья в Молдавию специально, что­бы взять горсть земли с его могилы, я направилась туда, где смогла напасть на след моей мамы, которую столько лет считала мертвой!

И это изменило мою жизнь, поставило передо мной цель, заполнило пустоту и дало смысл моей жизни. Я перестала быть одинокой, я снова обрела люби­мого, близкого мне человека, самого близкого, само­го нужного, самого любимого - мою мать.

Отец еще раз благословил меня, помог выполнить мой долг, завещанный им, и хоть последние годы сво­ей жизни мама прошла, опираясь на руку своей до­чери!

Милая, добрая, ласковая моя старушка! Перед смертью она мне говорила:

- Знай, что я - самая счастливая мать, а ты самая любимая дочь на свете!

Да будет воля Твоя, Господи!

 

- 137 -

Присматриваюсь к советским людям

Теперь, после рассказа о том, как отнеслись ко мне, или вернее, как отвернулись от меня мои род­ные и друзья, остается рассказать о тех немногих знакомствах с советскими людьми, которые были у меня еще там, в Бессарабии.

О тех, с кем довелось встретиться по ту сторону Днестра (и даже Урала), - после.

Впечатление, чисто внешнее, при встрече с рус­скими было, скорей, неблагоприятное. Бросалось в глаза, что это не те русские солдаты, которые своим бравым видом всегда и всем импонировали. Я дума­ла, что ошибаюсь, что меня просто вводит в заблуж­дение их мешковатость, какой-то хилый, нетрениро­ванный вид. Но мое впечатление совпало с мнением старого военного врача - профессора Павловского, отца Яневской, или, как все его звали, Дедика. Ста­ричок был буквально удручен:

- Ну разве это русские? Такие замухрышки!..

Да и поведение их было какое-то нерусское - на­стороженное, недоверчивое... Впрочем, на первых порах они так накинулись на всякую снедь, что пе­реполнили больницы, и вышло распоряжение не продавать им продуктов питания. Все это казалось так странно!

Удивительное дело! Хотя мы и жили у самой гра-

 

- 138 -

ницы, но не имели ни малейшего представления ни о голоде начала двадцатых годов, ни о катастрофиче­ском голоде 33-го. Вот я, например, читала об этом в газетах, но до сознания не доходило, что на Украи­не, бывшей всегда русской житницей, мог быть го­лод! Все, что об этом писали, как бы скользило по поверхности сознания и оставляло лишь чувство ка­кого-то недовольства: «Выдумывают тоже! Какой может быть голод? Да еще в такой богатой стране, как Россия!?» Пожалуй, лишь осенью, когда мы ви­дели, как гниет под открытым небом хлеб, как гиб­нет скот и как остаются незасеянными поля, смогло возникнуть какое-то сомнение.

«23 года мы голодали, чтобы вас освободить...»

У Пети Малинды (он занимался скупкой свиней, из­готавливал колбасы и торговал мясом) квартировали военные, в том числе политрук, в прошлом матрос, очень любивший поговорить на политические темы.

Как-то, присмотревшись к тому, как живут у нас рабочие, отнюдь не богатые люди, он с досадой вос­кликнул:

- Мы 23 года боролись, голодали, всякие лишения переносили, чтобы принести трудящимся всего мира свободу... А вы тут жрете колбасы и белый хлеб!

Девчонка, прислуга Малинды (это было как раз на

 

- 139 -

посиделках: у нее собрались прясть шерсть, а парни пришли со скрипкой и флейтой - все веселились, и, как положено, на столе было приготовлено угоще­ние - традиционные голубцы, пироги, колбасы, вино), спросила его:

- А разве мы вас просили голодать 23 года, чтобы освободить нас от колбасы и белого хлеба?

Очень скоро, месяца через два после освобожде­ния, начали приезжать из-за Днестра семьи советских военнослужащих с детьми, бабушками, тетками... Удивительно, сколько «родственников» нахлынуло со всех концов!

Нельзя сказать, что они вели себя корректно. Нам была непривычна такая картина: кинулись они поку­пать все, что только попадалось на глаза! Торговля шла очень бойко, но не слишком честно. Я даже не могу понять, как это торговцы позволили так обвести себя вокруг пальца? Ведь владельцы магазинов были сплошь евреи, а глупого еврея в природе найти так же невозможно, как и медленного зайца!

В это время в Бессарабии имели хождение одно­временно и русские рубли и румынские леи, но по курсу 1 лей = 2,5 копейки! Литр молока стоил 2 лея, то есть 5 копеек; килограмм сахара - 14 лей, то есть 35 коп., килограмм сала - 20 лей, то есть 50 копеек, хромовые сапожки - 150 лей, то есть 4 р. 50 коп. Имея рубли, они покупали не то что отрезы, а целиком шту-

 

- 140 -

ни сукна, а кожи (хром, шевро) такими тюками, что едва могли их нести. Как-то я пожаловалась:

- Очень мало в обращении копеек! Иногда пятачка невозможно разменять!

- Скоро копейки больше не понадобятся. Будут рубли, - сказала Паша Светличная, военфельдшер, жена младшего лейтенанта Гриши Дроботенко, квар­тировавшего у старушки Эммы Яковлевны.

Значение этих загадочных слов стало понятно лишь тогда, когда леи были изъяты из обращения и цены были приравнены к ценам, существовавшим внутри Советского Союза. К этому времени товары уже ус­пели перекочевать к владельцам рублей. А впрочем, если бы купцы и могли предвидеть такого рода трюк, разве смогли бы они избежать грабежа? Пожалуй, нет: для жителей «освобожденной» Бессарабии зако­на не существовало.

Забегая вперед, могу сказать, что все купцы, и при­том отнюдь не только богатые, но даже такие, содер­жимое лавки которых легко могло бы уместиться в короб, были отправлены в ссылку... А между тем, все они придерживались весьма левых взглядов и при румынах считались (во всяком случае, сами себя счи­тали) просоветской ориентации.

Вот уж, действительно: темна вода во облацех!

Деревенские бабы удивлялись:

- Странные эти большевицкие куконы (барыни):

 

- 141 -

идут на базар со своей ложкой. Из каждой крынки пробуют по ложке сметаны. Прошлась по базару -глядишь, и сыта!

Впрочем, эти куконы покупали все, что им нрави­лось. Но как-то для нас непонятно: купят фунтов 10 мяса, отварят, посолят и съедят. Или купят сразу три-четыре курицы и тоже - отварят и съедят! Ни луко­вицы, ни кореньев, ни гарнира, ни подливки. Просто варят и едят.

Не скоро открылась нам причина подобного при­митивного обжорства! Разве могли мы догадаться?

Немножко пообжившись, познакомившись с на­шими хозяйками, советские дамы кинулись записы­вать разные рецепты. Завели специальные тетрадки и записывали туда не только то, как готовить зразы с кашей, фаршированные перцы и голубцы, но и то, как мазать стены глиной с конским навозом и как белить: сперва известью с песком, а потом с синь­кой.

А на Пасху кто только не принялся под руковод­ством местных хозяек печь куличи! Никогда прежде город не благоухал сдобным тестом так, как на Стра­стной неделе 1941 года!

Паша Светличная жарит на примусе какие-то же­сткие, неаппетитного вида лепехи в форме больших вареников. С гордостью говорит:

- Такие пироги пекут у нас в Полтаве!

Удивляюсь... После она признается:

 

- 142 -

- Где мне было научиться стряпать? Учишься -питаешься в столовке, работать стала - тоже в ка­кой-нибудь забегаловке. И тут и там - пшенная каша. А то и вовсе голод.

Как-то не верится. Думаю, просто неряха. Но тог­да почему же и другие не умеют? Что, они тоже не­ряхи?

Как-то весной 1941 года работаю я в саду у ста­рушки: выкорчевываю огромный засохший тополь. Подбегает ко мне Паша Светличная с письмом в ру­ках:

- Пишет мне братишка Володя из Полтавщины:

«Жизнь у нас стала очень хорошая: в магазине бывают булочки и конфеты, а на Пасху мама сделала нам варе­ники с творогом...» Как я рада, что у них все есть!

Все? Разве булочки и конфеты - это все? На Пасху полагается окорок, жареный поросенок, индюки, ра­зумеется, куличи, пасхи, бабы... А о яйцах, жареном барашке, колбасах и говорить нечего! А то - вареники! Это для будней, а не на Пасху.

Многое поняла я тогда, когда узнала настоящую цену корки черного хлеба!

Полупризнания полуправды

Гриша Дроботенко, младший лейтенант, его жена Паша Светличная, военфельдшер, и их дети: Люда пяти лет и Котя трех лет - первая советская семья, с кото­

 

- 143 -

рой мне довелось познакомиться, так как они кварти­ровали у той старушки, у которой нашла пристанище мама до отправки в Румынию.

Что я нашла в них необычного? Прежде всего, то, что жена не носила фамилию мужа. Кроме того, смеш­но было видеть, как Гриша прилагал невероятные уси­лия, чтобы придать своему курносому, белобрысому и от природы добродушному лицу вид суровой грубова-тости, которая тогда была в моде, особенно на фото­графиях.

Это выражение было своего рода обязательным шаблоном, как теперь, в 1964 году, обязательно фото­графироваться, особенно для журналов и газет, с сия­ющей улыбкой, всем своим видом подчеркивающей жадное стремление нашей молодежи к героическому труду на благо Родины, сообразно решениям очеред­ного партсъезда.

Все неискреннее, наигранное у нормального чело­века вызывает всегда недоверие, но Гриша был до того добродушен, что его старание быть похожим на Напо­леона было лишь смешным. Выпивал он ежедневно (по крайней мере, в первые три недели) по 3 литра молока!

После выяснилось, что он очень хороший, добрый парень, а жена его, несмотря на любовь к плоским и абсолютно неостроумным анекдотам, была хорошая, добрая, простая женщина и любящая мать.

Оба они буквально обалдели от восторга, видя, даже и по ничтожным остаткам, какая обеспеченная жизнь

 

- 144 -

была в Бессарабии до их прихода и до чего она была непохожа на нищую, настороженную жизнь, к кото­рой они привыкли с детских лет. Но Боже мой! До чего же они были вымуштрованы! Как они умели молчать или говорить лишь стереотипными фразами, будто вычитанными из газет! Лишь изредка, случайно про­рывались одна-две фразы, от которых создавалось такое впечатление, будто в непроницаемом занаве­се оказывается маленькая дырочка, сквозь которую можно бросить беглый взгляд на нечто совершенно незнакомое, чужое. Лишь много позже эти дырочки стали шире.

... Вижу, как лейтенант ловко справляется с чисто женской работой: подметает, моет пол, одевает де­тей. Высказываю удивление.

- Ничего нет удивительного! У родителей моих было 12 детей, и все мальчики. Я был третьим. Двое старших выполняли мужскую работу - вместо отца, а я все больше помогал матери: мыл, одевал малышей, кормил их, обстирывал, хату прибирал...

- Отец, значит, умер?

- Отца взяли... - запнулся, но все же пояснил: -Донесли, будто у него было припрятано золото. А ка­кое там может быть золото, когда прокормить надо столько ртов? Однако пока дознались, он на Солов­ках помер...

Чем-то средневековым пахнуло на меня. Вспомнил­ся «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера. Тогда, в тем­

 

- 145 -

ные годы инквизиции, соседи также доносили, если у кого-то было много золота. Но там нужно было донести не на то, что у человека имеется золото, а на то, что он непочтительно отзывается о святой инквизиции или о папе римском, а попутно, сжигая на костре преступни­ка, конфисковывалось его золото, причем половину получала святая инквизиция, а половину - доносчик.

Фу, что за глупости проходят мне в голову! Ведь нет же теперь святой инквизиции!

Разве бы я поверила, если бы мне сказали, что и «святая инквизиция», и «папа римский» есть... И толь­ко существует совсем несущественная разница в их методах: теперь доносчик не получает часть имуще­ства погубленного им человека, а он только не раз­деляет его участи за недоносительство!

Воскресенье. Теплый солнечный день. Я отдыхаю у старушки Эммы Яковлевны и жадно чищу ее сад, подготавливая его к зиме.

Паша с детьми сидит под орехом и занимается штопкой. Дети ей мешают:

- Мама, поиграй с нами в лошадки!

Она сердится. Я беру веревку, привязываю ее к горизонтальной ветке ореха, прикрепляю к ней оп­рокинутую вверх ножками табуретку, кладу в нее подушку. Качели готовы. Ребята в восторге! Паша восхищается еще больше, чем дети:

- Вы, Фрося, все умеете! И все у вас получается хорошо. И вы всегда бодрая, даже радостная, как

 

- 146 -

будто в вашей жизни никогда не было и никогда не может быть никакого горя. Вы на нас не сердитесь...

- На кого это?

- Ну... Я не говорю - на нас лично. Но на нас, со­ветских людей, которые лишили вас всего, разлучи­ли с матерью и... кто знает?

- Э! Лес рубят - щепки летят! Неужели на весь лес сердиться только оттого, что одна щепка тебе - пусть даже и пребольно - по носу щелкнула? Глупо...

- Нет! Вы оттого на все так смотрите, что не вида­ли настоящего ужаса, от которого всю жизнь изба­виться не можешь... Оттого вы такая доверчивая.

- А вы что, подозрительны?

- Не... Не в том дело! Только когда насмотришься всякого ужаса, то на всю жизнь напуганным оста­ешься... Ах, если бы вы видели, что у нас в 33-м году творилось! Я в техникуме училась, там и паек полу­чала. Получишь этакий маленький шматок хлеба. По­лучишь - и сразу его съешь. Домой не донесешь: все равно отберут, а то и убить могут!.. А что творили беспризорники!

- Откуда же в 33-м и вдруг беспризорники? Граж­данская война уже 12-13 лет как окончилась!

- Откуда, спрашиваете вы? Прежде всего сиро­ты. Родители детей спасали, а как сами с голоду по­мерли, то дети и пошли кто куда. Кто послабее, те поумирали, а кто сумел грабежом прокормиться, вот те и беспризорники. А то родители из деревни при­

 

- 147 -

везут, да в городе и бросят: пусть хоть не на глазах умирают! По улицам трупы лежали. Сколько людо­едства-то было!

Тут она осеклась и умолкла.

"Завралась вконец! - подумала я про себя. - Уви­дела, что очень уж неправдоподобно получается».

Увы! Не завралась она, а проболталась!

Наивная вера в серпастый-молоткастый

Время шло. Зима приближалась. В том году моро­зы наступили рано: уже в ноябре начинало подмер­зать. Я все еще жила a la belle etoile,* так как твердо решила, что поселюсь под крышей лишь тогда, когда получу паспорт. Почему-то я думала, что получение паспорта положит конец всякой классовой дискри­минации: страна вручит мне этот самый серпастый-молоткастый и я стану полноправным гражданином Советского Союза. Еще долго до моего сознания не могло дойти, что именно в нашем бесклассовом го­сударстве столько неравенств разных оттенков, столько классов, каст, от парии до полубога, сколь­ко ни в одной стране древности - ни в Египте, ни в Индии, ни в Китае - и не придумали бы!

И вот мне выдают паспорт. Это было в день моего рождения, 24 декабря. Не скрою, я была очень рада.

 


* Под прекрасной звездой (фр.).

 

- 148 -

Мне было невдомек, что 1 января 1941 года, в день, когда должен был состояться народный плебисцит и выборы, к урнам обязаны были явиться все 100 про­центов населения. Аллилуйя должна быть единоглас­ной - на все 100 процентов.

И вот я в отделении НКВД. Сижу. Отвечаю на мно­жество вопросов. Некоторые из них до того нелепы, что кажутся неправдоподобными!

- Как вы эксплуатировали своих рабочих?

- Ни я их, ни они меня ни эксплуатировать, ни шан­тажировать не могли. Наши отношения были пост­роены на обоюдной выгоде.

- Скажете еще! Ведь они от вас зависели?

- Скорее я от них могла зависеть: если человек не хотел у меня работать, у него была полная возмож­ность прожить своим хозяйством, без моих денег; я же без наемного труда могла бы лишиться всего уро­жая. Одна, своими руками я не могла ни засеять, ни собрать урожай с 46 гектаров. Но отношения у нас были всегда самые хорошие: я знала, что каждый рад прийти ко мне на работу, так как я сама умею рабо­тать и умею ценить хороших работников, они же все­гда были уверены, что получат сполна и в тот же день все, что им причитается, и, кроме того, будут хоро­шо накормлены.

- А чем, к примеру, вы их кормили?

- Ну, вареники и голубцы каждый день они не по­лучали - возиться с ними было некогда. А получали

 

- 149 -

они простую сытную пищу, причем в таком количе­стве, что хватало не только тому, кто работает, но и его родне, если они были поблизости. Например, ра­ботал у меня мальчишка Тодор Ходорог, а кушать с ним приходили из деревни его мать и две сестры. Я так и рассчитывала, чтобы хватило на четверых.

- А что же именно вы им давали?

- Меню было примерно такое. Утром, отправля­ясь в поле, брали лишь легкий завтрак: фрукты и бе­лые калачи. К девяти часам в поле отправляла под­водой еду на весь день: на завтрак чаще всего молочную лапшу, на обед борщ или какой-нибудь соус в глиняном горлаче (хорошо укутанный, он и в обед горячий). После обеда рабочие спали, пока не спадет жара. Часа в четыре, под вечерок, холодная простокваша (ее тоже в горлачах или деревянном бо­чонке прикалывали в землю, чтобы не согрелась). Иногда вместо простокваши - арбузы или виноград. Затем работали до заката, так как в жару, часов до четырех или пяти, был перерыв. Вечером возвраща­лись с поля и тогда уже ели основную еду: борщ с мясом или салом, жареный картофель, пироги, яйца, брынза. Чем лучше еда, тем охотнее работает чело­век.

- Так вам и поверили! - презрительно фыркнул на­чальник.

Я пожала плечами: мне казалось естественным то, что я всегда хорошо кормила рабочих. Мне и в голо-

 

- 150 -

ву не пришло, что могло бы быть иначе.

- А теперь признайтесь откровенно... Дело это уже прошлое и ничего вам за это не будет: вы часто били своих рабочих? И чем?

- Что за нелепый вопрос? Если бы я кого-нибудь ударила, то получила бы сдачи или попала под суд. Перед лицом закона все - от короля до цыгана - рав­ны. Кроме того, у нас в деревне...

Тут он меня перебил:

- «У нас в деревне...» Вы людей из своей деревни могли продавать? Это меня взорвало:

- Продают скотину! А у нас люди. Вот вас не ме­шало бы погнать на скотопригонный рынок, чтобы вы поучились уму-разуму у быков!

Что тут поднялся за шум! Но тут и я так рассерди­лась, что потеряла контроль над собой. Из соседнего кабинета явился какой-то милиционер постарше чи­ном. Прошло немало времени, прежде чем шум улег­ся и я смогла сказать:

- Я терпеливо и откровенно отвечала на все вопро­сы, хотя особенным умом они не отличались. Но дол­жны же знать даже самые глупые из ваших сотруд­ников, что крепостное право было отменено 19 февраля 1861 года, то есть уже 80 лет тому назад! Кроме того, в Бессарабии никогда, понимаете ли вы, никогда крепостного права не было!

Я еще не знала, что невольничий рынок не кошмар

 

- 151 -

прошлого. Если б я тогда знала, как строился Но­рильск (да один ли Норильск?), как начальники про­изводств отправлялись в Красноярск, где выбирали из числа невольников себе рабочую силу, как людей считают на штуки...

И вот я с паспортом! Прихожу к Эмме Яковлевне.

- А ну покажите! - говорит Паша. Протягиваю ей.

- Ах, параграф 39-й!..

Беру. Смотрю. Да, написано «параграф 39». Ну и что с того? Если температура 39 градусов, то это пло­хо. А в паспорте... Не все ли равно? Все же спраши­ваю:

- Что значит эта 39-я статья?

- Не знаю... Я просто так... Знала она прекрасно! Узнала и я...

Землетрясение или... война?

Событие, не имеющее никакого отношения к по­литике - землетрясение.

Это было 9 ноября 1940 года. Я спала на завалин­ке в саду. Охапка сена. Укрываюсь тулупчиком, а сверху клеенка. Приснилась мне мама: стоит вся в черном, протягивает ко мне руки и с такой любовью мне говорит по-гречески: «Korizaki mo kalostomo!» («Девочка моя любимая!») Я хочу к ней, но не могу ше­вельнуться. А она как будто отделяется от земли и тает,

 

- 152 -

шепча какие-то ласковые слова и протягивая ко мне руки. Я рванулась и... проснулась. Проснулась, а что-то не так! Как будто завалинка подо мной шевелится, вздрагивает. Тихо. Ветра нет. Две большие акации, что возле погреба, как-то странно трепещут. А дом - он был старый, деревянный - скрипит, так и стонет.

- Землетрясение! - сразу сообразила я. И слышу - по всему городу собаки залаяли, пету­хи закукарекали; то тут, то там женщины заголосили. Я вскочила, подбежала к окошку Дроботенко:

- Григорий Иванович, Паша! Укутайте детей, да­вайте их в окно! Дом может рухнуть...

- Что, война? Война? - кинулся к окну Гриша.

- Какая там война? Землетрясение... Он успокоился:

- А я уже думал - война.

Все окончилось благополучно. Потом долго смея­лись: «Война!» А собственно, что смешного?

Липовый чурбан и выборы

Первое января 1941 года. День плебисцита. День выборов!

Я всегда считала, что плебисцит - свободное во­леизъявление народа. Выборы - это гражданский долг, обязующий каждого человека выбрать из не­скольких возможных лучшего, а если лучшего нет -воздержаться. И в том и в другом случае человек дол­

 

- 153 -

жен быть спокоен и свободен. Ни принуждения, ни страха! О том, что должна соблюдаться тайна, и го­ворить не приходится.

Не плебисцит, а бутафория. Мне стыдно... Что по­разило меня прежде всего, - это атмосфера какого-то бутафорского счастья, парада. Очевидно, что это не исполнение гражданского долга, которое обязы­вает к сдержанности, даже суровости, а что-то вро­де карнавала: буфеты, в которых бесплатно раздают котлеты с черным хлебом (их никто не ел), гармош­ка, пляски... Даже как-то стыдно стало!

Я не люблю толпы и, где только есть возможность, избегаю толчеи. Поэтому, посмотрев на объявление:

«Избирательный участок открыт с шести часов утра до двенадцати часов ночи», - решила не спешить. Схлынет толпа - пойду; а пока что я решила приятно провести праздник: пошла к старичкам Милобендзским, захватив с собой липовый чурбан и пару досок. У Милобендзского Ка­зимира Каликстовича, которого все для ясности на­зывали просто Клистирыч, были всевозможные ин­струменты: он сам любил что-либо мастерить, а мне охотно разрешал в своей столярной мастерской ра­ботать. Из чурбана я решила сделать лошадь-качал­ку для Коти Дроботенко. Липа - приятный для рабо­ты материал, а инструмент у Клистирыча был отменный, наточен и налажен на славу. Из бесфор­менного чурбана постепенно получилось очень удач-

 

- 154 -

ное туловище с головой: шея дугой, грудь, спина, круп - ну хоть Илье Муромцу да на такого коня! Выто­чила и приладила на шпунтах с клеем ноги и, пока клей застывал, приготовила качалку.

К вечеру конь был собран и даже опробован мною. Краска была заготовлена заранее, и, чтобы не откла­дывать на завтра, я решила сразу же его покрасить. Тогда останется лишь отделка: грива и хвост. Затем покрыть коня лаком, сделать седло со стременами и уздечку с бубенчиками. Таким дивным конем хоть кто мог бы гордиться!

Теперь зайду к Эмме Яковлевне, а оттуда - голо­совать!

35 тысяч - «за», один - «против»

На коротком расстоянии (дом Эммы Яковлевны от дома Милобендзских отстоял на 4 квартала) меня по меньшей мере четыре раза приветствовали удивлен­ным:

- А, это вы!

Так что я чуть было не усомнилась, уж я ли это в самом деле?! И не успела взойти на крыльцо, как меня обступили все обитатели этого дома, не на шутку встревоженные:

- Где это вы пропадаете? Вас с обеда ищут! Три раза приходили: из-за вас выборы не окончены, не могут голоса подсчитывать!

 

- 155 -

- Что за чушь? Там же написано до 12 ночи, а те­перь и девяти еще нет!

- Да не смотрите на то, что написано! Всегда надо отголосовать - и с плеч долой, - объяснила Паша.

- Так бы и сказали: приходите пораньше! - И, по­жав плечами, я повернула назад и пошла на избира­тельный участок.

Он был около синагоги. Длинный зал. Всюду пор­треты Сталина и еще многих мне незнакомых субъ­ектов. Узнала лишь Ворошилова. Но я не стала раз­глядывать всю эту мишуру, показавшуюся мне неуместной.

Вся комиссия, человек 10-12, осыпала меня упре­ками за опоздание.

- Какое, к чертям, опоздание?! Сказано - до полу­ночи. Пришла бы я в полпервого, то сказали бы - опоз­дала. А вообще выборы свободные, не принудитель­ные. Могли, значит, без меня обойтись!

Мне дали несколько разноцветных бумажек, ка­жется три или четыре. Я зашла в кабину и стала там их просматривать. Кто, кого, что и где должен пред­ставлять, было мне абсолютно неясно. Поняла лишь, кто были депутаты.

Андрей Андреевич Андреев... Это имя мне так же мало о чем говорит, как любой Иван Иванович Ива­нов. Но само имя Андрей мне нравилось: в детстве у меня был товарищ Андрюша. Против этого Андрея Андреевича Андреева я ничего не имела. Второго те-

 

- 156 -

перь уже не вспомню: тоже что-то незнакомое. Но третья кандидатура... О, эту я знала! Верней, о ней знала.

Мария Яворская... Да это же Маруська Яворская! Профессиональная проститутка - одна из тех, кто по вторникам приходила к городскому врачу Елене Пет­ровне Бивол на медосмотр! Если во вторник утром мне случалось заходить к ветеринарному врачу Ва­силию Петровичу Бивол, мужу Елены Петровны, то я видела этих ночных фей: они сидели на перилах тер­расы и обращали на себя внимание бесстыдной не­принужденностью поз, накрашенными лицами, гром­ким смехом и бесцеремонными шутками, которыми они обменивались с солдатами-пограничниками из находившейся по соседству казармы.

И это мой депутат?!

Но может быть, это не та? Читаю: «Беднячка... была в прислугах... бедная швея...» Ну разумеется, та са­мая! Ее пытались спасти, направить на путь истин­ный. Женское общество «Dragoste crestina» («Хрис­тианская любовь») ее не раз пыталось устроить на работу: то прислугой, то в швейную мастерскую, то раздатчицей в столовую для бедных. Напрасный труд:

она предпочитала не работать, а зарабатывать.

Нет, если такую неисправимую особу ставят на одну ступеньку с теми двумя, что мне неизвестны, то извините, такие депутаты меня не устраивают.

И я перечеркнула всех трех.

 

- 157 -

Вложив бюллетени в конверт, я направилась к урне, но не успела опустить конверт, из рук моих его весьма бесцеремонно взял председатель - еврей, са­пожный подмастерье. Но, прежде чем он успел его развернуть, я вырвала конверт из его рук и опустила в урну.

- Мой бюллетень - последний! Он будет лежать на самом верху. Когда вскроете урну, тогда и смотрите. А пока что хоть какую-то видимость соблюдайте. И среди всеобщего молчания я пошла к выходу. На следующий день, 2 января, я сидела у Милобендзских и доканчивала отделку своего коня - прила­живала ему пышный хвост. Клистирович прикреплял к уздечке медные бляхи и бубенчики, когда в комнату вошел один из начальства НКВД, квартировавший у Милобендзских. Чина его я так и не знаю: все эти ром­бы и шпалы, кубики и прочее для меня навсегда оста­лись загадкой. Опершись на стол кулаками, сказал:

- Подсчет голосов закончился еще ночью: 35 тысяч -«за» и один - «против».

И он многозначительно глянул на меня. Я не отвела глаз и, усмехнувшись, сказала:

- А лошадка хоть куда, не правда ли?

Я и не догадывалась, что играю с огнем, хотя от судь­бы никуда не уйдешь. От поздних сожалений спасение лишь в одном - никогда не сходить с прямого пути и не искать спасения на окольных дорожках. Не то важно, какова твоя судьба, а то, как ты ее встретишь!

 

- 158 -

Мои напарники

Так начинался год 1941 -и. Конец одной эры, нача­ло другой. Роковой год, полный роковых событий и роковых ошибок. Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait!.*

Восьмого декабря подмерзло, выпал снег. Легла зима. Работы на виноградниках закончились. Но я, ра­зумеется, без дела не сидела. Купила два топора, пилу и навела справки, где, в каких учреждениях можно подрядиться пилить и колоть дрова.

Для подобной работы необходимо обзавестись на­парником. Искать напарника мне не пришлось, он сам напросился. Это был Иван Бужор, сосед Домники Ан­дреевны. Дом его был не достроен, и он очень обра­довался возможности подработать. Подрядились мы, если память мне не изменяет, по 25 копеек с пуда.

Заработали мы в первую неделю очень хорошо. Иван Бужор нахвалиться не мог! Но в следующий по­недельник он на работу не вышел. Во вторник - сно­ва... Я зашла к нему на дом, и он мне сказал, что его якобы наняли к лошадям кучером и он уже присту­пил к работе. Жаль! Бужор был хоть и цыган, но хо­роший работник.

Тут напросился ко мне еще один напарник, какой-то голодранец и пьянчужка, но я надеялась, что втя­нется в работу и привыкнет. Однако привыкнуть он

 

 


* Если бы молодость знала, если бы старость могла! (фр.)

- 159 -

так и не успел, дня через три сказал, что работать со мною не может: жена, дескать, заболела, с ребенком побыть некому. И я опять без напарника!

Тогда я вспомнила, что у Василия Лисника есть сы­новья, ведь полная хата ребят - выбирай! Я пошла к Василию, и он мне дал своего старшего сына Ванюш­ку, парня лет 16-ти, невысокого коренастого парень­ка, очень рассудительного и словоохотливого. Рабо­тать с ним было очень приятно: он никогда не опаздывал, работал не торопясь, толково, как гово­рится, в охотку. Взялись мы за 200 рублей гуртом 1000 пудов напилить, поколоть и сложить в сарай так называемой алейниковской школы. За неделю мы окончили, играючи, и парню было даже неловко брать половину платы:

- Вы, тетя Фрося, берите себе 120 рублей, а мне и восьмидесяти рублей хватит. Ведь инструмент ваш; вы инструмент точите, правите, вы и работу находи­те. Я же вам только помогаю...

Но я, разумеется, на это не согласилась:

- Делить пополам легче, да и вообще лучше!

Глазной врач снимает с моих глаз повязку

Может быть, с ним бы я и поработала еще какое-то время, но получилось так, что однажды в воскре­сенье я, посвистывая, скорым шагом спускалась по

 

- 160 -

крутой тропинке мимо синагоги в город и возле ста­рого кладбища чуть не столкнулась со старушкой, идущей по этой же тропинке вверх. Я извинилась и хотела уже продолжать свой путь, как вдруг старуш­ка заговорила со мной и оказалось, что это наша ста­рая знакомая Феофания Петровна Буды, глазной врач.

Ее сын, Миша Буды, придерживался очень пере­довых взглядов как, впрочем, и его мамаша. Лет де­сять тому назад, будучи студентом-медиком, он при­нимал деятельное участие в какой-то стачке или террористической выходке (уж не помню точно, что именно там было), организованной румынской ком­мунистической партией. Так или иначе, а угодил он в тюрьму, где просидел с полгода, а потом, когда его выпустили, предпочел уехать во Францию, где закон­чил свое образование и остался там работать врачом. А его мамаша продолжала фрондировать, и румыны продолжали смотреть на нее косо.

Старушка очень обрадовалась встрече со мною. Она знала, как с нами поступили, как выгнали из дому, и она, всегда ратовавшая за свободу и справедли­вость, была глубоко возмущена и разочарована тем, что видела. Нет, ничего подобного она не ожидала и теперь очень рада, что ее сын во Франции, хотя уже больше года Франция воюет с Германией и она ниче­го не знает о судьбе сына теперь, когда Франция раз­давлена. Ее Миша где-то в Африке продолжает бо-­

 

- 161 -

роться с фашизмом. Он может с чистой совестью бороться, продолжая верить в свои идеалы.

- А то здесь происходит такое, что я ни понять, ни объяснить не берусь. Вот и теперь с вами... Мне все Иван Бужор рассказал. Я так была возмущена!

- Чем возмущены? И где вы видели Бужора?

- Он работает у меня поденно: дорожку в саду мо­стит кирпичом, мусор убирает.

- Как же так? У вас? Поденно? Да ведь он в какое-то учреждение кучером поступил...

- Кучером? Нет! Он без работы. И страшно жале­ет, что не может работать с вами. Он так был дово­лен, с вами так хорошо было работать! И работа хо­рошо оплачивалась. Но его вызвали в НКВД и сказали, что если он будет работать с вами, бывшей помещи­цей, то его возьмут на заметку как идеологического врага и тогда он сам окажется за бортом: его не при­мут в профсоюз. Да вы, оказывается, ничего об этом не знали?

В это время мы вошли в город, и, воспользовавшись этим, я распрощалась с доброй старушкой. Мне надо было остаться одной, чтобы во всем разобраться.

Мораль Волка по отношению к Ягненку

Так что же это все-таки получается? Неужели со мной все еще продолжают сводить счеты и добивать

 

- 162 -

лежачего? Но ведь это подлость! А я все стараюсь себя убедить, что все это - ошибка!

Меня выгнали из дому, потому что я помещица, то есть паразит, не способный работать, эксплуатиру­ющий трудящихся. Это неправда. Но они ошиблись. Пусть так!

Мне сказали, что отныне я должна работать: все, что мне нужно, зарабатывать своими руками. Ладно. Работать так работать. Это как раз то, что я всю жизнь делала. И я стала работать. Да еще как! Разве в со­ревновании по вспашке зяби не я заняла первое мес­то?! Разве не занесли меня на Доску почета? Да, но сразу после этого оказалось, что в моей работе боль­ше не нуждаются. Тогда сказали: сезон, мол, окон­чен! Остаются-де лишь годовые рабочие. Так это тоже была ложь?!

Говорят: «Ты должна работать». А сами на каждом шагу ставят подножку. Фу! Какая мерзкая ложь! Мер­зкая и трусливая.

Это еще один урок. Я не догадывалась, что впере­ди еще много-много уроков. Впереди - все мои уни­верситеты...

Я продолжала работать с Ванюшкой. Но теперь я присматривалась к нему, прислушивалась к тому, что он говорит. И мне казалось, что неспроста он рас­суждает примерно так:

- Есть на свете 64 страны. В каждой стране свои законы. Они в каждой стране разные, как и сами

 

- 163 -

страны разные. Но всюду живут люди. Сами живут и другим не мешают жить в своем доме, в своей семье, где дети слушают родителей и верят им. Те, в свою очередь, учились уму-разуму у дедов своих. А вот в одной стране все наоборот: хотят, чтобы люди на го­ловах ходили и чтобы яйца курицу учили...

И вот однажды, когда мы пилили дрова на Божа-ровке, подошел милиционер и через забор вызвал Ва­нюшку. Тот спокойно загнал топор в колоду, кивнул мне и пошел.

«Все, - подумала я. - Завтра не будет у меня на­парника!»

Час спустя Ванюша вернулся, поплевав на руки, взял топор и спокойно принялся колоть дрова. Вече­ром, когда мы расставались, я его спросила:

- Что ж, завтра не придешь?

- Приду.

- Однако тебя вызывали в НКВД?

- А вы откуда знаете?

- Больше того, я знаю, что тебе говорили. Они тебе пригрозили, что если ты будешь со мной работать, то они тебя в профсоюз не примут и ты нигде работы не получишь.

Ванюша рот раскрыл от удивления.

- Да... Именно так и сказали. А я им ответил, что я сын рабочего, бедняка, у которого восемь детей. Отец мой - рабочий, и меня работать научил. Он ни у кого разрешения не просил и запрещений не боялся. Жил

 

- 164 -

без чужой указки и мне также жить велел. О вас я им так и сказал: я бедняк, а она беднее меня. У меня есть крыша над головою, а ей на эту крышу еще зарабо­тать надо. Она хорошо работает и честно со мной за­работком делится. Проживу без вашего профсоюза!

- Нет, Ванюша, не проживешь! Ты давеча правиль­но заметил: закон здесь вверх ногами стоит, и никто не знает, что плохо и что хорошо. Ты хочешь посту­пать по-справедливому, а это может причинить вред и тебе, и твоему отцу. Прощай, Ванюша! Сегодняш­ний заработок - вот он, бери его целиком и не поми­най меня лихом!

Ванюша всплакнул немного, пошмыгал носом, не­много покривился, не хотел брать денег, но под ко­нец понял, что я знаю, что делаю. Мы пожали друг другу руки и расстались.

Я поняла этот урок так: я как прокаженная, меня все избегают и, что еще грустней, отныне я должна всех избегать, дабы не причинить им вреда.

Теперь мне вспомнился еще один урок, который преподала мне Паша Светличная, вскоре после того как я отправила маму за границу.

- А теперь и вам нужно уехать куда-нибудь по­дальше, где никто вас не знает, и начать жизнь сна­чала!

Тогда я возмутилась:

- От кого мне прятаться? Я не воровка, ничего не украла, никого не обидела. И стыдиться мне нечего!

 

- 165 -

Напротив, своей работой я только горжусь!

Теперь я вижу, что мне предстоит выдержать трав­лю тем более беспощадную, что она абсолютно глу­пая, а с глупостью бороться - безнадежное дело! Кроме того, переменить место - этого еще мало. Надо надеть маску и лгать, лгать, заметать следы и опять лгать. Нет. Этого я не умею и не хочу уметь!

«Advienne que pourra!»* - говорила Жанна д'Арк. Однако, беря пример с нее, не следует упускать из виду, что ее сожгли на костре...

Заяц, философия и оптимизм

Поле зрения зайца равно 280 градусам, это почти что полная окружность целиком. К этому широкому кругозору приучила его матушка-природа, но еще вернее - страх. А человек видит всегда одну какую-нибудь сторону и чаще всего ту, которую ему видеть хочется. К тому же человек сам себе надевает шоры. Да и то, что находится в его и без того узком поле зре­ния, он видит не всегда правильно. Вернее, воспри­нимает лишь то, что соответствует его характеру, ми­ровоззрению или даже просто настроению.

Я уверена, что именно в этом секрет оптимизма моей мамы: она никогда и ни в ком не видела зла, не могла заподозрить ничего плохого или нечестного, потому что всегда была полна энтузиазма и благоже-

 

 


* Будь что будет! (фр.).

- 166 -

лательности. Отсюда безграничный оптимизм, помог­ший ей пережить очень много лишений и горя. На протяжении всей своей долгой жизни она замечала и запоминала лишь одно хорошее, и эти крупицы доб­рых воспоминаний тщательно нанизывала, как жем­чуг, на нить своей памяти. И ярче драгоценных диа­дем сверкали и переливались лишь светлыми и чистыми цветами воспоминания о прошлой жизни, о близких людях, вообще обо всех и обо всем.

Часто, думая о ней, я вспоминала какую-то, кажет­ся скандинавскую, сказку.

Сказка о жабах и розах

Злая мачеха-колдунья хочет погубить свою падче­рицу - красивую, добрую, умную.

Падчерица купается в бассейне, а мачеха пускает в бассейн трех отвратительных жаб и говорит им:

- Плыви, Серая жаба! Плыви и влезь ей на голо­ву - и станет она глупой; а ты, Зеленая жаба, вска­рабкайся ей на лицо - и завянет ее красота; ты же, Черная жаба, присосись к ее сердцу - и яд твоей слю­ны убьет ее доброту, и станет она злой!

Поплыли три ядовитые жабы к ничего не подозре­вающей девушке и сделали, как велела колдунья: Се­рая Жаба забралась к ней на темя, Зеленая попозла по лицу, а Черная присосалась к груди.

Но была та девушка так чиста и невинна, что злые

 

- 167 -

чары потеряли силу и превратились жабы в прекрас­ные розы: Черная - в красную; Серая - в розовую, как свет зари, а Зеленая - в прекрасную белую розу.

И поплыли розы по водам бассейна, а девушка, уви­дав их, воскликнула:

- Как прекрасна жизнь! И какие дивные эти розы! Должно быть, красную розу подарила мне Царица-ночь, в белую розу превратился луч лунного света, а розовая родилась из трелей соловьиной песни!

Она и не подозревала, что это ее чистота превра­тила Злобу и Зависть в прекрасные цветы.

К чему вспоминаю я сказки, когда цель моя - про­сто пройти еще раз шаг за шагом эти 20 лет моей жиз­ни, мои университеты? Но ведь для того, чтобы туда попасть, нужно окончить, и притом успешно, школу.

О, я знаю: чтобы успешно пройти науки этих уни­верситетов, мне понадобились знания и навыки, вов­се не знакомые моей маме! Но отталкивать от души своей всякую грязь и по возможности превращать жаб в розы научила меня именно она - мама! До это­го наследства никогда не дотянется своей грязной ла­пой жизненная проза!

Нет, не сдаюсь!

Итак, вокруг меня образовывалась все большая и большая пустота. Даже просто напарники, и те вы­нуждены были меня избегать. Что ж, подымаю и эту

 

- 168 -

перчатку: буду бороться в одиночку. Я должна побе­дить!

Подумав немного, я нашла выход из положения. У столярной пилы полотно закрепляется в рамку; от­чего бы не приспособить подобным же образом по­перечную пилу? Сказано - сделано. И вот я высту­паю в поход, вооруженная до зубов. Я действую так. Вижу во дворе, где-нибудь под навесом штабель дров. Вхожу.

- Хозяйка, давайте-ка я напилю и наколю вам дров!

Обычно хозяйка рада иметь в готовом виде дрова, и она соглашается. Тем более что цену прошу я бо­жескую. Мелкие чиновники - самые удобные клиен­ты. Дров у них, положим, не так уж много, зато это дело верное.

Но бывают и осечки. Захожу во двор гостиницы, той, что на базаре, возле газетного киоска Мейлера. Во дворе черт ноги сломит - дрова разгрузили прямо посредине! Кубометров десять-двенадцать. Мое предложение принято с восторгом. Я сразу же при­ступаю к работе. Пила визжит, чурочки так и сыпятся. Напилив достаточно, я их раскалываю и отбра­сываю в сторону навеса. Сложу после. Работа спорится. Я уже проложила дорожку вдоль забора и переношу станок дальше. Небольшой морозец. Ра­ботать даже приятно. Я в солдатской косоворотке (реликвия русско-японской войны, подаренная мне Эммой Яковлевной). Волосы растрепались: работаю

 

- 169 -

я без шапки и рукавиц.

- Дроворуб, а дроворуб!

Я даже не сразу понимаю, что это относится ко мне.

- Дроворуб! Это вам говорят! Оборачиваюсь на голос. Милиционер? А черт его знает. Красный околышек.

- В чем дело?

- Идите за мной!

- Это с какой стати? И куда?

- На минутку. Здесь. Недалеко.

Идем. Действительно, недалеко: здание НКВД. Вводят в какой-то кабинет. С грохотом опускаю на пол топор и пилу. Подхожу к столу. Приглашение са­диться. Несколько шаблонных вопросов. Наконец по­нимаю, в чем дело, то есть... именно не понимаю, в чем дело.

- Зачем вы дрова рубите?

- Я работаю. Кто не работает, тот не ест. А я есть хочу. И даже каждый день.

- Нет. Я вас спрашиваю: зачем вы работаете дро­ворубом?

- Неважно - кем, а важно - как. Я работаю хорошо.

- Отчего вы не устроитесь на более подходящую ра­боту?

- Подходящую к чему? Подходящую к цвету глаз или форме носа?

- Я вас серьезно спрашиваю: зачем вы не устрои­тесь на более для вас подходящую работу - менее

 

- 170 -

тяжелую, которая бы вам более подошла?

- Пожалел волк кобылу: оставил хвост да гриву! У меня была очень подходящая работа: дома. Но из дома вы меня выгнали и работу из рук вырвали. А то­пора вы у меня не отберете! И теперешняя моя рабо­та не возбудит у вас зависти. Вот я и работаю!

- Это не работа. Это демонстрация!

- Demonstration по-французски означает «доказа­тельство». Что ж, пусть будет так! Я выбираю самую тяжелую работу, а это доказывает, что с более лег­кой я справлюсь и подавно!

- Так вы рассчитываете и впредь...

- О том, что будет впредь, я не знаю, а рассчиты­вать я привыкла на свои две руки и на разум.

- Смотрите не просчитайтесь!

- То есть вы будете и впредь путать мои расчеты? Этому я охотно верю. А тому, что вы позвали меня, чтобы помочь, не поверю! А теперь извините - мне некогда. Сегодня я еще себе на обед не заработала. Прощайте!

Из пустого в порожнее

Я не ошиблась: мои расчеты и на сей раз были спу­таны. Пока меня, оторвав от работы, водили перели­вать из пустого в порожнее, это время было исполь­зовано для того, чтобы обработать, то есть попросту припугнуть моих работодателей - еврейчиков, хозя-­

 

- 171 -

ев гостиницы. Когда я вернулась, они мне объявили, что передумали и сами решили пилить свои дрова. Хотели мне заплатить. Я отказалась брать деньги.

Еще один урок: когда нельзя напугать напарника, то запугивают работодателя. Глупо! Нет, не глупо. Гениально!

Встречает меня Домника Андреевна:

- Моему майору (у нее на квартире был майор, он выписал к себе свою семью: жену, несколько детей, мать и еще какую-то тетку) привезли три кубометра дров. Уже неделю посреди двора валяются. Я гово­рила с его женой, она так обрадовалась: «Напилите их и в сарай сложите».

Что ж, я с удовольствием! Принимаюсь за работу. Пилю, колю и в сарайчик складываю. Приходит до­мой майор. Увидал. Смутился. Подходит, протягива­ет мне три рубля:

- Это за то, что вы уже сделали. Но больше не нуж­но! Я сам этим займусь: мне нужны чурочки покоро­че.

- Я могу и короче.

- Не надо, я сам!

Швырнула ему деньги под ноги. Собрала свой ин­струмент и ушла.

Еще две недели все спотыкались об эти дрова. За­тем майор нанял двух каких-то цыган, и они напили­ли дрова почти в два раза длиннее, чем пилила я. Ухо­дя, они украли хозяйский платок.

 

- 172 -

Тут было над чем подумать! И я думала. Много раз­ных мыслей приходило мне в голову. Одной только я не могла допустить - скрыться туда, где меня не зна­ют. Нет, победить я должна именно здесь!

Хорошую работенку подыскал для меня Сергей Ва­сильевич Мелеги - муж Яневской (он поселился не в ее богатом особняке, а снял комнатушку у бедных лю­дей, так как не хотел компрометировать свою жену-коммунистку и своих пасынков-комсомольцев).

В сельскохозяйственной лаборатории - дом Ягелло на Бекировке - уже несколько лет в подвале было свалено тонн 10-12 огромных дубовых пней. Никто не решался к ним подступиться! Но дубовые пни страшны лишь тому, кто не умеет с ними обращаться. Вид у них, правда, устрашающий, однако дуб - дере­во очень твердое, тяжелое, но колкое: надо только правильно рассчитывать, куда нанести удар, а затем терпеливо и умело орудовать парой клиньев и кувал­дой. Спору нет, работенка не из легких, но прошли неполных пять дней работы - и пни превратились в осколки, а 200 рублей оказались в моем кармане. Сколько новых мозолей появилось на моих ладонях -это уже иной вопрос!

Автобиография

Я могла не гнаться за большим заработком: я при­оделась, обзавелась постельным бельем, одеждой,

 

- 173 -

обувью на все сезоны. Был у меня запас муки, саха­ра, круп, постного масла. Можно было разнообразить свою работу. Я то бралась выкорчевывать акации, то­поля и ясени, растущие на границах усадеб и виног­радников «на горе» (западная окраина города, его вер­хняя часть), а то ездила в лес и привозила дрова хозяевам, дававшим мне лошадей.

Эта работа мне особенно нравилась! Лес, тишина... Лишь лошади пофыркивают да полозья саней поскри­пывают. На снегу сверкают яркие звездочки, а пуши­стый иней так рельефно выделяется на фоне зимне­го неба! Не хотелось возвращаться в город. Лес, небо, лошади... Все такое родное, привычное, доброе, буд­то ничего не изменилось.

А люди - их словно подменили. Когда мне расска­зывали, на какие гадости идут люди, чтобы сохранить свое мелкое, мещанское благополучие. Нет! Тут ни­зость перешла все границы!

Автобиография, автопортрет... Мне казалось, что к обычным, рядовым гражданам это отношения не имеет. Автопортрет - это когда художник сам себя рисует, автобиографию пишет о себе писатель, поэт... Но чтобы все, буквально все писали автобио­графии? Какая нелепость! Может, и автопортреты тоже? Но нет, это не нелепость. И даже не любопыт­ство. Это способ человека заставить отречься от сво­его «я» и надеть стандартную личину, как можно бо­лее благонадежную и верноподданническую, и эту

 

- 174 -

личину носить всю жизнь, начисто позабыв то, чем ты в действительности являешься. Вот и у нас все слу­жащие должны были написать так называемые «ав­тобиографии». И чего они только не выдумывали, что­бы превратиться вдруг в плебея! Чего не сделает страх с человеком, если только у этого человека ду­шонка жиденькая, на тонких, комариных ножках!

Это не имеет прямого отношения ко мне, но хочет­ся привести пример тех настроений, которые господ­ствовали среди представителей нашей интеллигенции в начале сороковых годов.

Младшая сестра моего отца не блистала ни умом, ни образованием, ни талантом. В свое время это была просто недалекая, но хорошенькая девушка. Алексей Иванович Богачев, ее муж, был из бедной крестьян­ской семьи - старший из шести братьев. В люди его вывел местный поп, устроивший способного мальчи­ка в кадетский корпус, который он окончил блестя­ще и стал офицером. Дворянство получил вместе с орденом св. Владимира. Хороший служака, он про­двигался по иерархической лестнице медленно, но верно, помогая своей многочисленной родне. Чтобы закрепить свое положение в обществе, ему надо было жениться на девушке-дворянке из хорошей семьи. Невесту ему подыскали. Это была моя тетя Лиза. Можно сказать, это был брак по расчету, но очень удачный. Дядя Алексей оказался не только идеаль­ным служакой, но не менее идеальным мужем: с жены

 

- 175 -

своей он, как говорится, пушинки сдувал и на руках ее носил. Был он хорошим хозяином и обожал цве­ты, особенно розы. И за мягкий нрав заслужил клич­ку Божья Коровка. Солдаты - подчиненные - его боготворили.

Кто бы мог подумать, что на войне он окажется ге­роем? При осаде Перемышля он лично произвел раз­ведку того участка, куда ему предстояло вести свою часть. Перемышль был взят благодаря ему: его полк овладел двумя фортами. Главнокомандующий гене­рал Брусилов обнял его пред строем и приколол к его мундиру своего «Георгия». Его полк получил сереб­ряные трубы и георгиевские ленты.

В одном из последних рывков, завершающих штурм Перемышля, дядя Алексей наскочил на фугас и был контужен. Из госпиталя приехал он на две не­дели к семье в Одессу. Приехал ночью. Его не жда­ли. Кухарка Варя впустила его в прихожую, но дверь в комнаты была заперта. Он не велел будить жену.

- Не надо, Варя, не буди барыню. Пусть спит, она устала, должно быть. Да и Леночке утром в гимна­зию идти. Пусть спят! А мы с Алешей поспим здесь.

И он лег на топчане, а денщик - рядом, на полу. Его он укрыл своей шинелью: «Ты ведь на полу». Он с фронта, после ранения - и думал, как бы не потрево­жить сон жены и дочери, как бы поудобнее устроить спать денщика.

Полностью своего отпуска он не использовал, по-

 

- 176 -

торопился обратно на фронт.

- Куда ты торопишься? Побудь с семьей! - гово­рил ему мой отец.

- Но ведь там тоже моя семья... И я не могу быть спокойным за них. А за Лизочку и детей я спокоен: надеюсь на тебя.

Во время революции его же солдаты его убили. Вернее, зверски замучили: с тела посрезали «ремни» кожи, вырезали «погоны», «лампасы», «ордена». Сес­тра его похоронила, но без головы: голову бросили в нужник.

И вот его дочь, его Леночка, в своей автобиогра­фии написала, будто ее мать вышла замуж, будучи беременной, так что ее отцом был не царский пол­ковник, а какой-то конюх-цыган.

Не постыдилась плюнуть на могилу отца и вылить ушат помоев на голову матери!

Иваныха и ее марксистские убеждения

Вспоминается еще один казус, на этот раз коми­ческий.

Жила-была в Сороках старая баба-пьяница, тор­говавшая семечками на горе, возле синагоги. Рядом с ее скамеечкой всегда стоял штоф денатурата, ко­торый она предпочитала всем другим спиртным на­питкам. Нос у нее всегда был распухший, лиловый,

 

- 177 -

мокрый. Часто, прихлебывая прямо из горлышка, она говорила:

Иваныха была - Иваныха е.

Иваныха пыла - Иваныха пье!

Трудно было поверить, что эта опустившаяся, обрюзгшая Иваныха когда-то, лет 40 тому назад, была горничной моей матери и каждый вечер рас­чесывала ей волосы!

Однажды, еще в конце лета, я возвращалась с ра­боты босая. На ходу я вполголоса распевала «Боро­дино».

Иваныха загородила мне дорогу и, размахивая бу­тылкой денатурата, завопила:

- Наконец я дождалась, что вы, паразиты, боси­ком ходите! Довольно на шее трудящихся поезди­ли!

- Работая у моих дедов-паразитов, ты дом себе купила, и приданое тебе подарили. Теперь ты все пропила. А я теперь босая, но денатурата не пью. К тому времени, когда ты под забором умрешь, я своими руками себе дом заработаю.

Так оно и случилось... Но не сразу. Иваныха еще в ту же зиму так напилась, что уже не очнулась.

А я сегодня в своем доме, но долог и мучителен был путь, приведший меня к собственному дому, за­работанному моими руками!

 

- 178 -

Сапоги и понятие о справедливости

Однако не все злорадствовали, видя, что я вынуж­дена ходить босиком. Пока я не заработала доста­точно денег, чтобы полностью обмундировать и от­править в Румынию маму, снабдив ее всем необходимым, я не тратилась ни на что, кроме хле­ба, сыра, огурцов и чеснока - единственного моего питания в те дни.

И вот однажды, когда в дождливую погоду я лежа­ла в шалаше на винограднике, ко мне крадучись по­дошла женщина, которую я на первых порах даже не узнала.

- Эй, тетенька, чего тебе здесь надо? Чего ищешь?

- Тебя ищу, дудука. Давно ищу... Случайно уви­дала, куда ты шла.

- Что-то тебя никак не признаю...

- Может, ты меня и не заприметила прежде. Я мать Тодора - парнишки, что у тебя работал. Ты ему, бы­вало, давала харчей побольше в поле, а я с девочка­ми приходила, чтобы с ним поесть. Нам своего хлеба никогда до нового не хватало. Вдова я, и ты сама зна­ешь, что это такое - вдовье хозяйство, пока дети не подрастут. Много мы от тебя добра видели! Ты Тодо-ру, мальчонке, платила, как взрослому работнику, а к каждому празднику из одежды что-либо справляла и Насте моей разные платьица. И от себя дала Тодо-

 

- 179 -

ру десятину кукурузы. Ох как это нас выручило! Ина­че пришлось бы продать корову... А как с детьми да без молока прожить?

- Ну что там прошлое вспоминать! Тодор - хоро­ший паренек. Он лошадей любил, и я им была доволь­на. Раз дала, значит, заслужил.

- Но ты-то, дудука, не заслужила того, чтобы на зиму глядя остаться босиком! При разделе твоего имущества Тодору достались сапоги. Но могу ли я допустить, чтобы он в твоих сапогах щеголял, а ты бо­сиком ходила? За такой грех нас поразит проклятие! Вот сапоги. Бери их и носи на здоровье!

Она положила на порог шалаша мои сапоги, по­клонилась мне земным поклоном и со словами «jarta та» («прости, если я виновата») ушла.

Страх перед проклятием

Еще один «фотоснимок». Тоже где-то на виноград­нике. Только уже весной.

Пришла ко мне Наталия Чебанчук, косоглазая ста­рая дева, деревенская портниха, и принесла мне шту­ку домотканого холста, полученную ею при разделе моего имущества на том основании, должно быть, что ее мать, старая суетливая Мариора, ткала это полот­но. Дело в том, что мама любила собирать к себе де­ревенских баб, чтобы послушать разные байки.

Наши молдаванки - по существу, руманизирован-

 

- 180 -

ные украинки, а украинцы вообще славятся остро­умием, наблюдательностью и многими талантами, в том числе и умением вести интересную беседу. Зи­мой много свободного времени. Вот и ставили у нас статы (ткацкий станок), и бабы, то та, то другая, тка­ли по одной основе полотна, за что и получали поло­вину.

В материальном отношении маме это было вовсе невыгодно, но это был предлог устроить своего рода «женский клуб»: одна ткет, а остальные языками че­шут. А мама их слушает и угощает чем Бог послал: чаем с пирогами, вином, фруктами...

На что мне был этот холст? До весны я уже не толь­ко «оперилась», но и обросла таким количеством вся­кой одежды, какой у меня и дома не было. Дома я на себя тратила очень мало - все шло на хозяйство. Те­перь же приходилось расходовать на себя самое - вот и покупала то одно, то другое. Я сначала и брать этого холста на хотела, но Наталия очень настаивала и наконец призналась почему:

- Чужое, особенного, что слезами полито, добра не приносит!

- Ну, над холстом-то я слез не проливала!

- Пусть не слезы... Но ты, дудука, коноплю сама мыкала, в воде вымачивала, сушила. А кукона так лю­била, когда мы на статах ткали! Но я это не к тому, а вообще. За такую обиду - все равно проклятие.

- Ну уж это... Брось говорить глупости! Стала б я

 

- 181 -

холст проклинать! Хорошо, что он тебе и тетке Мариоре достался: она его как-никак ткала.

- Нет, дудука, бери и носи на здоровье! Может быть, это снимет проклятие.

И тут-то она мне рассказала, в чем, как говорится, собака зарыта. Ее брата Спиридона назначили сто­рожить дом дяди Бори, так называемый «старый дом», и он туда переехал с женой и тремя детьми. Вскоре, еще в конце лета, заболел и умер от судорог его мень­шой сын - трехлетний Григораш. Зимой заболела старшая дочь Ленуца. Болела она долго и, несмотря на усилия врачей, умерла - как раз в заговенье на Великий Пост. Теперь что-то стал худеть и жаловать­ся единственный оставшийся в живых шестилетний сын Прикотел. Спиридон отказался от должности сторожа в старом доме и поспешно переехал в свою полуразвалившуюся хату: «Барин Боря не зря про­клинал тех, кто лишил крова его детей, когда Ленчик цеплялась за двери и кричала. Вот его проклятие и поразило моих детей!»

- Вы-то с мамой никого не проклинали, но может, отец твой из могилы проклял тех, кто хоть чем-ни­будь поживился? Не надо мне чужого; не надо и гре­ха!

Не этот ли страх перед проклятием, поражающим тех, кто допустил несправедливость, не пустил ни­кого на нашу бывшую усадьбу? Меня поразил в 1957 году вид этого вымороченного имущества: развали-

 

- 182 -

ны дома, сараев, пустырь на месте сада и уцелевший крест на могиле отца.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.