На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Даже и тогда сердечные дела ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.1.Тетради 1,2 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 1, тетради 1, 2 : В Бессарабии; Исход, или пытка стыдом. – М. : Фонд Керсновской,  2000. – 278 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 182 -

Даже и тогда сердечные дела

Прежде чем перейти к тому, что было весной, -последней весной, проведенной мною на родной зем­ле, - задержусь на том, что произошло зимой...

Вышла замуж Ира.

Как будто это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к мировым событиям, которых я хоть мель­ком, но иногда касаюсь.

Замужество девушки можно лишь приветствовать. Остаться старой девой, будучи во всех отношениях зависимой, - невеселая перспектива, и это, пожалуй, даже хуже, чем брак без любви. А тут «любовь» была. Я ставлю кавычки, потому что о любви без кавычек, а тем более о большой любви, речи быть не могло.

Миша Плюм - внебрачный сын княжны Горчако­вой, поехавшей против воли родителей в Италию, что­бы стать певицей. Певицей она не стала, но из Ита­лии вернулась беременная и была изгнана из дома своими родителями. Грех княжны покрыл Петр Плюм - латыш, землемер. Миша был неплохой па­рень: умный (и особенно - остроумный), музыкаль­ный, с самого детства очень независимый. Он всегда был душой общества, но не слишком высокопробно­го. И оно его изрядно развратило. Ира ему давно нра­-

 

- 183 -

вилась. И своей внешностью - она была высокая, стройная и красива несколько холодноватой красо­той, и особенно чистотой, которой могла бы позави­довать сама Артемида. Он имел на нее виды еще тог­да, когда Ира училась в Кишиневе в художественном училище. Для того он и сдружился с Юриком, ее бра­том, хотя для дружбы между ними не было предпо­сылок.

Ире Миша нравился. Даже очень! Но если она его и любила, то головой, а не сердцем. И Миша так и не решился с нею поговорить: его отпугивала ее слиш­ком безгрешная чистота. Юрик был посвящен в Миш­кины «виды»; может быть - и тетя Катя. Но тетя Катя и не собиралась выдавать Иру замуж! Дать Ире при­даное значило бы уменьшить долю ее любимца Юрика, которого она боготворила. Иру же она никогда не любила. От самого ее рождения и даже раньше. Ира родилась очень не вовремя. Ее отец умирал от болез­ни сердца в Германии, в Наухайме, и тетя Катя из Тур­кестана ехала к нему попрощаться. Это был тяжелый период в ее жизни: умерла от туберкулезного кокси­та старшая дочь и тяжело заболел любимец Юрик, чуть не умерший от крупа. И родила она Иру на ули­це в Ташкенте, где у нее была пересадка. Оставив Иру на попечение кормилицы, она поехала дальше. А ког­да через год забрала дочь, то не могла отогнать мыс­ли, что девочку подменили. Так и росла Ира нелюби­мой дочерью, и, что просто необъяснимо, она

 

- 184 -

обожала мать и была идеальной дочерью!

Тогда Миша решил жениться на другой девушке -хорошенькой, но глупенькой Тае. Поторопиться с же­нитьбой его побудил ревматизм, давший осложнение на сердце.

Он обратился к хорошему врачу, другу их дома Ур-бановичу и, дабы побудить его сказать правду, все ему выложил начистоту: «Хочу жениться, но не ис­портит ли это жизнь девушке? Пока она одна, то мо­жет рассчитывать как-то устроить свою жизнь; если же станет вдовой, и возможно с ребенком, то будет на всю жизнь обездолена». Врач ему сказал: «У тебя ревмокардит, и следующего приступа ревматизма ты не переживешь. Боюсь, не доживешь до ноября».

Осень он, однако, пережил и решил, не теряя вре­мени, жениться на Тае. И все же он приехал к нам в Цепилово и попросил меня посодействовать, замол­вив слово Ире. Я его отговаривала и указала без оби­няков, что он ей не пара.

Так или иначе, вернулся он в Кишинев и вскоре же­нился на Тае. Родился и ребенок. Но семьи не полу­чилось. Была ль виновата сама Тая, оказавшаяся пло­хой матерью и никудышной хозяйкой? Была ль виновата теща - потрясающе вульгарная мещанка? Или Мишка был для них слишком чуждым элементом? В общем, семья была далеко не идеальной. Замечу еще, что сын Юра был очень смышленый, способный мальчик, и, как это часто бывает у рано развивающих­

 

- 185 -

ся детей, легко перенимал все плохое - и от отца и от матери.

Роковая ошибка Иры

Однажды, уже в конце зимы, я пошла навестить Иру. Встречалась я с ней очень редко, и то лишь тог­да, когда приносила ее матери что-нибудь из продук­тов. Жили они в очень стесненных условиях. Юрик работал шофером (развозил по уезду советских слу­жащих - не то военных, не то полувоенных), зараба­тывал мало, и на эти деньги надо было прокормить всю семью: жену с сыном Мишей, родившимся вес­ной 1940 года, мать и Иру. Прежде это не было про­блемой: один работник в семье мог прокормить даже большую семью. Теперь же мы начинали «переходить на новые рельсы», и нам становилось понятно, как это получается, что все члены семьи - и старики и жен­щины - должны работать, чтобы с грехом пополам сводить концы с концами! Нина, жена Юрика, умела хорошо шить, и стала брать работу на дом, а Ира ус­троилась на сдельную работу - писать лозунги, пла­каты и прочее. Она, настоящий художник - талант­ливый, одухотворенный, - очень страдала оттого, что приходится проституировать свой талант. Кроме того, работать приходилось в холодном, нетопленом сарае, да и зарабатывала она такой ценой очень мало. Я же, зарабатывая очень хорошо, приносила им це-

 

- 186 -

лый транспорт: муку, сахар, сало.

В тот день я принесла килограммов десять крупно­колотого сахара. Войдя в сенцы, я с удивлением ос­тановилась. Навстречу мне выбежала Нина, загоро­дила дорогу и, смеясь, воскликнула:

- Вход только по билетам!

Я шагнула в комнату и остановилась, пораженная. На парадно накрытом столе стояла керосиновая лам­па на высокой ножке, и общество, сидящее за сто­лом, имело немного сконфуженный вид. Я опешила: на почетном месте сидели Ира и Миша Плюм. Рядом с Ирой - тетя Катя, рядом с Мишей - Юрик. Все при параде.

Ира встала. Вся кровь бросилась ей в лицо, и на гла­зах заблестели слезы (замечу мимоходом: Ира никог­да, даже в самом раннем детстве, не плакала).

- Вот видишь, Фофочка, это мой жених. Я выхожу замуж за Мишу!

Это было так неожиданно, что я даже не помню, что я в первую минуту сделала. В голове оставалась лишь одна мысль: «Не надо! Это ошибка!»

- Что ж ты ничего не скажешь? - продолжала Ира, и голос ее дрогнул.

Я подошла, протянула ей через стол руку, крепко пожала и, не выпуская, сказала:

- Совет да любовь! Дай вам Бог счастья! Боюсь только, что в моих словах прозвучало такое же сомнение, как у кардинала Ришелье, ответившего

 

- 187 -

д'Артаньяну: «Я буду рад вновь предложить вам мес­то в своей гвардии... Если только мы с вами еще встре­тимся!» Тогда д'Артаньяну, бесстрашному д'Артань­яну стало жутко от того сомнения, которое прозвучало в любезных словах кардинала. Наверное, и Ира почувствовала нечто подобное за словами мо­его приветствия.

На следующий день мы с Сергеем Васильевичем Мелеги держали венцы над ними. Обряд венчания проходил в Алейниковской церкви. Венчалось не­сколько пар, пришлось ждать очереди.

Было нудно и тяжело - как на отпевании. Мне было очень жаль Иру, и я не могла сказать почему. Я уже знала, что Тая сбежала с каким-то Борисом. Миша взял развод. Ире предстояло заменить мать семилет­нему Юре, мальчишке испорченному и развращенно­му, к тому же обожавшему мать, которая всегда ему давала взятки за молчание.

Ирусь, мой верный друг, что ты делаешь?! Для меня вся эта процедура была очень мучительной; боюсь, что для Иры тоже... Казалось, что все это нечто аб­солютно нереальное, начиная с того, что я не имела права быть посаженной матерью, будучи незамуж­ней. А венец я держала над невестой, одетой в ко­ричневое пальто и берет.

Я не хотела идти на свадебный обед: мне все это казалось чем-то вроде поминок на похоронах, то есть кощунством. Но Ира так вцепилась в мою руку, с та-

 

- 188 -

кой тоской прошептала: «Будь со мной! Не уходи...», что тоска еще сильней сжала мое сердце.

Отчего Ирина свадьба оставила у меня впечатле­ние похорон? Я говорила себе: это потому, что вся­кое расставание тяжело. Scheiden tut Leiden!*

Вечером я спешила домой, на гору.

- Подожди, мне надо поговорить с тобой, - сказал Миша. - Мы с Ирой тебя проводим и поговорим.

Мы шли по крутой тропинке мимо старого кладби­ща и большого оврага, над которым высится синаго­га. Сколько разных воспоминаний связано с этой тро­пинкой! И вот еще одно. Снег растаял уже повсюду. Деревья голые, черные; на каштанах уже набухали почки. Дул резкий ветер с востока; тучки неслись низко-низко.

Мы шли втроем, Ира в середине. Миша напевал:

Тучи над городом встали, В воздухе пахнет грозой...

- Вот что я хочу тебе сказать! - вдруг оборвал пес­ню Миша, когда мы были возле ворот старого клад­бища. - Езжай и ты с нами! Здесь тебе оставаться опасно. Здесь все знают тебя, как знали твоего отца. Здесь ты - помещица. Даже когда дрова колешь! Здесь ты - дворянка. Даже если ты босиком и на ру­ках мозоли.

- Здесь я - рабочий, твердо стоящий на ногах!

- Не обманывай себя! Ведь ты всегда была полез-

 

 


* Разлука приносит страдание (нем.).

- 189 -

ным членом общества, умеющим создавать матери­альные ценности, приносящие пользу многим людям. Но они этого ни видеть, ни знать не желают: для них ты - враг! И только враг. А врагов надо уничтожать. Обрати внимание - они боятся! Они держатся насто­роженно, особняком. Солдаты ходят лишь группами и всегда орут песни. Они не говорят с нами. И в глаза не смотрят! У колодцев стоят часовые. Я тебе гово­рю - они боятся. А тот, кто боится, всегда жесток!

- Ну что ж, со мной обошлись жестоко. Не спорю. Но это уже позади! Эта настороженность, о которой ты говоришь, результат той враждебности, с которой их встретили в Польше. Ведь большинство воинских частей, прежде чем попасть к нам, побывали уже в фин­ской кампании или в Польше. Ты же знаешь, что фин­ны мстительны и умеют ненавидеть! Что же касается поляков, то они, в довершение всего, еще лицемеры, привыкшие действовать исподтишка. Вот Юрику рас­сказывал тот военный, которого он возил в Хотинский уезд. Он так и говорил: «Бессарабцы тихие и ласковые, как телята. Приветливые и покорные. А вот с поляка­ми - беда! Едешь в трамвае, а тебя сосед в упор при­стрелит; зайдешь побриться, а тебе цирюльник брит­вой по горлу полоснет!»

- Так-то оно так! Но это ничего не меняет. Для того, чтобы покорить и сломать сильных, гордых, нужно каждого в отдельности за горло взять, сдавить, чтобы кости захрустели, и заставить его стать на колени, даже

 

- 190 -

если для этого нужно ему хребет переломать. А для того, чтобы заставить повиноваться все бессарабское серое стадо, достаточно у них на глазах расправиться с одним-двумя известными им людьми - и все стадо рухнет на колени! Поверь, тебе все равно переломят кости лишь для того, чтобы другие вспомнили Шевчен­ко, который говорил: «От молдаванина до финна, на всех наречьях все - молчат». И, разумеется, повину­ются.

Минуту мы молчали. Будто призрак грядущих ис­пытаний, как тень Банко,* сел рядом со мной на ска­мейку.

- Да, Миша! Пожалуй, ты прав Ира мне ближе род­ной сестры: она мой друг. Когда в душе сомнение, так хочется услышать голос друга! В тяжелую мину­ту так хочется пожать руку друга! А я по месяцу и больше Иру не видала. Теперь, когда мы расстаем­ся, скажу откровенно: я не хотела навлекать на нее опасность, которая тяготеет надо мной. Я знаю, что с меня не спускают враждебных глаз и постоянно ставят мне подножку. Я хорохорюсь и на словах ни­чего не опасаюсь. Но это не так! Сама чувствую, что я шпиль без громоотвода! Одно время я наивно по­лагала, что когда получу паспорт, то он мне послу­жит громоотводом. Теперь знаю, что это не так: в пас­порте стоит чб/помещица» и «статья 39», которая, я знаю, добра не сулит. Такой шпиль, как я, в грозу опа-

 

 


* Персонаж трагедии Шекспира «Макбет».

- 191 -

сен. Нет, друзья мои! На вас я не хочу накликать беду. Простимся же до лучших времен!

Мы с Ирой сидели на скамейке; Миша ходил перед нами взад-вперед. Затем он протянул руки: одну -мне, другую Ире. Мы встали и стояли, образуя коль­цо. Ира сжимала мою правую руку, Мишка - левую. Миша опять запел - тихо, печально:

Мы простимся с тобой у порога.

И, быть может, навсегда!

Я вырвала руки, повернулась и побежала в гору. Оттуда я крикнула: «Завтра еще увидимся!» - и пош­ла таким беглым шагом, что дух перехватило. А в ушах звучало: «И, быть может, навсегда!»

Нет, не в ушах, а в сердце звучало это горькое сло­во «Навсегда»!

Мой верный друг, что ты наделала?

Утром Ира должна была уехать с Мишей на попут­ном грузовике. (Миша, сам шофер, знал всех шофе­ров Бессарабии и нашел машину). Я не хотела захо­дить к тете Кате. У меня создалось впечатление, что они все, а особенно Нина, жена Юрика, все это под­строили, чтобы избавиться от Иры. И меня не поки­дало чувство, что отчасти в этом повинна я.

Мы были неразлучны, всюду и всегда вместе. Вер­хом или на велосипеде, пешком или в бричке, где я -

 

- 192 -

там и Ира, а где Ира - там и я. Когда она стояла за мольбертом, я была рядом, с книгой, и читала вслух. Случалось, когда мы работали на винограднике, мама со своим складным стульчиком сидела рядом и чита­ла нам по-французски.

Ира, молчаливая и замкнутая со всеми, со мной мог­ла вести бесконечные беседы. Никогда и ни с кем не было мне так легко, как с ней. Если я начинала фра­зу, она могла ее закончить, и даже молча мы понима­ли друг друга без слов.

Говорят, в дружбе равенства не бывает: один дол­жен командовать, другой - подчиняться, и если это проходит без трения, то это и есть дружба. Если это действительно так, то я затрудняюсь решить, кто же из нас был главный? Со стороны могло показаться, что это я, потому что Ира на глазах у людей, даже близких, как-то съеживалась, «уходила в скорлупу». Я была независимой, прежде всего материально. Опять же, я была заводилой всегда и во всем, к тому же физически сильней. Но я, безусловно, склонялась перед ее духовным миром: ее талантом, умом, памя­тью и какой-то несгибаемой принципиальностью -неспособностью покривить душой. Ее суждениям я подчинялась безоговорочно, - я, не слишком-то склонная к подчинению!

Что же толкнуло ее на такой шаг, ведь не любовь же? Не та любовь, которая горит ярче огня и в кото­рую можно ринуться, подобно мотыльку? Пожалуй,

 

- 193 -

была и любовь, но недостаточная для того, чтобы по­вернуть на 180 градусов ее сдержанную, целомуд­ренную гордость!

Отчего-то мне кажется, что она просто попала в ло­вушку: ей надо было уехать подальше от своей род­ни, чтобы на них не пала тень от ее дружбы со мной. Очевидно, ей казалось недостаточным, что мы видим­ся так редко. Прошлое было, и оно являлось угрозой для ее матери, брата. Она не знала, как уехать, как переменить фамилию. Как перестать быть угрозой? Миша мог наговорить ей много прекрасных, благо­родных слов. И за эти слова она и решилась выйти замуж. Не за человека.

И косвенно в этом повинна была я.

Грузовик исчез в тумане...

Со странным чувством вышла я ранним утром к мо­сту, через который обязательно должен был проехать грузовик. Я хотела еще раз увидеть Иру. Что-то мне подсказывало, что это последняя наша встреча. Мне так много надо было ей сказать! Лишь она одна знала все сокровенные мои мысли, лишь она могла пони­мать меня с полуслова или даже без слов. И именно поэтому я решила больше с нею не говорить, не про­щаться: перед смертью не надышишься.

Было холодно. Густой туман оседал мелкими ка­пельками. Я долго стояла на мосту. И вспоминала. Не

 

- 194 -

то, что было вчера, это было слишком близким и по­чему-то казалось нереальным. Вспоминала я былые годы - детство, юность... Все то, что навсегда оста­нется ярким.

Из тумана вынырнул грузовик и, обдав меня гря­зью, вновь растворился в тумане. В кузове поверх чего-то, укрытого брезентом, сидела Ира в своем ко­ричневом «подвенечном» пальто. Был ли с нею рядом Мишка или еще кто-нибудь, я не видела. Я смотрела только на Иру. Она махнула мне рукой, затем сорва­ла с головы берет и махала им, пока туман не опустил свой занавес.

Занавес опустился на все наше прошлое. А что ожидало нас в будущем, было скрыто за еще более непроницаемым занавесом. К счастью, никому не дано знать свое будущее. И все же я ушла с очень тяжелым камнем на душе.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.