На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Пирог со "счастьем" ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.1.Тетради 1,2 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 1, тетради 1, 2 : В Бессарабии; Исход, или пытка стыдом. – М. : Фонд Керсновской,  2000. – 278 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 194 -

Пирог со «счастьем»

Дело было под Новый год. Встречала я его у Витковских. Знала я эту семью и раньше: они были по­чти соседями Эммы Яковлевны. Кроме того, я обра­ботала на зиму их виноградник, и они остались очень довольны работой. Жозефина Львовна, пожилая, несколько чопорная полячка, и ее дочь Леонтина, только недавно вышедшая замуж за мелкого служа­щего.

 

- 195 -

За новогодним столом нас было не очень много. Кроме хозяев, были я и Мелеги, и, разумеется, при­гласили квартировавших у них советских офицеров с женами.

Я уже была более или менее знакома с доброй дю­жиной советских офицеров и какого-нибудь одного мнения обо всех, разумеется, иметь не могла. По большей части, это были, пожалуй, симпатичные, но очень малокультурные ребята, все же значительно более культурные, чем их жены. Но общим у них было то, что они все были какие-то ненатуральные и не­разговорчивые, однако вежливые. Правда, говорят, что настоящее свое лицо человек обнаруживает лишь в пьяном виде, а пьяными я их до этого вечера никог­да не видела.

После расправы 1937 года в армии, по крайней мере в ее комсоставе, произошли огромные сдвиги, в результате которых на командных постах оказались люди не вполне соответствовавшие месту, на кото­рое их вознесло это землетрясение. А о том, что мно­гие вовсе не соответствовали, и говорить не прихо­дится! Должно быть, именно с такими субъектами свела нас судьба на встрече Нового, 1941 года.

Рассадили нас по правилам строжайшего этикета. По правую руку каждой дамы - кавалер, в обязанно­сти которого входит забота о своей соседке слева: подавать ей блюда, наливать вино, развлекать разго­вором - одним словом, ухаживать.

 

- 196 -

Я уже давно заметила, что когда собираются вмес­те «наши» и «ихние» (главным образом молодежь), то наблюдается то же явление, что и при смешении мас­ла и воды: общество расслаивается. И эмульсия ни­как не получается, даже при наличии такого универ­сального эмульгатора, как вино.

В данном случае за новогодним столом сидела от­нюдь не молодежь, а люди разных возрастов, и расса­жены они были, как это принято в культурном общест­ве, но общего настроения, а тем более настроения праздничного, никак не получалось!

Больше всего старался Сергей Васильевич. Буду­чи платиновым эталоном хорошего воспитания, он умел вести разговор обо всем и со всеми, находил для этого самые разнообразные темы и, как говорится, задавал тон. Но какой тон мог быть в этой компании? Обратившись к сидящему напротив офицеру, Сергей Васильевич спросил:

- Что же это вы, товарищ, за своей дамой не уха­живаете?

Тот расхохотался и сострил:

- А чего мне за ней ухаживать? Я ее только паль­цем поманю - и она сама ко мне спать прибежит!

И это - в присутствии ее мужа...

За стол сели мы часов около одиннадцати, причем оба командира были уже, как говорится, на взводе. И после нескольких рюмок вина совсем распояса­лись.

 

- 197 -

Не знаю, было ль правдой то, что один из них -старший по чину - рассказывал, или это он нарочно говорил, чтобы помучить хозяйку, в которой он, не­смотря на всю ее любезность, не мог не чувствовать «врага», но то, что он говорил, было до того безобраз­но, что безобразней мог быть только вид того, кто это рассказывал!

- Стояли мы на самой польской границе. Наша за­става тут, а ихняя напротив нашей, в фальварке, ру­кой подать! Получили мы приказ 13-го в полночь вы­ступать. Темно. Тихо. Им и в голову не пришло! Вот тетери! И тревоги поднять не успели: приняли нас за своих. Я - в комнату. А там начальник заставы спит. Поверите ли, спит! С женой на кровати! Разные там подушечки - накидочки... Одеяло шелковое. Ну, он так и не проснулся: я в упор ему в висок выстрелил. Что тут было! Ха-ха! Его мозги ей все лицо залепили. Она - в обморок! Однако вскочила. В рубашке по комнате бегает, кричит «помогите!» - это по-ихнему «ратуйте». Я - дальше. Другими занялся. И поверите, заря еще не занялась, находит она меня. Одета. Спо­койная! Только бледная... Так и не скажешь, что это она голову потеряла: пыталась его оживить - на руки его подымала! А теперь хоть бы что! Просит: «Разре­шите, пан офицер, мне взять коня и коляску. Хочу уехать к своим в Польшу. Я женщина и не воюю, а там мои родные». Я и говорю ей: «Берите коня и са­мые нужные вещи. Можете ехать». Она, дура, и по-

 

- 198 -

верила! Понимаете - поверила! А ведь я-то понимал, что она с собой все свои драгоценности обязательно возьмет! Мы их искали и так и не нашли. Где б я их еще искал! Так я ведь понимаю, что они будут при ней! Выбрала она самого лучшего коня. Нужно вам знать, кони у них - картинки. Во! Разумеется, дальше пер­вого перелеска она не уехала. Надо же было быть такой дурой! А коня я себе взял. Эх, конек был! Пол­года я на нем ездил. После у меня его отобрали для кого-то из начальства, мать их... Да и сама красивая была. Только некогда было с бабами возиться - ее вещички были нужны!

Я не стала дожидаться продолжения: мне тяжело было смотреть на Жозефину Львовну. Я ушла... Было без четверти двенадцать. Всюду все сидят за ново­годним столом, дожидаясь наступления Нового года; всюду и все задают себе тот же вопрос: что он при­несет, этот 1941 год? Все надеются и все боятся...

Одним духом пробежала я те полтора-два квар­тала, что отделяли дом Витковских от Эммы Яков­левны. Старушка, как всегда стоя, читала Библию. Горб возвышался над головой. Она удивилась, от­чего я ушла, не дождавшись встречи Нового года? Я не стала ей объяснять. Разве такое объяснишь? Настроение было самое подавленное.

Наступил год 1941 -й!

И тут я вспомнила прошлогоднюю новогоднюю ночь, последнюю в родном доме, среди родных.

 

- 199 -

Мы собрались не в столовой, а в моей комнате, где был радиоприемник, повесили на стену часы-ходи­ки и накрыли парадный стол. Мы - это мама, мы с Ирой и Сережа, сын дяди Бори. Сережа предпочи­тал встречать Новый год с нами. Он был значительно моложе нас, но разница в несколько лет заметна лишь в детстве; теперь же мы дружили на равных.

Парадный стол - звучит торжественно, но парад­ного там ничего не было, просто мы были всегда рады посидеть вместе - нам было хорошо в своей компании! А отмечали мы наступающий год более чем скромно: бокал своего вина, когда ходики про­бьют 12 раз, чашка шоколада и гвоздь программы: Василбпита - пирог в честь святого Василия, кото­рый должен был предсказать, кому из нас всех этот год принесет удачу? Для этого в сдобный пирог за­пекается золотая монета (в данном случае за неиме­нием золота в пирог запекли серебряную монету в 250 лей с кувшинным профилем короля Карла 11). Пирог разрезают по числу членов семьи и гостей, а одну долю оставляют для дома, то есть для всех.

В этот кусочек, предназначенный для дома, вты­кается крестильный крест, и от него против движе­ния часовой стрелки каждый берет по куску - по старшинству. Кому попадется монета, того ждет сча­стье в наступающем году!

И вот стрелки соединились и дребезжащий звон стареньких ходиков возвестил, что новый, 1940 год

 

- 200 -

вошел в комнату через специально для этой цели от­воренное окно. Мы встали с бокалами вина в одной руке, а другой - потянулись за своей долей «счас­тья».

- Дзинь! - брякнуло со звоном что-то на пол, по­катилось и... замолкло.

С удивлением поглядели мы друг на друга, а за­тем - на свои «доли счастья», на ломти Василопиты. Что за притча? Мы все слышали, как монета звякну­ла, падая, как она покатилась. Но нигде ее не было видно! И в пироге нигде не было ее отпечатка - мес­та, откуда она выпала!

Сережа и Ира с удивлением переглянулись: Новый год наступил, а мы не чокнулись, вина не выпили, и я со свечой лазила под столом, разыскивая укативше­еся и пропавшее бесследно «счастье»! А мама вдруг рухнула головой на стол и горько расплакалась...

Всем стало как-то не по себе. Новый год надо встречать радостно, а тут вдруг слезы. Затем - куда же девалось из пирога «счастье»? Но напрасно мы искали - «счастье» исчезло. Не нашли этой монеты и на следующий день. Счастья ни для кого из нас не предвиделось...

Пусть это было просто совпадение, пусть в те годы несчастье подстерегало всех и на каждом шагу, но все же...

«Всему дому» счастья не было: из дома нас выгна­ли и семья распалась.

 

- 201 -

Мама? Покинув дом в одном халатике, уйдя в Ру­мынию налегке, она в течение двадцати лет жила так, как не дай Бог никому!

Я? Ну, обо мне еще речь впереди, но все же то, что меня ожидало, на счастье похоже не было...

Мой брат? (Ему тоже была выделена доля пиро­га.) Тяжело раненный в 1940 году во Франции, он умер от последствий ранения.

Ира? Выйдя замуж, она вскоре заболела туберкулезом и умерла. Умирала она очень мучительно.

Сережа? Он был убит под Одессой.

Ну попробуй тут не быть суеверным!

Это было недавно, это было давно

Нужно заметить, что за неделю до Нового года, 24 декабря, был день моего рождения. Лара Титарева очень настаивала, чтобы вечером я зашла к ним отметить этот день, тем более что я как раз только получила паспорт и по наивности считала, что если мне его дали, то есть признали советской граждан­кой, то дальше все пойдет гладко!

Из дому я вышла, намереваясь идти к Титаревым, и лишь дойдя до лавки Арона «La sapte giste» («У семи гусей»), повернула не направо, а налево и пошла сама, не знаю куда. Выпал глубокий снег, продолжал сыпать еще, заметая все кругом. Дороги не было, на

 

- 202 -

дорогах снега было выше щиколотки, а по целику -по колено. Я почти вышла за черту города: справа тюрьма, слева - кладбище; впереди - несколько хат и дальше степь. И ночь.

Сама не знаю, как я очутилась на кладбище! По­мню только, что я бродила от креста к кресту, от па­мятника к памятнику, утопая в снегу.

В школьные годы 24 декабря совпадало с Рожде­ством Христовым, школьными каникулами, и я при­езжала домой. Как было радостно на душе! Лоша­ди - Васька и Антошка - бежали широкой рысью, сани заносило на раскатах, и я с нетерпением всмат­ривалась в темноту, пытаясь разглядеть силуэты больших дубов.

А вот и дом! Маленький, уютный... Все окна осве­щены. Папа и мама ждут меня:

- С днем рождения, дочка! С приездом!

...Кругом кресты, могилы. В белесом мареве ни­чего не видать. Я спотыкаюсь о могильные холмики. Нигде не светит родное окошко! Никто не ждет меня...

Прошло много лет. Мы с мамой снова вместе. И она рассказывает мне, как провела она этот день в Бухаресте, 24 декабря 1941 года...

Румыны празднуют Рождество по новому стилю. У них - сочельник.

 

- 203 -

- Сида, ее сестра Мари Чунту собрались у пле­мянницы Флорики Раковец. Елка и все что положе­но. Как они меня звали! Нет! Не могу, не могу. И не пошла. Так было грустно! Где ты? Что с тобой? Та­кая тоска напала! Не выдержала: оделась и вышла. Куда? Не знаю. Не понимаю, как пришла на кладби­ще. Снег идет - все дорожки замело. Я спотыкалась, падала, промокла с головы до пят... Вернулась озяб­шая. Разделась. Легла в кровать. Вдруг - телефон. Звонит Михай: «Вам письмо!» Это было письмо от тебя. Первая и последняя радость. Ну не совпаде­ние?

«Как вы были счастливы...»

Однажды на Святки у Домники Андреевны был «ве­чер». Теперь бы это назвали самодеятельностью. Тогда это слово было нам неизвестно. Просто собралась мо­лодежь и показывали кто что умеет, а старшие смотре­ли. Местные жители пригласили с собой своих посто­яльцев - советских военных и служащих с семьями.

Тут-то я и наблюдала это самое расслоение, когда, вопреки всем усилиям, не удается создать монолитность компании. Как это неестественно! Не смешиваются, как вода с маслом, и все тут! Какая-то непонятная несовме­стимость!

Теперь-то мне ясно, что никакой несовместимости и не было, а просто страх, что на тебя донесут, что сам

 

- 204 -

сболтнешь что-нибудь лишнее или что в твоем присут­ствии кто-то сболтнет и это вынудит тебя самому доно­сить, чтобы на тебя не донесли за то, что сам не донес! Брррр! Доносы и страх ложились на все, как липкая паутина, как слой скользкой грязи!

Бессарабцы - люди очень гостеприимные; от при­роды они незлобивы и доверчивы. Кроме того, молоде­жи (да и одной ли молодежи?) свойственно надеяться, что все образуется.

Итак, мы веселились: то пели хором, то танцевали под несложный оркестр - две гитары, скрипка и кларнет. Разыгрывали шуточные сценки - комичные, остроум­ные.

В соседней комнате были накрыты столы, устав­ленные всякой деревенской снедью: колбасы, пиро­ги, голубцы, холодец, шпигованная баранина, сдоба, варенье, фрукты и, разумеется, домашнее вино, на­ливки, квас, а для желающих в углу на специальном столике пел свою песню ведерный самовар.

Среди гостей была и мать того майора, который квартировал у Домники Андреевны (того, кто не за­хотел, чтобы я у него пилила дрова), сморщенная, ху­денькая старушка в платочке и розовой (ради празд­ника) кофточке. Она сидела в стороне и никто ее не замечал.

Вдруг кто-то всхлипнул. Это было неожиданно. Все вздрогнули и посмотрели в угол. Старушка всхлипывала, слезы текли по морщинистым, серова­-

 

- 205 -

того цвета щекам.

- Бабушка, вам плохо? Что с вами? - подскочила к ней Зина, дочь хозяйки.

- Бедные вы, бедные! Как вы были счастливы... И что ждет вас? - прошептала она, всхлипывая и ути­рая слезы уголком платка.

Ей дали воды, повели ее в другую комнату, угова­ривали прилечь... Нам казалось (или мы хотели себя убедить, что нам это казалось), что ей нездоровит­ся. Но эти слова: "Как вы были счастливы - и что ждет вас?» - камнем легли на сердце.

Что же все-таки ждет нас впереди?! И теперь я не могу объяснить, отчего я была так оптимистически настроена? Почему-то мне казалось, что все плохое позади, а дальше все пойдет на лад. Лишь изредка в душу закрадывалось сомнение.

Как-то - это было у Титаревых - собралось до­вольно многочисленное общество. Особенно обра­щал на себя внимание один советский служащий. Он производил очень выгодное впечатление человека, получившего не только образование (что само по себе случалось не часто), но и воспитание: чувство­валось то, что у нас принято называть «are sapte ani de acasa» - «семь лет, проведенных дома», то есть до школы. Меня только очень удивило, что он часто воз­вращался к своей биографии, делая упор на то, что он сын батрака и родители его, деды и прадеды были неграмотные бедняки. Я хотела, чтобы он разрешил

 

- 206 -

мои сомнения, и, оставшись с ним наедине, задала вопрос:

- Не похоже, что в детстве вы ничего, кроме чер­ного двора, не видели, что ваши родители были не­грамотными...

Он усмехнулся и, убедившись, что поблизости ни­кого нет, пожал плечами и сказал:

- Не солжешь - не проживешь.

Как? Даже свои, советские люди, и те должны лгать, скрывать, притворяться, хотя у них советская власть уже 23 года! Так как же тогда нам?!

«Поздравляю - сын!»

Гриша Дроботенко, младший лейтенант, должен на 5 месяцев уехать в Киев на какие-то курсы, чтобы по­лучить следующий чин лейтенанта. Жена и дети ос­таются у нас в Бессарабии. Паша, его жена, беремен­на. Родит в его отсутствии. Я удивляюсь: одна, среди чужих людей, на чужбине? Отчего бы не поехать на Полтавщину, к матери?

- Ах, тут так хорошо! Разве можно сравнить? Все­го вдоволь. Дети так хорошо развиваются.

Гриша отводит меня в сторону. Он немного сму­щен.

- Евфросиния Антоновна! Я на вас надеюсь: вы уж присмотрите за ребятишками и Пашей! Ведь, кроме вас, у нее никого нет.

 

- 207 -

Приближается срок родов. Паша не хочет в род­дом:

- Я сама фельдшер. Я вам буду говорить, как и что, вы и примете роды.

С большим трудом удается ее уломать, и то в по­следнюю минуту: схватки уже начались. Я хочу бе­жать за извозчиком - балагуллой, но Паша боится: за извозчиком надо спускаться вниз, в город, до самой больницы, а затем кружным путем на гору.

- Идем пешком, напрямик. Я дойду!

Идем. Крутая тропинка бежит вдоль оврага. Спуск все круче и круче. Паша сразу осунулась, побледне­ла... Она то висит на моей руке, то, отталкивая меня, цепляется за забор или за дерево.

Вот мы и в городе. Ох как далеко до больницы! Это мне далеко, а ей? Кварталах в двух от больницы Паша чуть не падает. По лицу течет пот, она кусает губы, скрипит зубами... Наконец опускается на тротуар. Я перекидываю ее правую руку за свою шею, поды­маю ее, держа левой рукой за талию, почти несу. Она едва перебирает ногами, спотыкаясь на каждом шагу. Какая-то женщина подхватывает ее с другой сторо­ны, и кто-то бежит в больницу за носилками.

Наконец мы в приемном покое. Сдаю Пашу акушер­ке и со всех ног бегу назад: я не успела никому пору­чить ребятишек. Часа через три, устроив детей под присмотром Алисы, спешу в больницу. В приемный покой не пускают: «мертвый час». Вызываю к окошку

 

- 208 -

дежурную и спрашиваю, как там Прасковья Иванов­на Светличная? И слышу с удивлением:

- Все в порядке, папаша! Сын! Поздравляю - сын!

Я коротко стриженная, в бриджах и косоворотке. Папаша? Нет уж, извините, я тут ни при чем!

Торжественная процессия. Кажется, уже на пятый день забираю я Пашу с новорожденным домой. Ей не терпится - дома дети. Это было на Страстной неде­ле, во вторник. На сей раз едем на балагулле. Я купи­ла для малыша «конверт» со всем детским приданым и очень удивилась тому, что Паша никогда не видела конверта - оказывается, советские женщины поль­зуются одеялом, в которое кутают ребенка!

Наша процессия представляла собой впечатляю­щее зрелище. Впереди я с новорожденным на руках (ну чем не папа?), за мной Паша с обоими скачущими от восторга малышами.

Из Киева возвращался лейтенант Дроботенко. Раньше, чем предполагалось. Я очень удивилась тому, что возвращение мужа вовсе не обрадовало Пашу. Напротив, она была явно огорчена.

- Муж возвращается - вам бы радоваться, а вы...

- Чему тут радоваться? После родов едва неделя прошла. А мужчина... Разве он это понимает?! Ему-то что? Давай да и только.

Признаться, я была просто огорошена! Впоследствии я неоднократно слышала подобные жалобы от советских женщин, и тогда приходилось

 

- 209 -

признать, что есть и практический смысл у некото­рых религиозных обрядов.

Кто сможет доказать мужчине, что женщина по­сле родов для него «запретный плод»? А так он знает (равно как знает это и его жена), что женщина после родов в течение сорока дней для него - табу. И это вплоть до того, как она на 40-й день, впервые после родов идет с ребенком в церковь - принять молитву. Давно известно, что подчиниться закону механичес­ки легче, чем сознательно обуздать себя! Отсюда -несомненная польза обряда!

Боюсь, однако, что это была не единственная при­чина беспокойства Паши. Должно быть, она думала, что неспроста лейтенанта досрочно отозвали в его часть!

Шел 1941 год. И неумолимо приближался июнь месяц.

Неудача «агитатора»

Меня ничто не беспокоило... Теперь, четверть века спустя, мне даже странным кажется, что именно эти последние мои месяцы вольной жизни на родине были самыми спокойными и беспечными в моей жиз­ни! Оговариваюсь: беззаботность, беспечность - это далеко не то же самое, что счастье!

С чего бы мне испытывать озабоченность? Мама была вдали от всех здешних треволнений, среди доб-

 

- 210 -

рых друзей. Она - бодрая, мужественная и умная женщина, сумеет пока что прожить безбедно. Она -первоклассный педагог, а следовательно, у нее все­гда будет кусок хлеба. А я? Когда я была беззабот­ней, чем теперь? Любая работа мне по плечу, а зна­чит, и заработок обеспечен!

В феврале я возила из леса хворост и заготовила торкала для виноградников; затем начала выкапывать лозы, производить котаровку, а там - подвязка ви­ноградников... Хозяева, у которых я работала, меня кормили, так что даже этой заботы у меня не было!

Правда, и тут не обходилось без комических слу­чаев! Однажды, когда я работала на винограднике, ко мне подошел какой-то еврейчик (явно желавший подчеркнуть причастность свою к комсомолу) и на­чал:

- Товарищ! Зачем ты работаешь на паразита-ку­лака? Брось работу! Ты заставишь его заплатить тебе в два, в три раза дороже! Или он будет вынуж­ден отказаться от своего виноградника, и этот сад перейдет в руки тех, кто его обрабатывает, напри­мер тебе.

- А ну катись отсюда, щенок! - рявкнула я. - Уж не ты ли, паршивый жиденок, будешь мне указывать, как мне работать?! Иди засорять мозги тем, кто глу­пее тебя! А я имею свой ум и подчиняюсь своей со­вести!

«Агитатор» исчез еще проворней, чем появился...

 

- 211 -

Вызов из заграницы или провокация НКВД?

Однажды - дело было еще в феврале или в начале марта - получила я повестку: вызывают меня в НКВД.

Кабинет. Письменный стол. За столом какой-то во­енный. Встал. Поздоровался. Вежливо предложил мне сесть.

- У вас есть родственники в Румынии?

- Есть. Моя мать.

- Она прислала вам вызов. Вы можете ехать к ней в Румынию.

- Она знает, что в Румынию я ехать не собираюсь! Я ее сама туда отправила в августе прошлого года.

- Однако она вам прислала вызов и оплатила все до­рожные расходы. Включая проезд на автобусе до же­лезнодорожной станции Бельцы.

- Повторяю: в Румынию ехать я не собираюсь!

- А я бы вам советовал: пользуйтесь случаем, пока перед вами открыта дверь!

- Эта дверь ведет на задворки. К тому же задворки страны, враждебной моей родине. Эта дверь не для меня!

- А какая дверь для вас?

- Та, в которую можно войти, не опуская головы и не сгибая спину; та, что ведет к почетному месту, на кото­рое мне дает право честный труд!

- А кто вам такую дверь откроет?

 

- 212 -

- Может быть, вы!

Он усмехнулся. Затем добавил:

- В таком случае, садитесь и напишите, что вы отка­зываетесь выехать за границу по вызову матери.

Я села за его стол и твердой рукой написала: «Не же­лаю покидать свою родину, которой надеюсь еще при­годиться; не желаю искать прибежища на задворках страны, враждебной моей родине».

На этом мы расстались. Я полагала, что поступила правильно и даже не догадывалась насколько! Как впоследствии выяснилось (почти через 20 лет), ника­кого вызова никто мне не высылал! Это была просто ловушка!

Пасха с парторгом

Тучи на политическом горизонте сгущались, но весна это весна, и когда ярко светит солнце, цветут сады, то о плохом думать не хочется...

Пасха была поздняя. Кажется, 4 мая. Или наобо­рот, 1 мая приходилось на 4-й день Пасхи, уж не по­мню. Одним словом, получилось удобно: те малодуш­ные, кто пытался «и невинность соблюсти и капитал приобрести», могли с незначительной натяжкой сов­местить советский праздник с христианским. Я не собиралась хитрить и двурушничать, а решила как следует отметить этот праздник. Не столько для себя, сколько для Паши и ее детей. Подумать только: она

 

- 213 -

никогда в жизни настоящего праздника не видела. Она так наивно гордилась тем, что умела зажарить на сковородке лепешки с толченой картошкой, на­зывая их с гордостью «полтавскими пирогами», и са­мым шикарным блюдом считала вареники с творогом.

Я изготовила все то, что полагается к пасхальному столу: высокие сдобные «бабы» с румяными, чуть съе­хавшими набок шапками, душистая сырная пасха, за­печенная в сдобном тесте, высокая пирамидка из тер­того с желтками и изюмом творога, жареный барашек, молочный поросенок с хрустящей корочкой, индей­ка с ореховой начинкой, окорок и жареная свежая колбаса. Крашеные яйца и две вазы: одна с крюшо­ном из белого вина с апельсинами и яблоками, другая с «негритянской кровью» - красным вином с лимона­ми.

Это был настоящий пасхальный стол!

Он был пододвинут одним концом к кровати, на ко­торой еще лежала Паша с новорожденным Юркой. Люда и Котя скакали по комнате, с восторгом любу­ясь всеми этими чудесами, поразившими все пять чувств юных советских граждан!

Я была довольна произведенным эффектом. Но эф­фект превзошел все ожидания! Не успела я в послед­ний раз окинуть критическим взглядом все эти про­изведения кулинарного искусства, как в прихожей послышался топот многих ног, дверь открылась...

На Пашином лице с открытым ртом отразился ужас.

 

- 214 -

Я повернулась и обомлела: на пороге стоял Гриша Дроботенко, трое офицеров, очевидно его товари­щей, и парторг!

Тот парторг, которого Гриша и Паша боялись как черт ладана! Но есть ли хоть одно, пусть даже самое партийное сердце, которое бы не дрогнуло при виде такого праздничного стола?

Парторг проявил инициативу. Скинув фуражку, он осенил себя широким крестом и сказал:

- Похристосуемся, товарищи, с хозяйкой и - айда за стол!

Я с облегчением вздохнула и выскользнула из ком­наты.

Несколько дней спустя лейтенант Дроботенко встретился со мной в темной прихожей и затащил меня в самый темный угол. Вид у него был смущен­ный.

- Я вас очень хочу просить, Евфросиния Антонов­на.

- Пожалуйста. О чем?

- Видите ли, моя мать... Она не то, что я... Она ста­ренькая...

- Чаще всего так и бывает: мать старше сына.

- Да я не то! Я вот что хочу сказать. Она, моя мать... Я хочу ее обрадовать. Она так всегда хотела... Од­ним словом, я очень вас прошу: окрестите моих де­тей! - наконец выпалил он. - По-настоящему! Чтобы и свидетельство было! Я отошлю матери метрики. То-

 

- 215 -

то она обрадуется! Только, пожалуйста, так, чтобы парторг не узнал! Вы тут, дома, на половине старуш­ки.

И, окончательно смутившись, он выбежал из дома. Я пригласила священника и дьячка из собора. При­несли и купель. Церемония была очень торжествен­ная! Заодно старушка Эмма Яковлевна, хоть она и лютеранка, захотела исповедаться и причаститься. Я держала на руках маленького Юру; Котя и Люда в парадных костюмчиках стояли чинно и старательно чмокали крест, поданный им священником. Было очень торжественно и даже как-то жутко.

Могла ли я представить себе, что в следующий раз увижу священника в облачении лишь через 20 лет, когда, гуляя с мамой в Москве, мы забредем в крошеч­ную церковку на Воробьевых горах?

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.