На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ПОСЕЛОК ЛЕСНОЙ. БАРАШЕВО. ЛЕНИНГРАД ::: Осипов В. - Дубровлаг ::: Осипов Владимир Николаевич ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Осипов Владимир Николаевич

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Осипов В. Н. Дубравлаг. – М. : Наш современник, 2003. – 200 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 110 -

ПОСЕЛОК ЛЕСНОЙ. БАРАШЕВО. ЛЕНИНГРАД

 

24 ноября 1977 года я вышел из ПКТ (помещение камерного типа), куда был водворен на полгода за "злостное нарушение режима", т. е. за требование ввести статус политзаключенного. Высокая температура сохранялась: 37,6°; 37,8° — ежедневно. Я чувствовал озноб и небольшой, так сказать, тихий жар по всему телу. Однако начальство пустило слух, что я — симулянт, сам себе делаю температуру. Бывало так: лежу у себя в секции, вдруг за

 

- 111 -

полчаса до отбоя входят медсестра и надзиратель. "Осипов, одевайтесь, пойдемте с нами". Одеваюсь, встаю, иду с ними в санчасть. Там медсестра дает мне два градусника под левую и правую подмышку и буквально через три минуты смотрит, какая на градуснике температура. Бывало, что и совсем небольшая. Таким образом они отмахивались от жалоб моих родственников, требовавших, чтобы определили, наконец, что у меня за болезнь и чтобы лечили по-настоящему. Дескать, я каким-то образом их дурю, накручиваю температуру. Вот если б я умер, они сказали бы: "Надо же, оказывается, он действительно болел!" Но я не умирал, а температура сохранялась. С воли били в колокола, жалобы шли во все инстанции: "Определите же, наконец, болезнь и ЛЕЧИТЕ!" Кажется, на одну из жалоб среагировал лично Николай Анисимович Щелоков, тогдашний министр внутренних дел СССР. В 1973 году, в период издания журнала "Вече", я, говоря по-лагерному, публично вмазал ему. Был такой случай. Ко мне в Александров, в пожарную охрану, во время моего дежурства (я дежурил сутки с 8 до 8 утра) из Москвы приехала сестра Юрия Галанскова, к тому времени скончавшегося в лагере. Ее, видимо, подозревали в связи с НТС. Вероятно, соглядатаи засекли нашу встречу: ее было нетрудно засечь — мы беседовали у ворот пожарки. Сочли, вероятно, что она мне что-то передала.

И вдруг утром, часов в 7, один из наших пожарных громко заявил: "У меня пропали деньги —

 

- 112 -

500 рублей. Мне дочь вчера принесла из сберкассы, и денег теперь нет!" 500 брежневских рублей — это были все же приличные деньги. Сцена была мерзкая и унизительная. Т. е. кто-то из нас на подозрении, совсем как в одном рассказе Лескова. Появляется начальник пожарной охраны Мамыхин и злобно объявляет: "Ну вот, дожили. Я позвонил в милицию — сейчас за вами приедут!" Приезжает воронок из городского ОВД, весь караул — 8 человек — сажают в воронок и везут в милицию. Я обратил внимание, что некоторых не очень-то и охраняли в здании, куда мы приехали. Меня же привели в один кабинет и тщательнейшим образом, как в зоне, обыскали. Единственное, что нашли: письмо от товарища, полученное накануне по почте. Так вот, после испытанного унижения я написал "Открытое письмо Министру внутренних дел СССР Н. А. Щелокову", где, описав случившееся, закончил письмо так: "Я не ищу у вас справедливости, я знаю: ее не будет. Но всю ответственность за глумление над моим человеческим достоинством возлагаю лично на вас". Письмо мое несколько дней подряд передавали все зарубежные радиостанции. Через месяц я получил письменное извинение от Владимирского областного управления внутренних дел с заверением, что виновные в несанкционированном обыске будут наказаны. Тем не менее, именно Щелоков дал указание отправить меня в Ленинград, в межобластную больницу УИТУ УВД Леноблгорисполкомов. Кстати, про него говорили, что он сочувствовал русскому патриотическому

 

- 113 -

направлению. Не исключаю, что сыграло свою роль и это. Так же, как покойный маршал В. И. Чуйков на трибуне мавзолея во время очередной демонстрации трудящихся спросил Брежнева: "Зачем посадили Осипова? Ведь он выступал за патриотизм, а у нас ведь так упало патриотическое воспитание молодежи". Брежнев ответил: "Это по части Андропова, обращайтесь к нему. У нас каждый занимается своим делом".

Когда жалоба дошла до Щелокова, сколько времени понадобилось, чтобы его указание снизошло до местного лагерного начальства, я не знаю. Во всяком случае, прошло больше года странного состояния, когда я не то болел, не то притворялся (по мнению администрации), то меня лечили, то отказывались лечить: свозят в Барашево на больницу, вернут обратно.

В декабре 1977 года на 19-ю зону приехал вдруг мой следователь из Владимирского управления КГБ П. И. Плешков. Интересовался, не пересмотрел ли я свои взгляды, не соглашусь ли написать покаянное письмо для печати и затем освободиться и каково мое отношение к выезду за границу. На все вопросы я ответил отрицательно. "Мы ведь вас не хотели сажать. Вы сами напросились. Сами себя так повели, что пришлось давать срок", — сказал он напоследок. "Правильно себя вести" — это означало давать показания на всех сотрудников, авторов и корреспондентов журнала "Вече", а я не дал никаких показаний вообще, на каждый вопрос следователя отвечал: "Не скажу!" И при

 

- 114 -

этом не подписал ни одного протокола. Протоколы допросов с моим "Не скажу!" все равно составлялись.

В течение следующего 1978 года я работал на 19-й зоне в котельной у парового котла и в машинном цехе. Несколько месяцев работал помощником маляра Рысина. Летом, помню, красили с ним крышу столовой. Неподалеку был радиорепродуктор. Запомнились все траурные сообщения о смерти и похоронах члена Политбюро ЦК КПСС Кулакова. Думал ли я, что смерть этого партляй-тера станет знаменательной вехой на пути к краху Советского Союза? Кулаков курировал сельское хозяйство. И именно на замену ему был востребован из Ставрополя по ходатайству Андропова секретарь крайкома Михаил Сергеевич Горбачев. Это был его Тулон, трамплин для прыжка в генсеки и уничтожения советской власти. Теперь известно, что в 60-е годы к секретарю Ставропольского крайкома КПСС приезжал из Праги один из будущих деятелей чехословацкой оппозиции 1968 года и они вместе шушукались о планах трансформации коммунистического режима. Но КГБ в этот период не имел права следить за членами ЦК, а секретарь крайкома был член ЦК по должности.

Тогда же освободился по концу своего 25-летнего срока Юрий Храмцов, посаженный в 1953 году за шпионаж, раненный при переходе советско-норвежской границы своим напарником, ставший в лагере глубоко верующим христианином. Его сначала направили было в дом инвалидов где-то в Мордо-

 

- 115 -

вии, но мои друзья с воли вытребовали и вывезли его оттуда. Виктор Поленов купил ему в Тарусе избушку. Храмцову был объявлен так называемый ГЛАСНЫЙ административный надзор, который испытал и я впоследствии в 1983—1985 годах. Этот гласный надзор равнялся фактически положению ссыльного. Надо еженедельно отмечаться в милиции, с 8 вечера до 6 утра находиться дома, никуда не отлучаться из того поселка или городка, в котором живешь, без разрешения милиции. Храмцов очень своеобразно стал протестовать против административного надзора: он сидел дома с 8 вечера до 6 утра, но дверь милиционеру не открывал. Милиция, естественно, фиксировала его отсутствие. В результате он заработал 1 год уголовного лагеря за нарушение режима. Как раз в это время его друзья из диссидентских кругов оформляли ему визу за границу. Надо было чуть-чуть потерпеть и уж тогда выехать. Но Храмцов терпеть не стал и получил новый, хотя вроде и маленький, но срок. Впрочем, поэт Валентин Соколов, освободившийся с 11-й зоны и поселившийся в Новошахтинске Ростовской области, заработал 1 год лагеря за якобы хулиганство — политический спор с директором клуба. Так про этот год в уголовной зоне Соколов писал так: "по кошмару он перевешивает все годы, проведенные в политической зоне".

Украинский учитель Дмитрий Мазур из Житомира прежде, чем получить срок по 70-й статье, отсидел тоже год в уголовной зоне. Там был такой беспредел,

 

- 116 -

что новичка сразу начинали бить солагерники. Бить до тех пор, пока тот не попросит пощады (и перейдет на положение людей низшего сорта) или смолчит и стерпит до конца (и тогда будет принят в число "правильных"). "Воров в законе" в той зоне не было, не было никаких лагерных порядков, посылку отнимали сразу по получении и т. д.

На 19-й зоне в это же время отбывал срок Бабур Шакиров, осужденный за участие в националистических беспорядках в Ташкенте. Дружил с Сергеем Солдатовым, но и с другими политзэками был в хороших отношениях. Сидел азербайджанец-инженер Акпер Мехтиевич Раджабов. Во время туристической поездки в Югославию он связался с американцами, просил у них политического убежища, но те сослались на то, что политубежище надо заработать. Раджабов вернулся домой, в Баку, и забыл про свою встречу с янки. Но те вдруг решили послать ему письмо по почте из американского посольства в Москве. По письму его и заловили, дальше оформление срока было делом техники.

Интересна судьба Будулака-Шарыгина. В 15-летнем возрасте немцы вывезли его на работу в Германию. Вывезли с Украины, формально, по ленинской терминологии, он считался украинцем, но сознавал себя исключительно русским. В Германии его встретила супружеская пара из Великобритании. Англичане усыновили его, дали приличное образование. Будулак стал инженером по электронной технике. Старался оформить выгодные Советскому

 

- 117 -

Союзу — России торговые сделки по электронике. Посещал все культурные программы советского посольства в Лондоне. Т. е. человек раздваивался: болел одновременно и за Россию, откуда его вывезли в 15 лет, и за Англию. При поездке в СССР британский подданный Будулак-Шарыгин был арестован. КГБ ему предложило два варианта. Первое: он "раскалывается" якобы в разведывательной деятельности против Советского Союза, публично разоблачает "Интеллидженс сервис" и за это поселяется где-нибудь в Калинине. Второе: если же он откажется это сделать, ему оформят 10 лет лишения свободы за тот же шпионаж или "измену Родине". Кагебисты обследовали все его фотопленки: он фотографировал храмы, Троице-Сергиеву Лавру, никаких оборонных или околооборонных объектов на его пленках не было. Т. е. шпионаж не получался. Его решил посмотреть сам Андропов: "Где он родился? Ах, в Виннице? Так это же наш человек, никакой он не англичанин!" Будулак заикнулся о дипломатических осложнениях. "Из-за вас английская королева нам войну не объявит!" — выпалил председатель Комитета государственной безопасности. Будулаку сумели-таки сварганить приговор на 10 лет лагерей за "измену Родине" — за то, что после 1945 года НЕ ВЕРНУЛСЯ. Будулак-Шарыгин активно участвовал как в борьбе за статус, так и в других наших акциях протеста.

Двадцатипятилетники на зоне были разные. Я уже рассказывал о Калинине, сидевшем долгие

 

- 118 -

десятилетия за православную веру. Но был и другой сиделец с 25-летним сроком — бывший народный комиссар внутренних дел Абхазии, бериевский прихвостень Пачулия. В молодости он был способным, хорошим футболистом, играл за тбилисское "Динамо". Говорят, в начале 30-х годов трибуны стадиона тряслись от криков: "Пачулия, Пачулия, бей!" Затем кумир болельщиков перешел на работу в НКВД и, поскольку кругом всех сажали, он быстро добрался до должности министра, или, по-тогдашнему, наркома автономной республики. Был отменный садист. Даже в горячем 1937 году камера пыток в сухумском застенке НКВД вызвала критику Москвы. В зоне как-то состоялся суд по пересмотру дела нескольких бериевцев. Так Пачулия оправдывался: "Тогда было такое время..." — "Нет, — возразил прокурор, — вам в 1937 году приказали из Москвы ликвидировать камеру с водой и крысами, но вы еще 2 месяца тянули резину". Приговор министру оставили в силе. Но лагерная администрация его любила. В Барашеве, на больнице, получил свидание, кажется, с дочерью. Принес со свидания огромный баул с продуктами. Говорят, еле дотащил до палаты. Куда девать продукты? Принести в палату — надо делиться с другими. А всех других он тихо ненавидел, как классовых врагов. И тогда он повесил свой мешок в курилке, перед туалетом. Хорошо привязал, замаскировал и потихоньку ходил взять то сала, то колбасу. Об этом проведали вездесущие шурики, те самые уголовники, о которых я уже

 

- 119 -

рассказывал, сидевшие по последней, якобы политической, статье.

Мы с Черноволом сидим в палате, оживленно обсуждаем что-то, а один знакомый доброжелатель из шуриков вроде бы и с нами разговаривал, и в раскрытой настежь двери крутился. Позже я понял, что он был, как говорят, на шухере, на атасе. В общем, операция наших блатных по хищению продуктов Пачулии прошла блестяще. Пачулия со слезами бросился к начальству. Администрация учинила в палате подозреваемых (а всем зэкам, да и начальству, было абсолютно ясно, кто это сделал) страшный шмон. Едва ли не выворачивали доски пола. Бесполезно: не нашли ни крупинки. Шурики еще скулили: "За что, начальник, обижаешь?" Черновол во время обеда в столовой громко сказал: "Я, конечно, воровство в принципе осуждаю, но кто наказал Пачулию — молодец!" Я уже говорил о том, что уголовники, просочившееся в политзону, никогда не трогали настоящих политических, а только стукачей да вот бериевцев.

Судьбы у зэков разные. Один тоже грузин, воевавший когда-то на стороне Германии, после войны поселился в Канаде, стал важным профсоюзным деятелем. Сын из Грузии шлет письма, приглашает в гости: "Теперь другие времена, не бойся!" Действительно, амнистия коллаборационистам была. Но амнистия только тем, у кого нет персональных документированных убийств. А эти деяния КГБ довольно часто находил. Профсоюзника уговаривают канадские власти: "Не езжайте — вас поса-

 

- 120 -

дят!" Не поверил — поехал. Погулял недельку с родными, попил вина. А через неделю арестовали, дали — уже по новому кодексу — 15 лет. Умер в барашевской больнице, не досидев лет семи. Я лично помогал тащить его тело в морг.

Немного о человеческой психологии. Берет госбезопасность одного мужика из бывших полицаев. И ему становится вдруг обидно, что его взяли, а других, кто, по его мнению, больше навредил советской власти, не трогают. И он дает показания на тех. Те, в свою очередь, из чувства мести вспоминают такие эпизоды первому мужику, что лучше бы их и не помнить. Так образуется целая группа обвиняемых по одному делу.

ЛЕНИНГРАД. И вот, наконец, наступил день моего этапирования в межобластную больницу УИТУ УВД Леноблгорисполкомов, т. е. проще: в тюремную всесоюзную больницу для заключенных. В понедельник 19 марта 1979 года меня дернули на этап. Вез меня спецконвой: офицер и два солдата. Один из солдат взялся нести мой тяжелый чемодан с книгами. В лагере нет дома. Куда тебя везут, ты не знаешь. И везут всегда со ВСЕМИ вещами. Вообще, отношение ко мне спецконвоя было довольно доброжелательное. Я не люблю выражение "столыпинский вагон" или "Столыпин" и не люблю употреблять его. Петр Аркадьевич Столыпин сделал для тогдашних убийц,' грабителей и террористов большое гуманное дело: тяжелый многомесячный ПЕШИЙ этап в Сибирь заменил проездом по железной дороге. А в результате все

 

- 121 -

зэки советских времен с неприязнью отзывались про "Столыпин", словно низводя жуткий террор марксистов-сатанистов до "мягкотелого" царского самодержавия. Как будто можно сравнивать положение байбака Ленина, получавшего в Шушенском жалование от царизма, с кровопусканием палачей русского народа, с якобинством того же Ильича.

Спецконвой, т. е. собственный, персональный конвой имеет особое преимущество в "вагон-заках", в вагонах для заключенных. Тебя выводят в туалет по первой просьбе, а остальные, едущие с общим конвоем, томятся по много часов, когда дойдет очередь или у конвоиров найдется время. Прибыли мы довольно быстро, уже утром 24 марта я поступил в ленинградскую больницу. В отличие от лагерных эскулапов, ЭТИ врачи определили болезнь довольно быстро: "сухой плеврит". Я должен теперь бояться переохлаждения и сквозняков. Определению диагноза помогло умелое расположение тела при рентгеноскопии. В Барашеве это не удавалось сделать, т. е. найти рентгеном место заболевания. Больница находилась напротив Александро-Невской Лавры. В больничное окно я четко видел Лавру. Кстати, когда пишешь письма домой, употребляешь такие выражения: "Больница эта, как ты знаешь, — пишу я маме, — находится довольно близко от Московского вокзала, у Александро-Невской Лавры". Разумеется, моя мама этого не знает. Но я умышленно пишу "КАК ТЫ ЗНАЕШЬ", чтобы усыпить бдительность цензоров.

 

- 122 -

В Ленинграде я пробыл 10 дней и уже 3 апреля убыл. От этой больницы требовался только диагноз. Подразумевалось, что лечить меня будут в зоне. Туда ехал я меньше 5 дней, обратно — месяц. Потому что на обратную дорогу никакого спецконвоя для меня уже не было. Я ехал с общим конвоем, в обычном порядке. Даже засунули меня по ошибке в купе к уголовникам. Я, конечно, мог требовать, чтобы меня везли отдельно, как положено по закону. Но если бы у конвоя не нашлось для меня отдельной клетки, мои отношения с попутчиками были бы испорчены на всю дорогу. Поэтому я промолчал, а с блатными сразу установились добрые отношения. Им был интересен враг коммунистов (все уголовники — стихийные антикоммунисты) и образованный человек, который скрасит своими рассказами долгий монотонный путь. Шпана поила меня чаем и угощала продуктами. Но за трое суток, пока поезд добирался из Питера до Ярославля, я изнемог от их мата, фени (воровского жаргона), от их пошлых и мерзких повествований. И вот — Ярославль, тюремный отстойник. Появляются офицеры, надзиратели, врачи. Врач объявляет: "Разденьтесь по пояс, будем проверять на вшивость". И тут я громко заорал: "Я — политический, я проверяться не буду!" Таким способом я объявил, что я политзэк. "Нет, все должны раздеться. Это не имеет значения, какая статья", — защебетала медичка. Но самое главное — ко мне бросился один из офицеров: "Вы — гос? Что же вы молчите? Пойдемте!" Меня повели одного по этажам тюрьмы

 

- 123 -

и поселили в отдельной камере. Включаю репродуктор: "У природы нет плохой погоды..." Беру книгу (кажется, о Ш Государственной Думе) непокойно читаю. Несколько дней до следующего этапа на Горький провел сам с собой, со своими мыслями, почти счастливый. Далее меня везли исключительно одного, в отдельном купе. Все конвоиры, передавая меня, подчеркивали: "Это гос" (т. е. государственный преступник). Напоминаю, что в моем присутствии охранники стеснялись называть мой статус по советскому кодексу полностью. Только однажды, по дороге в Саранск, начальник конвоя подошел ко мне и попросил: "Можно, я к вам подсажу одного зэка? Мне его некуда девать. Вы не бойтесь — он смирный". Я согласился: верхняя полка есть — пожалуйста. Оказался бывший футболист из киевского "Динамо". В зоне стал нарядчиком. Нарядчик — это самая презираемая должность, официальный стукач, обязанный сообщать, кто не вышел на работу. В дороге уголовники его могут изувечить, а то и убить. Едет он, по его словам, из отвратительной зоны, где царит беспредел, где убивают друг дружку еженедельно, где "кум" (оперуполномоченный) продает ворам за деньги своих осведомителей. "Мне, — сказал футболист-нарядчик, — главное добраться до той зоны, куда я еду. Там порядок, не пропадешь".

И вот, наконец, добираюсь до Потьмы. Здесь пересыльная тюрьма Дубравлага. Надзиратели весьма уважительно относятся к политическим, здесь они их видят часто. Меня поселяют одного

 

- 124 -

в большой камере, которая одновременно служит временной кладовкой для матрасов, одеял и подушек. Я беру себе два матраса для комфорта, выбираю получше одеяло и подушку. Стучу в кормушку: "Постельное белье будет?" — "Конечно, — заверяет надзиратель, — вот управлюсь с шуриками и вам принесут белье". У бедных шуриков — все наоборот. У них такая же камера, как у меня, но их там человек тридцать, матрасы и одеяла все в дырках: это прежние постояльцы рвали постель на топливо, заваривая в камере чифир. Никакого белья им, конечно, не дают. Тщательно обыскивают, обнаруженный чай выбрасывают в парашу. Не из злости, а просто из практической необходимости: чтобы не жгли костер. Наконец, мой надзиратель открывает мою кормушку. Дневальный подает белье. Надзиратель спрашивает: "Чаю надо?" Я скромно говорю: "Да у меня свой есть. Вы мне не заварите?" Страж советского режима охотно заваривает мне чай и подает кружку с кипящей "индией". Повторяю: нигде в другом месте такого благожелательного отношения со стороны ментов я не встречал, а только в Потьме, т. е. в пределах Дубравлага, вместившего в себя политические зоны.

Но я, так сказать, антисоветчик, идейный противник существующего режима. А вот прибывает на ту же пересылку, в мою камеру, худощавый немолодой азербайджанец с испуганными глазами. Ему дали 15 лет за участие в расстрелах подпольщиков в Ростовской тюрьме в 1942 году. История такая. Молодым бойцом Советской Армии воюет

- 125 -

в Крыму, попадает в плен, из лагеря военнопленных соглашается идти в немецкую полицию. Служит надзирателем в ростовской тюрьме у немцев. Говорит, что убийства ему приписали. Не знаю. После контрнаступления советских войск и освобождения Ростова бежит с немцами. По дороге теряется. Вступает в Советскую Армию, скрыв, естественно, службу у немцев: прятался, мол, бежав из лагеря. Снова воюет, с медалями на груди возвращается в родной Кировабад и долгие годы благополучно работает зубным техником. С рынка, нагрузившись продуктами, брал такси — жил неплохо.

И вот кончилось многолетнее благополучие: КГБ обнаружил в архивах его деяния 1942 года. К тому же он все признал. Теперь едет в особый лагерь с 15-летним сроком. Отношение надзирателей к нему — самое отрицательное. Прислужника Гитлера никто не любит.

Я просил принести ему белье — отказали: "Ничего, поспит без простыней". Я знал, что его везут на спец, но конвою задурил голову. Убедил, что его вместе со мной везут на 19-й. Конечно, потом разобрались и после двух недель пребывания на строгом режиме, т. е. на 19-й зоне, зубника отправили на особый, где полосатая одежда и камерный режим. Так вот 1942 год послал бумеранг в 1979-й.

4 мая возвращаюсь наконец в поселок Лесной, на 19-ю зону. Несколько позже узнаю, что Эдуарда Кузнецова, Александра Гинзбурга и некоторых

 

- 126 -

других диссидентов советская власть освобождает, меняя на своих разведчиков, пойманных на Западе.

Мы на 19-й зоне продолжаем сидеть. Не менять же на шпиона редактора православного русофильского журнала!

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=11781

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен