На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ПСИХУШКА ::: Плющ Л.И. - На карнавале истории ::: Плющ Леонид Иванович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Плющ Леонид Иванович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Плющ Л. И. На карнавале истории. - London : Overseas Publications Interchange, 1979. - 711 с. - В прил.: Житникова-Плющ Т.И. [Материалы и документы борьбы за освобождение Л. Плюща]: с. 629-709.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 584 -

ПСИХУШКА

Пришла

и голову отчаянием занавесила

мысль о сумасшедших домах

(В. Маяковский. «Облако в штанах»)

16 июля 1973 года.

Дочитываю книгу Б. Г. Кузнецова «Эйнштейн» (1972 года издания). Я эту книгу уже читал на воле и считал лучшей из того, что встречал об Эйнштейне. Когда я увидал на повозочке библиотекаря лицо Эйнштейна, то обрадовался настолько, что забыл поискать другие книги (тома Ленина, правда, у меня оставались).

Из книги Кузнецова выписал о роли «чуда» магнита, о «детскости» Эйнштейна, об эмоциональном поле его мышления, роли игры, чувства прекрасного, меры и юмора в его творчестве, о любви к людям, о некоторой духовной близости поисков Достоевского и Эйнштейна, Моцарта и Эйнштейна.

Достоевский писал о том, что красота спасет мир. Христос говорил то же о любви. А справедливость, а истина, а смех, а игра?

Василий Стус написал:

И перед диктатурой красоты

Отступятся чудовищ диктатуры!

Но, увы, японские фашисты были тонкими ценителями и знатоками прекрасного. Эстетизм философии Ницше не помешал немецким фашистам использовать ее. Среди советских фашистов-НКВДистов и кагебистов тоже есть любители прекрасного. Один из следователей Киевского КГБ наизусть знает прекрасные стихи молодого Тычины, стихи поэтов-шестидесятников, Сергея Есенина, Лермонтова.

 

- 585 -

Наука? Да, без правды-истины вряд ли удастся выпутаться из апокалипсиса «соцлагеря» и всего ХХ-го столетия. Но наука сама становится мифом, истина используется ложью Левиафана-государства.

Ложь можно уничтожать той же наукой и правдой смеха.

Кузнецов пишет, что юмор Моцарта и юмор Эйнштейна «втекает в очень широкий и мощный поток всеразрушающего смеха», который М. Бахтин так удачно назвал «карнавальной культурой».

Смех уничтожает все старое, отжившее и рождает новое из старого. Но можно ли смеяться над старым, над старостью? Видимо, можно, если эта старость говорит, что «после меня хоть потоп», если эта старость гниет и тянет в могилу рождающееся, если это — ходячая смерть. Народная смеховая культура дает основания найти меру в отношении между традициями, столь нужными культуре, и догмами, мешающими человеку жить. Хам пачкает все молодое (как библейский Хам пачкал своим смехом Ноя, вкусившего вино молодости), смех культуры уничтожает мудрость саддукеев и ханжество фарисеев, пачкает все пачкающее, унижающее и угнетающее человека. Но где мера смеха культуры? Если смех в совокупности своей порождает диалектическое отношение к миру, то и сам он должен быть диалектичен, не только отрицанием старого, но и созданием нового. Не умеренным, а по мере полноты жизни. Иначе он редицируется в смех нигилизма, цинизма или безумия.

На книге Кузнецова штамп тюремной библиотеки. Как раз на лбу, на морщинах лба Эйнштейна — номер, как номер на зэке Солженицыне (на одной из ходивших в самиздате фотографий).

Я смеюсь над этим фарсом — нет, не фарсом, а трагикомедией истории. Ирония судьбы, фарс истории, трагикомедия — триада Гегеля в смеховой культуре человечества. Нет, такой смех — плохое оружие в борьбе со страхом перед психушкой...

 

- 586 -

И надо ж было, что именно в этот день раздумий над биографией Эйнштейна, над трагикомедией истории, науки, атомной бомбой и личной трагедией Эйнштейна, научной и общественной, над трагедией основателя кибернетики Н. Винера меня дернули на этап...

В камеру вошел заместитель начальника тюрьмы, майор:

— Леонид Иванович! Соберите свои вещи! Мы просмотрим их и отдадим ...

— Уже! В Днепропетровск?..

— Вы сами увидите ...

— А свидание с женой? Вы ведь обещали.

— Вы едете по месту вашего назначения.

— В психушку?

— Увидите...

— А мои письма? Статьи? Позовите Федосенко, он обещал передать их жене! Там нет ничего крамольного.

— Мы посмотрим ...

— Я хочу продолжить в психушке свою научную работу и потому, если не отдадите жене, оставьте мне.

— Не я решаю эти вопросы. Но я думаю, что вы получите все, что вам нужно.

Я собираю все свои письма жене и детям, матери и сестре, черновики и чистовики работ по игре, смеху, загадкам и сказкам.

В боксе на первом этаже это все отбирают — на просмотр. Шмонают, просматривают меня. Заглядывают за щеки, под мышки, в зад ...

Мне на все наплевать, лишь бы только мои записи отдали жене («Не отдадут, конечно, с..., — мелькают мысли. — Хоть бы письма отдали!»).

Заходят солдаты. Небрежно шмонают: доверяют тюремным шмональщикам.

У выхода из тюрьмы дают расписаться на разных бумагах о том, что всё мне отдали. Я протестую: не отдали номер «Былого» и дореволюционную «Русскую мысль» (лефортовские подарки Ильи Габая и В. Михайловича), авторучек, кое-чего из одежды.

 

- 587 -

Бегают, ищут. Конвой негодует — нужно уже ехать на вокзал. Наконец:

— Леонид Иванович! Мы вам все вышлем. У нас никогда ничего не пропадает.

Я слабо протестую — впереди психушка, нужно беречь нервы. Ведь ничего не отдадут, разве что белье, утерянное библиотекарем (он же банщик, он же каптенармус, то есть завхоз). Не отдали-таки и белья ...

Сквозь щели в боксе «воронка» пытаюсь что-то увидеть. Опять нога мешает сидеть.

Лукьяновская тюрьма... Стоянка — подбирают уголовников...

Чоколовка, станция... Собаки, вохра ... Считают поштучно: «Один, два, три...» и так до тридцати. Я, как всегда, между женщинами и мужчинами. Стоим... час, два, три, четыре. Бабоньки, а вслед за ними и мужики, просятся в туалет. «Не положено на станциях ...»

Вечером двинули... Ночь прошла спокойно. Рано утром девушка-малолетка просит поесть чего-нибудь несоленого. Я передаю ей апельсины и колбасу. Завязывается «роман».

— Так вы политик?

—Да.

— Правильно. На х... их всех, в п ...

— Да, пора бы...

Слева от меня кто-то откликнулся:

— Ты по украинским делам?

По всяким ...

— Вот тут один есть ... Только тихо...

— Ты с Дзюбой знаком?

— Да.

— Я когда-то во Львове ваши листовки разбрасывал.

— Политический?

— Ты его не очень расспрашивай!

— Нет, вор. Дохлое дело — политическое.

— А какие листовки?

 

- 588 -

— Ты там шлюхам (взрыв негодования в женском купе) жрать давал. Мне не дашь?

— А ты за что?

— Тоже вор. И мокруха одна — лагерная. Разговорились. Армянин с Бессарабки (район Киева). Воровал, спекулировал. Олег (для баб — Алик).

Мой «политический» вор замолк. Зато Алик разговорился с бабами. Одна из них жила в том же районе, имеет с ним некоторых общих знакомых (алкаши, воры, проститутки). Обмениваются с Аликом общими историями. Алик, узнав ее солидный возраст, остывает. Начинает роман с «моей» малолеткой.

— У меня тут десятка спрятана. Я дам вохре — вместе в туалет пойдем!

— А если он откажет?

— Лишь бы ты не отказала!

— А что делать будем?

— Посмотрим ...

— Ладно...

Идут переговоры Алика с вохровцем. Вохровец ломает комедию, но десятка ни за что соблазняет. (Деньги зэку нельзя иметь при себе. Но десять рублей — большая сумма для солдата.)

— Ладно...

— Нин, а Нин! Все в порядке!

— Что в порядке?

— Вместе выпустят!..

— Зачем?

— Ты що, не знаеш? Мы ж договорились!..

Подруги Нинки ей комментируют. Она не согласна. Чего-то боится. Алик-Олег ругается.

Наконец оправка. Начинают с дам, как с более крикливых.

Выводят Нинку. Что-то очень долго.

Олег начинает вслух выражать свое негодование. Я долго не могу понять, в чем дело. Наконец понял. Спрашиваю, проверяя догадку, у «знакомой» Алика:

— Он что, правду говорит?

 

- 589 -

— А ты думал?!

В голосе старшей дамы и зависть и разочарование: почему не ее солдатик там держит. И досада на Алика: почему за эту суку, продавшуюся вохре, он готов платить десятку, а за нее, землячку, не хочет.

Но я понимаю и Олега. Ему как-то стыдно предложить «это» сверстнице, землячке (у них такой трогательный разговор «земляков» до этого был, что он не решается предложить ей стать курвой).

Бабы подымают вой — почему долго не ведут на оправку.

Нину приводят. Олег обрушивает на нее потоки мата. Молчит. Женщины с ней тоже не разговаривают. Олег обещает передать в лагерь о ее проступке. Она все молчит.

Ночь. Утро. Подъезжаем к Днепродзержинску. На станции дети с цветами, с музыкой. Кого-то встречают.

Вагон хохочет: «Нас встречают».

Олег рассказывает, что здесь недавно, полгода назад был бунт: милиция кого-то убила. Об этом бунте мне потом часто говорили.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.