На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
МИШКИНА КАРЬЕРА ::: Солоневич И.Л. - Россия в концлагере ::: Солоневич Иван Лукьянович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Солоневич Иван Лукьянович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Солоневич И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. - М. : Москва, 1999. - 560 с. : портр. - (Пути русского имперского сознания). - Прил. к журн. "Москва".

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 151 -

МИШКИНА КАРЬЕРА

 

Миша принес чайник, наполненный снегом, и поставил его на печку.

— Вот вы этого парня спросите, что он о нашем поэте думает,- сказал Маркович по-английски.

 

- 152 -

Приладив чайник на печку, Миша стал запихивать в нее бревно, спертое давеча из разоренной карельской избушки.

— Ну, как вы, Миша, с Трошиным уживаетесь? — спросил я. Миша поднял на меня свое вихрастое чахоточное лицо.

— А что мне с ним уживаться? Бревно и бревно. Вот только в третью часть бегает.

Миша был парнем великого спокойствия. После того что он видал в лагере, мало осталось в мире вещей, которые могли бы его удивить.

— Вот, тоже, — прибавил он, помолчавши, — приходит давеча сюда, никого не было, только я. Ты, говорит, Миша, посмотри, что с тебя советская власть сделала. Был ты говорит, Миша, беспризорником, был ты, говорит, преступным элементом, а вот тебя советская власть в люди вывела, наборщиком сделала.

Миша замолчал, продолжая ковыряться в печке.

— Ну так что?

— Что? Сукин он сын — вот что.

— Почему же сукин сын? Миша снова помолчал.

— А беспризорником-то меня кто сделал? Папа и мама? А от кого у меня чахотка третьей степени?.. Тоже награда, подумаешь, — через полгода выпускают, а мне всего год жить осталось... Что ж он, сукин сын, меня агитирует? Что он с меня дурака разыгрывает?

Миша был парнем лет двадцати, тощим, бледным, вихрастым. Отец его был мастером на николаевском судостроительном заводе. Был свой домик, огородик, мать, сестры. Мать померла, отец повесился, сестры смылись неизвестно куда. Сам Миша пошел «по всем дорогам», попал в лагерь, а в лагере попал на лесозаготовки.

— Как поставили меня на норму, тут, вижу я, здоровые мужики, привычные, и то не вытягивают. А куда же мне? На меня дунь — свалюсь. Бился я, бился, да так и попал за филонство в изолятор, на 200 грамм хлеба в день, и ничего больше. Ну, там бы я и загиб, да спасибо, один старый соловчанин подвернулся — так он меня научил, чтобы воды не пить. Потому — от голода опухлость по всему телу идет. От голода пить хочется, а от воды опухлость еще больше. Вот, как она до сердца дойдет, тут значит, и крышка. Ну, я пил совсем помалу — так, по полстакана в день. Однако нога в штанину уже не влезала. Посидел я так месяц, другой; ну, вижу, пропадать приходится: никуда не денешься. Да спасибо, начальник добрый попался. Вызывает меня: ты, говорит, филон, ты, говорит, работать не хочешь, я тебя на корню сгною. Я ему говорю: вы,

 

- 153 -

гражданин начальник, только на мои руки посмотрите: куда же мне с такими руками семь с половиною кубов напилить и нарубить. Мне говорю, все одно погибать — чи так, чи так... Ну, пожалел, перевел в слабосилку...

Из слабосилки Мишу вытянул Маркович, обучил его наборному ремеслу, и с тех пор Миша пребывает при нем неотлучно.

Но легких у Миши практически уже почти нет. Борис его общупывал и обстукивал, снабжал его рыбьим жиром. Миша улыбался своей тихой улыбкой и говорил:

— Спасибо, Б. Л., вы уж кому-нибудь другому лучше дайте. Мне это — все одно что мертвому кадило...

Потом как-то я подсмотрел такую сценку.

Сидит Миша на крылечке своей «типографии» в своем рваном бушлатике, весь зеленый от холода. Между его коленями стоит местная деревенская «вольная» девчушка — лет этак десяти, рваная, голодная и босая. Миша осторожно наливает драгоценный рыбий жир на ломтики хлеба и кормит этими бутербродами девчушку. Девчушка глотает жадно, почти не пережевывая, и в промежутках между глотками скулит:

— Дяденька, а ты мне с собой хлебца дай.

— Не дам. Я знаю, ты матке все отдашь. А матка у тебя старая. Ей, что мне, все равно помирать. А ты вот — кормиться будешь — большая вырастешь... На, ешь...

Борис говорил Мише всякие хорошие вещи о пользе глубокого дыхания, о солнечном свете, о силах молодого организма — лечение, так сказать, симпатическое, внушением. Миша благодарно улыбался, но как-то наедине, застенчиво и запинаясь, сказал мне:

— Вот хорошие люди — и ваш брат, и Маркович. Душевные люди. Только зря они со мною вожжаются.

— Почему же, Миша, зря?

— Да я же через год все равно помру. Мне тут старый доктор один говорил. Разве ж с моей грудью можно выжить здесь? На воле, вы говорите? А что на воле? Может, еще голоднее будет, чем здесь. Знаю я волю. Да и куда я там пойду... И вот Маркович...  Душевный человек. Только вот, если бы он тогда, меня из слабосилии не вытянул, я бы уже давно помер. А так — вот еще мучаюсь. И еще с год придется мучиться.

   В тоне Миши был упрек Марковичу. Почти такой же упрек,  только в еще более трагических обстоятельствах, пришлось мне услышать, на этот раз по моему адресу, от профессора Авдеева.  А Миша в мае месяце помер. Года промучиться ему не пришлось...

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.