На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
КЛАССОВАЯ БОРЬБА ::: Солоневич И.Л. - Россия в концлагере ::: Солоневич Иван Лукьянович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Солоневич Иван Лукьянович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Солоневич И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. - М. : Москва, 1999. - 560 с. : портр. - (Пути русского имперского сознания). - Прил. к журн. "Москва".

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 316 -

«КЛАССОВАЯ БОРЬБА»

 

Как-то мы с Акульшиным выгружали нашу добычу в лесу, верстах в двух от Медгоры. Все эти дни с северо-востока дул тяжелый морозный ветер, но сейчас этот ветер превращался в бурю. Сосны гнулись и скрипели, тучи снежной пыли засыпали дорогу и лес. Акульшин стал торопиться. Только что успели мы разгрузить наши

 

- 317 -

сани, как по лесу, приближаясь к нам, прошел низкий и тревожный гул: шла пурга. В несколько минут и лес, и дорога исчезли в хаосе метели. Мы почти ощупью, согнувшись в три погибели, стали пробираться в Медгору. На открытых местах ветер почти сбивал с ног. Шагах в десяти уже не было видно ничего. Без Акульшина я запутался бы и замерз. Но он шел уверенно, ведя на поводу тревожно фыркавшую и упиравшуюся лошаденку, то нащупывая ногой заносимую снегом колею дороги, то ориентируясь уж Бог его знает каким лесным чутьем.

До Медгоры мы брели почти час. Я промерз насквозь. Акульшин все время оглядывался на меня: «Уши-то, уши потрите»... Посоветовал сесть на сани: все равно в такой пурге никто не увидит, но я чувствовал, что если я усядусь, то замерзну окончательно. Наконец мы уперлись в обрывистый берег речушки Кумсы, огибавшей территорию управленческого городка. Отсюда до третьего лагпункта оставалось версты четыре. О дальнейшей работе нечего было, конечно, и думать... Но и четыре версты до третьего лагпункта я, пожалуй, не пройду.

Я предложил нам обоим завернуть в кабинку монтеров. Акульшин стал отказываться: «А коня-то я куда дену?» Но у кабинки стоял маленький, почти пустой дровяной сарайчик, куда можно было поставить коня. Подошли к кабинке.

— Вы уж без меня не заходите, подождите, я с конем справлюсь... Одному, незнакомому, заходить как-то неподходяще.

Я стал ждать. Акульшин распряг свою лошаденку, завел ее в сарай, старательно вытер ее клочком сена, накрыл какой-то дерюгой: я стоял, все больше замерзая и злясь на Акульшина за его возню с лошаденкой. А лошаденка ласково ловила губами его грязный и рваный рукав. Акульшин стал засыпать ей сено, а я примирился со своей участью и думал о том, что вот для Акульшина эта лагерная кляча — не «живой инвентарь» и не просто «тягловая сила», а живое существо, помощница его трудовой мужицкой жизни... Ну как же Акульшину не становиться кулаком? Ну как же Акульшину не становиться бельмом в глазу любого совхоза, колхоза и прочих предприятий социалистического типа?...

В кабинке я, к своему удивлению, обнаружил Юру — он удрал из своего техникума, где промышлял по плотницкой части. Рядом с ним сидел Пигалица, и слышались разговоры о тангенсах и котангенсах. Акульшин истово поздоровался с Юрой и Пигалицей, попросил разрешения погреться и сразу направился к печке. Я протер  очки и обнаружил, что, кроме Пигалицы и Юры, в кабинке больше не было никого. Пигалица конфузливо стал собирать со стола  какие-то бумаги. Юра сказал:

 

- 318 -

— Постой, Саша, не убирай. Мы сейчас мобилизуем старшее поколение. Ватик, мы тут с тригонометрией возимся, требуется твоя консультация...

На мою консультацию рассчитывать было трудно. За четверть века, прошедших со времени моего экстерничания на аттестат зрелости, у меня ни разу не возникла необходимость обращаться к тригонометрии, и тангенсы из моей головы выветрились, по-видимому, окончательно: было не до тангенсов. Юра же математику проходил в германской школе и в немецких терминах. Произошла некоторая путаница в терминах. Путаницу эту мы кое-как расшифровали. Пигалица поблагодарил меня.

— А Юра-то взял надо мною, так сказать, шефство по части математики, — конфузливо объяснил он, — наши-то старички тоже зубрят, да и сами-то не больно много понимают...

Акульшин повернулся от печки к нам:

— Вот это, ребята, — дело, что хоть в лагере, а все же учитесь. Образованность большое дело, ох, большое. С образованием не пропадешь.

Я вспомнил об Авдееве и высказал свое сомнение. Юра сказал:

— Вы знаете что — вы нам пока не мешайте, а то времени у Саши мало...

Акульшин снова отвернулся к своей печке, а я стал ковыряться на книжной полке кабинки. Тут было несколько популярных руководств по электротехнике и математике, какой-то толстый том сопротивления материалов, полдесятка неразрезанных брошюр пятилетнего характера, гладковский «Цемент», два тома «Войны и мира», мелкие остатки второго тома «Братьев Карамазовых», экономическая география России и «Фрегат "Паллада"». Я, конечно, взял «Фрегат "Палладу"». Уютно ехал и уютно писал старик. За всеми бурями житейских и прочих морей у него всегда оставались: Россия, в России — Петербург, в Петербурге — дом, все это налаженное, твердое, и все это — свое... Свой очаг — и личный и национальный, — в который он мог вернуться в любой момент своей жизни. А куда вернуться нам, русским, ныне пребывающим и по эту, и по ту сторону «исторического рубежа двух миров»?.. Мы бездомны и здесь и там — но только там это ощущение бездомности безмерно острее... Здесь у меня тоже нет родины, но здесь есть, по крайней мере, ощущение своего дома, из которого — если я не украду и не зарежу, — меня никто ни в «одиночку», ни на тот свет не пошлет. Там — нет ни родины, ни дома. Там совсем заячья бездомность. На ночь прикурнул, день как-то извернулся — и опять навостренные уши: как бы не мобилизнули, не посадили, не уморили голодом и меня

 

- 319 -

самого, и близких моих. Как бы не отобрали жилплощади, логовища моего, не послали Юру на хлебозаготовки под «кулацкий» обрез, не расстреляли Бориса за его скаутские грехи, не поперли бы жену на культработу среди горняков советской концессии на Шпицбергене, не «припаяли» бы мне самому «вредительства», «контрреволюции» и чего-нибудь в этом роде... Вот — жена: была мобилизована переводчицей в иностранной рабочей делегации. Ездила, переводила — контроль, конечно, аховый. Делегация произносила речи, потом уехала, а потом оказалось — среди нее был человек, знавший русский язык... И, вернувшись на родину, ляпнул печатно о том, как это все переводилось... Жену вызвали в соответствующее место, выпытывали, выспрашивали, сказали «угу», «гм» и «посмотрим еще»... Было несколько совсем неуютных недель... Совсем заячьих недель...

Да, Гончарову и ездить, и жить было не в пример уютнее. Поэтому-то, вероятно, так замусолен и истрепан его том... И в страницах — большая нехватка. Ну, все равно... Я полез на чью-то пустую нару, усмехаясь уже привычным своим мыслям о бренности статистики...

В эпоху служения своего в ВЦСПС (Центральный комитет профессионального союза служащих) я, как было уже сказано, руководил спортом, который я знаю и люблю. Потом мне навязали шахматы, которых я не знаю и терпеть не могу, — заведовал шахматами[1]. Потом, в качестве наиболее грамотного человека в ЦК, я получил в свое заведование библиотечное дело: около семисот стационарных и около двух тысяч передвижных библиотек. Я этого дела не знал, но это дело было очень интересно... В числе прочих мероприятий мы проводили и статистические обследования читаемости различных авторов.

Всякая советская статистика — это некое жизненное, выраженное в цифрах, явление, однако исковерканное до полной неузнаваемости различными «заданиями». Иногда из-под этих заданий явление можно вытащить, иногда оно уже задавлено окончательно. По нашей ста-

 


[1] Шахмат не люблю по чисто «идеологическим причинам»: они чрезвычайно широко были использованы для замораживания голов и отвлечения оных от, так сказать, политики. Теперь в этих же целях и по совершенно такой же системе используется, скажем, фокстрот: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы есть не просило...

 

- 320 -

тистике выходило: на первом месте — политическая литература, на втором — англосаксы, на третьем — Толстой и Горький, дальше шли советские авторы и после них — остальные русские классики. Я, для собственного потребления, стал очищать статистику от всяких «заданий», но все же оставался огромный пробел между тем, что я видел в жизни, и тем, что показывали мною же очищенные цифры. Потом, после бесед с библиотекаршами и собственных размышлений, тайна была более или менее разгадана: советский читатель, получивший из библиотеки том Достоевского или Гончарова, не имеет никаких причин этого тома не спереть. Так бывало и со мной, но я считал, что это только индивидуальное явление. Придет некая Марья Ивановна и увидит на столе, скажем, «Братьев Карамазовых»:

— И. Л., голубчик, ну только на два дня, ей-Богу, только на два дня, вы все равно заняты... Ну что вы в самом деле — я ведь культурный человек! Послезавтра вечером обязательно принесу...

Дней через пять приходите к Марье Ивановне...

— Вы уж, И. Л., извините ради Бога... тут заходил Ваня Иванов... Очень просил... Ну, знаете, неудобно все-таки не дать: наша молодежь так мало знакома с классиками... Нет, нет, вы уж не беспокойтесь, он обязательно вернет, я сама схожу и возьму...

Еще через неделю вы идете к Ване Иванову. Ваня встречает вас несколько шумно:

— Я уже знаю, вы за Достоевским... Как же, прочел... Очень здорово... Эти старички — умели, сукины дети, писать... Но, скажите, чего этот старец...

Когда после некоторой литературной дискуссии вы ухитряетесь вернуться к судьбе книги, то выясняется, что книги уже нет: ее читает какая-то Маруся.

— Ну, знаете, что я за буржуй такой, чтобы не дать девочке книги? Что, съест она ее? Книга — для того, чтобы читать... В библиотеке? Черта с два получишь что-нибудь путное в библиотеке. Ничего, прочтет и вернет. Я вам сам принесу.

Словом, вы идете каяться в библиотеку, платите рубля три штрафа, книга исчезает из каталога, и начинается ее интенсивное хождение по рукам. Через год зачитанный у вас том окажется где-нибудь на стройке Игарского порта или на хлопковых полях Узбекистана. Но ни вы, ни тем паче библиотека этого тома больше не увидит... И ни в какую статистику эта «читаемость» не пойдет...

Так, более или менее мирно, в советской стране существуют две, системы духовного питания масс: с одной стороны — мощная сеть профсоюзных библиотек, где специально натасканные и ответствен-

 

- 321 -

ные за наличие советского спроса библиотекарши втолковывают каким-нибудь заводским парням:

— А вы «Гидроцентраль» еще не читали? Ну как же так! Обязательно возьмите! Замечательная книга, изумительная книга!

С другой стороны:

а) классики, которых «рвут из рук», к которым власть относится весьма снисходительно, но все же не переиздает: бумаги нет. В последнее время невзлюбили Салтыкова-Щедрина: очень уж для современного фельетона годится;

б) ряд советских писателей, которые и существуют, и как бы не существуют. Из библиотек изъяты весь Есенин, почти весь Эренбург (даром что теперь так старается), почти весь Пильняк, «Улялаевщина» и «Пушторг» Сельвинского, «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова — и многое еще в том же роде. Оно, конечно, нужно же иметь и свою лирику, и свою сатиру — иначе где же золотой сталинский век литературы? Но массы сюда лучше не пускать;

в) подпольная литература, ходящая по рукам в гектографированных списках: еще почти никому неизвестные будущие русские классики, вроде Крыжановского (не члена ЦК партии), исписывающие «для души» сотни печатных листов, или Сельвинского, пишущего, как часто делывал и автор этих строк, одной рукой (правой) для души и другой рукой (левой) для хлеба халтурного, который, увы, нужен все-таки «днесь»... Нелегальные кружки читателей, которые, рискуя местами весьма отдаленными, складываются по трешке, покупают, вынюхивают, выискивают все лишенное официального штампа... И многое другое.

Ясное, определенное место занимает политическая литература. Она печатается миллионными тиражами, и в любой библиотеке губернского масштаба она валяется вагонами (буквально вагонами) неразрезанной бумажной макулатуры и губит бюджеты библиотек.

А как же со статистикой?    А со статистикой вот как.

Всякая библиотекарша служебно заинтересована в том, чтобы доказать наивысший процент читаемости политической и вообще советской литературы. Всякий инструктор центрального комитета, вот вроде меня, заинтересован в том, чтобы по своей линии продемонстрировать наиболее советскую постановку библиотечного дела. Всякий профессиональный союз заинтересован в том, чтобы показать ЦК партии, что у него культурно-просветительская работа поставлена «по-сталински».

 Следовательно: а) библиотекарша врет; б) я вру; в) профсо-

 

- 322 -

юз врет. Врут еще и многие другие «промежуточные звенья». И я, и библиотекарша, и ЦК союза, и промежуточные звенья все это отлично понимаем: невысказанная, но полная договоренность... И в результате получается, извините за выражение, статистика...

По совершенно такой же схеме получается статистика колхозных посевов, добычи угля, ремонта тракторов... Нет, статистикой меня теперь не проймешь.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.