На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ВИЧКИНСКИЙ КУРОРТ ::: Солоневич И.Л. - Россия в концлагере ::: Солоневич Иван Лукьянович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Солоневич Иван Лукьянович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Солоневич И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. - М. : Москва, 1999. - 560 с. : портр. - (Пути русского имперского сознания). - Прил. к журн. "Москва".

Следующий блок >>
 
- 415 -

ВИЧКИНСКИЙ КУРОРТ

 

Как бы ни был халтурен самый замысел спартакиады, мне время от времени приходилось демонстрировать Успенскому и прочим чинам ход нашей работы и «наши достижения». Поэтому помимо публики, попавшей на Вичку по мотивам, ничего общего со спортом не имеющим, туда же было собрано сорок два человека всякой спортивной молодежи. Для показа Успенскому провели два футбольных матча — неплохо играли — и одно «отборочное» легкоатлетическое соревнование. Секундомеры были собственные, рулеток никто не проверял, дисков и прочего не взвешивал — кроме, разумеется, меня, — так что за «достижениями» остановки не было. И я имел, так сказать, юридическое право сказать Успенскому:

— Ну вот видите, я вам говорил. Еще месяц потренируемся — так только держись...

Моим талантам Успенский воздал должную похвалу. Дом на Вичке наполнился самой разнообразной публикой: какая-то помесь спортивного клуба с бандой голливудских статистов. Профессор, о котором я рассказывал в предыдущей главе, как-то уловил меня у речки и сказал:

— Послушайте, если уж вы взяли на себя роль благодетеля лагерного человечества, так давайте уж до конца. Переведите меня в какое-нибудь здание, сил нет, круглые сутки — галдеж.

Галдеж стоял действительно круглые сутки. Я ходил по Вичке — и завидовал. Только что — и то ненадолго — вырвались ребята из каторги, только что перешли с голодной «пайки» на бифштексы (кормили и бифштексами — в Москве, на воле, бифштекс невиданное дело) — и вот мир для них уже полон радости, оптимизма, бодрости и энергии. Здесь были и русские, и узбеки, и татары, и евреи, и Бог знает кто еще. Был молчаливый бегун на длинные дистанции, который именовал себя афганским басмачом; был какой-то по подданству англичанин, по происхождению си-

 

- 416 -

риец, по национальности еврей, а по прозвищу Чумбур-баба. Роста и силы он был необычайной, и голос у него был, как труба иерихонская. Знаменит он был тем, что два раза пытался бежать из Соловков, мог играть один против целой волейбольной команды и иногда и выигрывал. Его жизнерадостный рык гремел по всей Вичке.

Чумбур-бабу разыгрывала вся моя «малолетняя колония», и на всех он весело огрызался.

Все это играло в футбол, прыгало, бегало, грелось на солнце и галдело. Более солидную часть колонии пришлось устроить отдельно: такой марки не могли выдержать даже лагерные бухгалтерши... Мы с Юрой думали было перебраться на жительство на Вичку, но по ходу лагерных дел наш побег оттуда мог бы очень неприятно отозваться на всей этой компании. Поэтому мы остались в бараке. Но на Вичку я ходил ежедневно и пытался наводить там некоторые порядки. Порядков особенных, впрочем, не вышло, да и незачем было их создавать. Постепенно у меня, а в особенности у Юры образовался небольшой кружок «своих ребят».

Я старался разобраться в новом для меня мире лагерной молодежи и, разобравшись, увидел, что от молодежи на воле она отличается только одним: полным отсутствием каких бы то ни было советских энтузиастов — на воле они еще есть. Можно было бы сказать, что здесь собрались сливки антисоветской молодежи — если бы настоящие сливки не были на том свете и на Соловках. Таким образом, настроения этой группы не были характерны для всей советской молодежи — но они были характерны все же для 60—70 процентов ее. Разумеется, что о какой-либо точности такой «статистики» и говорить не приходится, но, во всяком случае, резко антисоветски настроенная молодежь преобладала подавляюще и на воле, а уж о лагере и говорить нечего.

Сидела вся эта публика почти исключительно по статьям о терроре и сроки имела стандартные: по десять лет. В применении к террористическим статьям приговора это означало то, что на волю им вообще не выйти никогда: после лагеря будет высылка или тот, весьма мало известный загранице род ссылки, который именуется вольнонаемной лагерной службой: вы ваш срок закончили, никуда из лагеря вас не выпускают, но вы получаете право жить не в бараке, а на частной квартире и получаете в месяц не 3 рубля 80 копеек, как получает лесоруб, не 15—20 рублей, как получает бухгалтер, и даже не 70—80 рублей, как получал я, а, например, 300—400, но никуда из лагеря вы уехать не можете. Человек, уже раз попавший в хозяйственную машину ГПУ, вообще почти не

 

- 417 -

имеет никаких шансов выбраться из нее; человек, попавший по террористическим делам, — тем более.

Ввиду всего этого лагерная молодежь вела себя по отношению к администрации весьма независимо и, я бы сказал, вызывающе. Вид у нее при разговорах с каким-нибудь начальником колонны или лагерного пункта был приблизительно такой: «Что уж там дальше будет — это плевать, а пока что — я уж тебе морду набью». Психология, так сказать, отчаянности...

Били довольно часто и довольно основательно. За это, конечно, сажали в ШИЗО, иногда — редко — даже и расстреливали (публика квалифицированная и нужная), но все же администрация всяких рангов предпочитала с этим молодняком не связываться, обходила сторонкой...

Я, конечно, знал, что тов. Подмоклый среди всей этой публики имеет каких-то своих сексотов, но никак не мог себе представить, кто именно из всех моих футболистов и прочих, подобранных лично мной, мог бы пойти на такое занятие. Затесался было какой-то парень, присужденный к пяти годам за превышение власти. Как оказалось впоследствии, это превышение выразилось в «незаконном убийстве» двух арестованных — парень был сельским милиционером. Об этом убийстве он проболтался сам, и ему на ближайшей футбольной тренировке сломали ногу. Подмоклый вызвал меня в третью часть и упорно допрашивал: что это — несчастная случайность или заранее обдуманное намерение?

Подмоклому было доказано, что о заранее обдуманном намерении и говорить нечего; я сам руководил тренировкой и видел, как все это случилось. Подмоклый смотрел на меня неприязненно и подозрительно — впрочем, он, как всегда по утрам, переживал мировую скорбь похмелья. Выпытывал, что там за народ собрался у меня на Вичке, о чем они разговаривают и какие имеются «политические настроения». Я сказал:

— Что вы ко мне пристаете, у вас ведь там свои стукачи есть — у них и спрашивайте.

— Стукачи, конечно, есть, а я хочу от вас подтверждение иметь... Я понял, что парнишка с превышением власти был его единственным стукачом; Вичка была организована столь стремительно, что третья часть не успела командировать туда своих людей, да и командировать было трудно: подбирал кандидатов лично я.

Разговор с Подмоклым принял чрезвычайно дипломатический характер. Подмоклый крутил-крутил, ходил кругом да около, рекомендовал мне каких-то замечательных форвардов, которые у него имелись в оперативном отделе. Я сказал:

 

- 418 -

— Давайте посмотрим, что это за игроки: если они действительно хорошие — я их приму.

Подмоклый опять начинал крутить — и я поставил вопрос прямо:

— Вам нужно на Вичке своих людей иметь — с этого бы и начинали.

— А что вы из себя наивняка крутите — что, не понимаете вы, о чем разговор идет?

Положение создалось невеселое. Отказываться прямо было невозможно технически. Принять кандидатов Подмоклого и не предупредить о них моих спортсменов было невозможно психически. Принять и предупредить — это значило бы, что этим кандидатам на первых же тренировках поломают кости, как поломали бывшему милиционеру, — и отвечать пришлось бы мне. Я сказал Подмоклому, что я ничего против его кандидатов не имею, но что если они не такие уж хорошие игроки, как об этом повествует Подмоклый, то остальные физкультурники поймут сразу, что на Вичку эти кандидаты попали не по своим спортивным заслугам, — следовательно, ни за какие последствия я не ручаюсь и не отвечаю.

— Ну и дипломат же вы, — недовольно сказал Подмоклый.

— Еще бы... С вами поживешь — поневоле научишься... Подмоклый был слегка польщен. Достал из портфеля бутылку водки:

— А опохмелиться нужно... Хотите стакашку?

— Нет, мне на тренировку идти.

Подмоклый налил себе стакан водки и медленно высосал ее целиком.

— А нам свой глаз обязательно нужно там иметь. Так вы моих ребят возьмите... Поломают ноги — так и черт с ними, нам этого товара не жалко.

Так попали на Вичку два бывших троцкиста. Перед тем как перевести их туда, я сказал Хлебникову и еще кое-кому, чтобы ребята зря языком не трепали. Хлебников ответил, что на всяких сексотов ребятам решительно наплевать... На ту же точку зрения стал Кореневский — упорный и воинствующий социал-демократ. Кореневский сказал, что он и перед самим Сталиным ни в каком случае не желает скрывать своих политических убеждений: на него-де, Кореневского, работает история и просыпающаяся сознательность пролетарских масс. Я сказал: ну, ваше дело — я предупреждаю.

История и массы не помогли. Кореневский вел настойчивую и почти открытую меньшевистскую агитацию — с Вички поехал на Соловки: я не очень уверен, что он туда доехал живым.

 

- 419 -

Впрочем, меньшевистская агитация никакого сочувствия в моих «физкультурных массах» не встречала. Было очень наивно идти с какой бы то ни было социалистической агитацией к людям, на практике переживающим почти стопроцентный социализм... Даже Хлебников — единственный из всей компании, который рисковал произносить слово «социализм», глядя на результат кореневской агитации, перестал оперировать этим термином... С Кореневским же я поругался очень сильно.

Это был высокий, тощий юноша, с традиционной меньшевистско-народовольческой шевелюрой — вымирающий в России тип книжного идеалиста... О революции, социализме и пролетариате он говорил книжными фразами — фразами довоенных социал-демократических изданий, оперировал Эрфуртской программой, Каутским — тоже, конечно, в довоенном издании, доказывал, что большевики — узурпаторы власти, вульгаризаторы марксизма, диктаторы над пролетариатом и т. п. Вичковская молодежь, уже пережившая и революцию, и социализм, и пролетариат, смотрела на Кореневского как на человека малость свихнувшегося и только посмеивалась. Екатеринославский слесарь Фомко, солидный пролетарий лет двадцати восьми, как-то отозвал меня в сторонку:

— Хотел с вами насчет Кореневского поговорить. Скажите вы ему, чтобы он заткнулся. Я сам пролетарий не хуже другого, так и у меня от социализму с души воротит. А хлопца разменяют, ни за полкопейки пропадет. Побалакайте вы с ним, у вас на него авторитет есть...

«Авторитета» не оказалось никакого. Я вызвал Кореневского сопровождать меня с Вички в Медгору и по дороге попытался устроить ему отеческий разнос: во-первых, вся его агитация — как под стеклышком: не может же он предполагать, что из 60 человек вичкинского населения нет ни одного сексота, и, во-вторых, если уж подставлять свою голову под наганы третьего отдела, так уж за что-нибудь менее безнадежное, чем пропаганда социализма в Советской России вообще, а в лагере — в частности и в особенности.

Но жизнь прошла как-то мимо Кореневского. Он нервными жестами откидывал спадавшие на лицо спутанные свои волосы и отвечал мне Марксом и Эрфуртской программой. Я ему сказал, что и то, и другое я знаю и без него, и знаю в изданиях более поздних, чем 1914 год. Ничего не вышло: хоть кол на голове теши. Кореневский сказал, что он очень признателен мне за мои дружеские к нему чувства, но что интересы пролетариата для него выше всего — кстати, с пролетариатом он не имел ничего общего: отец его был

 

- 420 -

московским врачом, а сам он избрал себе совсем удивительную для Советской России профессию астронома. Что ему пролетариат и что он пролетариату? Я напомнил ему о Фомко. Результат был равен нулю.

Недели через две после этого разговора меня при входе на Вичку встретил весьма расстроенный Хлебников.

— Кореневского изъяли. Сам он куда-то исчез, утром пришли оперативники и забрали его вещи...

— Так, — сказал я, — доигрался...

Хлебников посмотрел на меня ожидающим взором.

— Давайте сядем... Какой-то план нужно выработать.

— Какой тут может быть план, — сказал я раздраженно, — Предупреждали парня...

— Да, я знаю... Это, конечно, утешение, — Хлебников насмешливо передернул плечами, — мы, дескать, говорили, не слушал — твое дело. Черт с ним, с утешением... Постойте, кажется, кто-то идет...

Мы помолчали. Мимо прошли какие-то вичкинские лагерники и оглядели нас завистливо-недружелюбными взглядами: вичкинские бифштексы на фоне соседних «паек» широких симпатий лагерной массы не вызывали. За лагерниками показалась монументальная фигура Фомко, вооруженного удочками. Фомко подошел к нам:

— Насчет Кореневского уже знаете?

— Идем в сторонку, — сказал Хлебников,                   

Отошли в сторонку и уселись.                            

— Видите ли, И. Л., — сказал Хлебников, — я, конечно, понимаю, что у вас никаких симпатий к социализму нет, а Кореневского все-таки надо выручить.

Я только пожал плечами: как его выручишь?

— Попробуйте подъехать к начальнику третьей части — я знаю, вы с ним, так сказать, интимно знакомы... — Хлебников посмотрел на меня не без иронии. — А то, может быть, и к самому Успенскому?

Фомко смотрел мрачно.

— Тут, товарищ Хлебников, не так просто... Вот такие тихенькие, как этот Кореневский, дай ему власть — так он почище Успенского людей резать будет... Пролетарием, сукин сын, заделался... Он еще мне насчет пролетариата будет говорить... Нет, если большевики меньшевиков вырежут — ихнее дело, нам туда соваться нечего: одна стерва другую загрызет...

Хлебников посмотрел на Фомко холодно и твердо.

— Дурацкие разговоры. Во-первых, Кореневский — наш товарищ...

 

- 421 -

— Если ваш, так вы с ним и целуйтесь. Нам таких товарищей не надо. «Товарищами» и так сыты.

— ...А во-вторых, — так же холодно продолжал Хлебников, не обращая внимания на реплику Фомко, — во-вторых, он против сталинского режима — следовательно, нам с ним пока по дороге. А кого там придется вешать после Сталина, это будет видно. И еще: Кореневский — единственный сын у отца... Если вы, И. Л., можете выручить, вы это должны сделать.

— Я, может, тоже единственный сын, — сказал Фомко. — Сколько этих сыновей ваши социалисты на тот свет отправили. А впрочем, ваше дело, хотите — выручайте... А вот стукачей нам отсюдова вывести нужно...

Фомко и Хлебников обменялись понимающими взглядами.

— М-да, — неопределенно сказал Хлебников... Помолчали. — Наши ребята очень взволнованы арестом Кореневского, хороший был, в сущности, парень.

— Парень ничего, — несколько мягче сказал Фомко. Я не видел решительно никаких возможностей помочь Кореневскому. Идти к Подмоклому? Что ему сказать? Меньшевистская агитация Кореневского была поставлена так по-мальчишески, что о ней все знали; удивительно, как Кореневский не сел раньше... При случае можно попытаться поговорить с Успенским, но это только в том случае, если он меня вызовет: идти к нему специально с этой целью значило обречь эту попытку на безусловный провал. Но Хлебников смотрел на меня в упор, смотрел, так сказать, прямо мне в совесть, и в его взгляде был намек на то, что если уж я пьянствую с Подмоклым, то я морально обязан как-то и чем-то компенсировать падение свое.

В тот же вечер в «Динамо» я и попытался представить Подмоклому всю эту историю в весьма юмористическом виде. Подмоклый смотрел на меня пьяными и хитрыми глазами и только посмеивался. Я сказал, что эта история с арестом вообще глупо сделана: только что я ввел на Вичку двух явно подозрительных для окружающих «троцкистов» — и вот уже арест... Столковались на таких условиях: Подмоклый выпускает Кореневского, я же обязуюсь принять на Вичку еще одного сексота.

— А знаете кого? — с пьяным торжеством сказал мне Подмоклый.    — А мне все равно.

— Ой ли? Профессора Y.

У меня глаза на лоб полезли. Профессор Y. — человек с почти мировым именем. И он сексот? И моя Вичка превращается из ку-

 

 

- 422 -

рорта в западню? И моя халтура превращается в трагедию? И, главное, как будто ничего не поделаешь.

Но профессор Y. на Вичку не попал, а Кореневского выручить так и не удалось. Рыбачья бригада, ставившая сети на озере при впадении в него реки Вички, вытащила труп одного из «троцкистов». Ноги трупа запутались в крепкой леске от удочки, тело было измолото вичкинскими водопадами: удил, значит, парень рыбу, как-то оступился в водопады — и поминай как звали.

На этот раз Подмоклый вызвал меня в официальном порядке и сказал мне:

— Итак, гражданин Солоневич, будьте добры ответить мне. Произошла некоторая перепалка. Бояться Подмоклого со всей его третьей частью у меня не было никаких оснований. До проведения спартакиады я был забронирован от всяких покушений с чьей бы то ни было стороны. Поэтому, когда Подмоклый попробовал повысить тон, я ему сказал, чтобы он дурака не валял, а то я пойду и доложу Успенскому, что сексотов всадили на Вичку по-дурацки, что я об этом его, Подмоклого, предупреждал, что он, Подмоклый, сам мне сказал: «Этого товара нам не жалко», и что я ему, Подмоклому, категорически предлагаю моей работы не разваливать: всякому понятно, что энтузиастов социалистического строительства на Вичке нет и быть не может, что там сидят контрреволюционеры (недаром же их посадили) и что, если третья часть начнет арестовывать моих людей, я пойду к Успенскому и скажу, что проведение спартакиады он, Подмоклый, ставит под угрозу.

— Ну и чего вы взъерепенились? — сказал Подмоклый. — Я с вами как с человеком разговариваю.

Инцидент был исчерпан. Виновников гибели «троцкиста» разыскивать так и не стали. Этого «товара» у третьей части действительно было много. Но и Кореневского выручить не удалось. Оставшийся «троцкист» был в тот же день изъят из Вички и куда-то отослан. Но я чувствовал, что после спартакиады, или, точнее, после моего побега Подмоклый постарается кое с кем разделаться. Я снова почувствовал один из самых отвратительных, самых идиотских тупиков советской жизни: что бы ни организовывать — самое беспартийное, самое аполитичное, — туда сейчас же проползет ГПУ и устроит там западню. Перед самым побегом мне пришлось кое-кого из моих физкультурников изъять из Вички и отправить в качестве инструкторов в другие отделения, подальше от глаз медгорской третьей части. Впрочем, дня за три до побега Подмоклый, подмочившись окончательно, стал стрелять в коридоре общежития ГПУ — и куда-то исчез. Что с ним сделалось, я так и

 

- 423 -

не узнал. В этом есть какое-то воздаяние. Из палачей ГПУ немногие выживают. Остатки человеческой совести они глушат алкоголем, морфием, кокаином, и машина ГПУ потом выбрасывает их на свалку, а то и на тот свет... Туда же, видимо, был выброшен и  товарищ Подмоклый...

На Вичке был момент напряженной тревоги, когда в связи с убийством сексота ожидались налеты третьей части, обыски, допросы, аресты. Обычно в таких случаях подвергается разгрому все, что попадается под руку: бригада, барак, иногда и целая колонна. ГПУ не любит оставлять безнаказанной гибель своих агентов. Но здесь разгром Вички означал бы разгром спартакиады, а для спартакиады Успенский охотно пожертвовал бы и сотней своих сексотов. Поэтому Вичку оставили в покое. Напряжение понемногу улеглось: притихшая было молодежь снова подняла свой галдеж, и в небольших разрозненных кружках моих физкультурников снова стали вестись политические прения.

Велись они по всяким более или менее отдаленным уголкам вичкинской территории, и время от времени приходил ко мне какой-нибудь питерский студент или бывший комсомолец московского завода «АМО» за какими-нибудь фактическими справками. Например: существует ли в Европе легальная коммунистическая печать?

— Да вы возьмите «Правду» и прочитайте. Там есть и цитаты из коммунистической печати, и цифры коммунистических депутатов в буржуазных парламентах...

— Так-то так, так ведь это все по подпольной линии... Или:

— Правда ли, что при старом строе был такой порядок: если рабочий сидит в трамвае, а входит буржуй, так рабочий должен был встать и уступить свое место?

Такие вопросы задавались преимущественно со стороны бывших низовых комсомольцев, комсомольцев «от станка». Со стороны публики более квалифицированной и вопросы были более сложные, например, по поводу мирового экономического кризиса. Большинство молодежи убеждено, что никакого кризиса вообще нет. Раз об этом пишет советская печать — значит, врет. Ну, перебои, конечно, могут быть — вот «наши» все это и раздувают. Или: была ли в России конституция? Или: правда ли, что Троцкий писал о Ленине как о «профессиональном эксплуататоре всяческой отсталости в русском рабочем классе»? Или: действительно ли до революции принимали в университеты только дворян?..

Не на все эти вопросы я рисковал исчерпывающими ответами.

 

- 424 -

Все это были очень толковые ребята, ребята с ясными мозгами, но с чудовищным невежеством в истории России и мира. И все они, как и молодежь на воле, находились в периоде бурлений. Мои футбольные команды представляли целую радугу политических исканий и политических настроений. Был один троцкист — настоящий, а не из третьей части. Попал он сюда по делу какой-то организации, переправлявшей оружие из-за границы в Россию, но ни об этой организации, ни о своем прошлом он не говорил ни слова. Я даже не уверен в том, что он был троцкистом; термин «троцкист» отличается такой же юридической точностью, как термины «кулак», «белобандит», «бюрократ». Доказывать, что вы не «троцкист» или не «бюрократ», так же трудно, как доказывать, например, что вы не сволочь. Доказывать же, по советской практике, приходится не обвинителю, а обвиняемому... Во всяком случае, этот «троцкист» был единственным, приемлющим принцип советской власти. Он и Хлебников занимали крайний левый фланг вичкинского парламента. Остальная публика в подавляющем большинстве принадлежала к той весьма неопределенной и расплывчатой организации или, точнее, к тому течению, которое называет себя то «союзом русской молодежи», то «союзом мыслящей молодежи», то «молодой Россией» и вообще всякими комбинациями из слов «Россия» и «молодость». На воле все это гнездится по вузовским и рабочим общежитиям, по комсомольским ячейкам, и иногда, смотришь — какой-нибудь Ваня или Петя на открытом собрании распинается за пятилетку так, что только диву даешься. А потом выясняется: накрыли Ваню или Петю в завкоме, где он на ночном дежурстве отбарабанивал на пишущей машинке самую кровожадную антисоветскую листовку. И поехал Ваня или Петя на тот свет...

Должен сказать, что среди этой молодежи напрасно было бы искать какой-нибудь, хотя бы начерно выработанной программы — во всяком случае, положительной программы. Их идеология строится прежде всего на отметании того, что их ни в каком случае не устраивает. Их ни в каком отношении не устраивает советская система, не устраивает никакая партийная диктатура, и поэтому между той молодежью (в лагере ее мало), которая хочет изменить нынешнее положение путем, так сказать, усовершенствования коммунистической партии, и той, которая предпочитает эту партию просто перевешать, существует основной, решающий перелом: две стороны баррикады.

Вся молодежь, почти без всякого исключения, совершенно индифферентна к каким бы то ни было религиозным вопросам. Это никак не воинствующее безбожие, а просто полное безразличие:

 

- 425 -

«Может быть, это кому-нибудь и надо, а нам решительно ни к чему». В этом пункте антирелигиозная пропаганда большевиков сделала свое дело — хотя враждебности к религии внушить не смогла.  Монархических настроений нет никаких. О старой России представление весьма сумбурное, создавшееся не без влияния советского варианта русской истории. Но если на религиозные темы с молодежью и говорить не стоит — выслушивают уважительно, даже и возражать не будут, — то о царе поговорить можно: «Да, технически это, может быть, и не так плохо». К капитализму отношение в общем неопределенное: с одной стороны, теперь-то уже ясно, что без капиталиста, частника-«хозяина» не обойтись, а с другой — как же так, строили заводы на своих костях?.. Каждая группировка имеет свои программы регулирования капитализма... Среди этих программ есть и небезынтересные... В среднем можно бы сказать, что, оторванная от всего мира, лишенная всякого руководства со стороны старших, не имеющая никакого доступа к мало-мальски объективной политико-экономической литературе, русская молодежь нащупывает какие-то будущие компромиссы между государственным и частным хозяйством. Ход мышления — чисто экономический и технический, земной, если хотите, то даже и шкурный. Никаких «вечных вопросов» и никаких потусторонних тем. И за всем этим — большая и хорошая любовь к своей стране; это, вероятно, и будет то, что в эмиграции называется термином «национальное возрождение». Но термин «национальный» будет для этой молодежи непонятным термином. Или, пожалуй, хуже — двусмысленным термином: в нем будет заподозрено то, что у нас когда-то называлось зоологическим национализмом, — противопоставление одной из российских национальностей другим.

Я позволю себе коснуться здесь — мельком и без доказательств — очень сложного вопроса о национализме как таковом, то есть о противопоставлении одной нации другой, вне всякого отношения к моим личным взглядам по этому поводу.

В том чудовищном смешении «племен, наречий, состояний», которое совершено советской революцией, междунациональная рознь среди молодежи сведена на нет. Противопоставления русского нерусскому быту отсутствуют вовсе. Этот факт создает чрезвычайно важные побочные последствия: стремительную русификацию окраинной молодежи. Как это ни странно, на эту русификацию первый обратил внимание Юра во время наших пеших скитаний по Кавказу. Я потом проверил эти выводы — и по своим воспоминаниям, и по своим дальнейшим наблюдениям — и пришел в некоторое изум-

 

- 426 -

ление, как такой крупный и бьющий в глаза факт прошел мимо моего внимания. Для какого-нибудь Абарцумяна русский язык — это его приобретение, это его завоевание, и он — поскольку это касается молодежи — своего завоевания не отдаст ни за какие самостийности. Это его билет на право входа в мировую культуру, а в нынешней России, при всех прочих неудобствах советской жизни, научились думать в масштабах не провинциальных.

Насильственная коренизация: украинизация, якутизация и прочее — обернулась самыми неожиданными последствиями. Украинский мужик от этой украинизации волком взвыл: во-первых, официальной мовы он не понимает, и во-вторых, он убежден в том, что ему и его детям преграждают доступ к русскому языку со специальной целью — оставить этих детей мужиками и закрыть им все пути вверх. А пути вверх практически доступны только русскому языку. И Днепрострой, и Харьковский тракторный, и Криворожье, и Киев, и Одесса — все они говорят по-русски; и опять же, в тех же гигантских перебросках масс с места на место, ни на каких украинских мовах они говорить не могут технически... В Дагестане было сделано еще остроумнее: было установлено восемь официальных государственных языков — пришлось ликвидировать их все. Железные дороги не могли работать: всегда найдется патриот волостного масштаба, который, на основании закона о восьми государственных языках начнет лопотать такое, что никто уж не поймет...

Итак, при отсутствии национального подавления и, следовательно, при отсутствии ущемленных национальных самолюбий получило преобладание чисто техническое соображение о том, что без русского языка все равно не обойтись. И украинский бетонщик, который вчера укладывал днепровскую плотину, сегодня переброшен на Волгу, а назавтра мечтает попасть в московский вуз, ни на какие соблазны украинизации не пойдет. Основная база всяких самостийных течений — это сравнительно тонкая прослойка полуинтеллигенции, да и ту прослойку большевизм разгромил... Программы, которые «делят Русь по карте указательным перстом», обречены на провал — конечно, поскольку это касается внутренних процессов русской жизни...

 

 
 
Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.