На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
У ПОГРАНИЧНИКОВ ::: Солоневич И.Л. - Россия в концлагере ::: Солоневич Иван Лукьянович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Солоневич Иван Лукьянович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Солоневич И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. - М. : Москва, 1999. - 560 с. : портр. - (Пути русского имперского сознания). - Прил. к журн. "Москва".

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 542 -

У ПОГРАНИЧНИКОВ

 

По-видимому, мы оба чувствовали себя какими-то обломками крушения — the derelicts. Пока боролись за жизнь, за свободу, за какое-то человечье житье, за право чувствовать себя не удобрением для грядущих озимей социализма, а людьми, я, в частности, по въевшимся в душу журнальным инстинктам, — за право говорить о том, что я видел и чувствовал; пока мы, выражаясь поэтически, напрягали свои бицепсы в борьбе с разъяренными волнами социалистического кабака, — все было как-то просто и прямо... Странно: самое простое время было в тайге. Никаких проблем. Нужно было только одно — идти на запад. Вот и шли. Пришли.

И, словно вылившись из шторма, сидели мы на неизвестном нам берегу и смотрели туда, на восток, где в волнах коммунистического террора и социалистического кабака гибнет столько родных нам людей... Много запоздалых мыслей и чувств лезло в голову... Да, проворонили нашу родину. В частности, проворонил и я — что уж тут греха таить. Патриотизм? Любовь к родине? Кто боролся просто за это? Боролись: за усадьбу, за программу, за партию, за Церковь, за демократию, за самодержавие... Я боролся за семью. Борис боролся за скаутизм. Нужно было, давно нужно было понять, что вне родины нет ни черта; ни усадьбы, ни семьи, ни скаутизма, ни карьеры, ни демократии, ни самодержавия — ничего нет. Родина — как кантовские категории времени и пространства; вне этих категорий — пустота. Urnichts. И вот — проворонили...

 

- 543 -

И эти финны... Таежный мужичок, пограничные солдаты, жена начальника заставы. Я вспомнил финских идеалистических и коммунистических карасей, приехавших в СССР из Америки, ограбленных как липки и голодавших на Урале и на Алтае, вспомнил лица финских «беженцев» в ленинградской пересылке — лица, в которых от голода глаза ушли куда-то в глубину черепа и губы ссохлись, обнажая кости челюстей... Вспомнился грузовик с финскими беженцами в Карелии, в селе Койкоры... Да, их принимали не так, как принимают здесь нас... На чашку кофе их не приглашали и кастрюли им не пытались чистить... Очень ли мы правы, говоря о русской общечеловечности и дружественности?.. Очень ли уж мы правы, противопоставляя «материалистический Запад» идеалистической русской душе?

Юра сидел с потухшей папиросой в зубах, глядя, как и я, на восток, поверх озера и тайги... Заметив мой взгляд, он посмотрел на меня и кисло улыбнулся, вероятно, ему тоже пришла в голову какая-то параллель между тем, как встречают людей там и как встречают их здесь... Да, объяснить можно, но дать почувствовать нельзя. Юра, собственно, России не видел. Он видел социализм, Москву, Салтыковку, людей, умирающих от малярии на улицах Дербента, снесенные артиллерией села Украины, лагерь в Чустрое, одиночку ГПУ, лагерь ББК. Может быть, не следовало ему всего этого показывать?.. А — как не показать?

Юра попросил у меня спички. Снова зажег папиросу, руки слегка дрожали. Он ухмыльнулся еще раз, совсем уж деланно и кисло, и спросил: «Помнишь, как мы за керосином ездили?» Меня передернуло...

Это было в декабре 1931 года. Юра только что приехал из буржуазного Берлина. В нашей Салтыковке мы сидели без света — керосина не было. Поехали в Москву за керосином. Стали в очередь в четыре часа утра. Мерзли до десяти. Я принял на себя административные обязанности и стал выстраивать очередь, вследствие чего, когда лавчонка открылась, я наполнил два пятилитровых бидона вне очереди и сверх нормы. Кое-кто стал протестовать. Кое-кто полез драться. Из-за десяти литров керосина, из-за пятиалтынного, по «нормам» «проклятого царского режима», были пущены в ход кулаки... Что это? Россия? А какую иную Россию видал Юра?

Конечно, можно бы утешаться тем, что путем этакой «прививки» с социализмом в России покончено навсегда. Можно бы найти еще несколько столь же утешительных точек зрения, но в тот вечер утешения как-то в голову не лезли. Сзади нас догорал поздний летний закат. С крыльца раздался веселый голос маленького

 

- 544 -

пограничника, голос явственно звал нас. Мы поднялись. На востоке багровели, точно облитые кровью красные знамена, освещенные уже невидимым нам солнцем облака и глухо шумела тайга...

Маленький пограничник действительно звал нас. В небольшой чистенькой кухне стоял стол, уставленный всякими съестными благами, на которые Юра посмотрел с великим сожалением: есть было больше некуда. Жена начальника заставы, которая, видимо, в этой маленькой «семейной» казарме была полной хозяйкой, думаю, более самодержавной, чем и сам начальник, пыталась было уговорить Юру и меня съесть что-нибудь еще — это было безнадежное предприятие. Мы отнекивались и отказывались, пограничники о чем-то весело пересмеивались, из путаных их жестов я понял, что они спрашивают, есть ли в России такое обилие. В России его не было, но говорить об этом не хотелось. Юра было попытался объяснить:

Россия — это одно, а коммунизм — это другое. Для вящей понятливости он в русский язык вставлял немецкие, французские и английские слова, которые пограничникам были ненамного понятнее русских. Потом перешли на рисунки. Путем очень сложной и путаной символики нам, по-видимому, все же удалось объяснить некоторую разницу между русским и большевиком. Не знаю, впрочем, стоило ли ее объяснять. Нас, во всяком случае, встречали не как большевиков. Наш маленький пограничник тоже взялся за карандаш. Из его жестов и рисунков мы поняли, что он имеет медаль за отличную стрельбу — медаль эта висела у него на штанах — и что на озере они ловят форелей и стреляют диких уток. Начальник заставы к этим уткам дорисовал еще что-то, слегка похожее на тетерева. Житье здесь, видимо, было совсем спокойное... Жена начальника заставы погнала нас всех спать: и меня с Юрой, и пограничников, и начальника заставы. Для нас были уже уготованы две постели: настоящие, всамделишные, человеческие постели. Как-то неудобно было лезть со своими грязными ногами под грубые, но белоснежно чистые простыни, как-то неловко было за нашу лагерную рвань, как-то обидно было, что эту рвань наши пограничники считают не большевистской, а русской рванью.

Жена начальника заставы что-то накричала на пограничников, которые все пересмеивались весело о чем-то, и они, слегка поторговавшись, улеглись спать. Я не без наслаждения вытянулся на постели — первый раз после одиночки ГПУ, где постель все-таки была. В лагере были только голые доски нар, потом мох и еловые ветки карельской тайги. Нет, что там ни говори, а комфорт — великая вещь...

Однако комфорт не помогал. И вместо того ощущения, которое

 

- 545 -

я ожидал, вместо ощущения достигнутой наконец цели, ощущения безопасности, свободы и прочего, и прочего, в мозгу кружились обрывки тяжелых моих мыслей и о прошлом, и о будущем, а на душе было отвратительно-скверно... Чистота и уют этой маленькой семейной казармы, жалостливое гостеприимство жены начальника заставы, дружественное зубоскальство пограничников, покой, сытость, налаженность этой жизни ощущались как некое национальное оскорбление: почему же у нас так гнусно, так голодно, так жестоко? Почему советские пограничники (советские, но все же русские) встречают беглецов из Финляндии совсем не так, как вот эти финны встретили нас, беглецов из России? Так ли уж много у нас прав на ту монополию «всечеловечности» и дружественности, которую мы утверждаем за русской душой? Не знаю, как будет дальше. По ходу событий нас, конечно, должны арестовать, куда-то посадить, пока наши личности не будут более или менее выяснены. Но вот пока что никто к нам не относится как к арестантам, как к подозрительным. Все эти люди принимают нас как гостей, как усталых, очень усталых путников, которых прежде всего надо накормить и подбодрить. Разве, если бы я был финским коммунистом, прорвавшимся в «отечество всех трудящихся», со мною так обращались бы? Я вспомнил финнов-перебежчиков, отосланных в качестве заключенных на стройку Магнитогорского завода, — они там вымирали сплошь; вспомнил «знатных иностранцев» в ленинградской пересыльной тюрьме, вспомнил группы финнов-перебежчиков в деревне Койкоры, голодных, обескураженных, растерянных, а в глазах — плохо скрытый ужас полной катастрофы, жестокой обманутости, провала всех надежд... Да, их так не встречали, как встречают нас с Юрой. Странно, но если бы вот на этой финской пограничной заставе к нам отнеслись грубее, официальное, мне было бы как-то легче. Но отнеслись так по-человечески, как я, при всем моем оптимизме, не ожидал. И контраст с бесчеловечностью всего того, что я видел на территории бывшей Российской империи, навалился на душу тяжелым национальным оскорблением, мучительным оскорблением, безвылазностью, безысходностью. И вот еще — стойка с винтовками.

Я, как большинство мужчин, питаю к оружию «влечение, род недуга». Не то чтобы я был очень кровожадным или воинственным, но всякое оружие, начиная с лука и кончая пулеметом, как-то притягивает. И всякое хочется примерить, пристрелять, почувствовать свою власть над ним. И так как я—от Господа Бога — человек, настроенный безусловно пацифистски, безусловно антимилитаристически, так как я питаю безусловное отвращение ко всякому убий-

 

- 546 -

ству (в нелепой моей биографии есть два убийства, да и то оба раза кулаком), — то свое влечение к оружию я всегда рассматривал как своего рода тихое, но совершенно безвредное помешательство, вот вроде собирания почтовых марок: платят же люди деньги за такую ерунду. Около моей койки была стойка с оружием: штук восемь трехлинеек русского образца (финская армия вооружена русскими трехлинейками), две двустволки и какая-то мне еще неизвестная малокалиберная винтовочка: завтра надо будет пощупать... Вот тоже, чудаки люди! Мы, конечно, арестованные. Но ежели мы находимся под арестом, не следует укладывать нас спать у стойки с оружием. Казарма спит, я не сплю. Под рукой у меня оружие, достаточное для того, чтобы всю эту казарму ликвидировать в два счета, буде мне это понадобится. Над стойкой висит заряженный парабеллум маленького пограничника. В этом парабеллуме — полная обойма: маленький пограничник демонстрировал Юре механизм этого пистолета... Тоже — чудаки ребята...

И вот я поймал себя на ощущении — ощущении, которое стоит вне политики, вне «пораженчества» или «оборончества», может быть, даже вообще вне сознательного «я»: что первый раз за 15—16 лет своей жизни винтовки, стоящие в стойке у стены, я почувствовал как винтовки дружественные. Не оружие насилия, а оружие защиты от насилия. Советская винтовка всегда ощущалась как оружие насилия, — насилия надо мной, Юрой, Борисом, Авдеевым, Акульшиным, Батюшковым и так далее по алфавиту. Совершенно точно так же она ощущалась и всеми ими. Сейчас вот эти финские винтовки, стоящие у стены, защищают меня и Юру от советских винтовок. Это очень тяжело, но это все-таки факт: финские винтовки нас защищают; из русских винтовок мы были бы расстреляны, как были расстреляны миллионы других русских людей — помещиков и мужиков, священников и рабочих, банкиров и беспризорников... Как, вероятно, уже расстреляны те инженеры, которые пытались было бежать из туломского отделения социалистического рая и в момент нашего побега еще досиживали свои последние дни в медгорской тюрьме, как расстрелян Акульшин, ежели ему не удалось прорваться в заонежскую тайгу... Как были бы расстреляны сотни тысяч русских эмигрантов, если бы они появились на родной своей земле.

Мне захотелось встать и погладить эту финскую винтовку. Я понимаю: очень плохая иллюстрация для патриотизма. Я не думаю, чтобы я был патриотом хуже всякого другого русского — плохим патриотом: плохими патриотами были все мы, хвастаться нам нечем. И мне тут хвастаться нечем. Но вот при всей моей подсозна-

 

- 547 -

тельной, фрейдистской тяге ко всякому оружию меня от всякого советского оружия пробирала дрожь отвращения, страха и ненависти. Советское оружие — это в основном орудие расстрела. А самое страшное в нашей жизни заключается в том, что советская винтовка — одновременно и русская винтовка. Эту вещь я понял только на финской пограничной заставе. Раньше я ее не понимал. Для меня, как и для Юры, Бориса, Авдеева, Акульшина, Батюшкова и так далее по алфавиту, советская винтовка была только советской винтовкой. О ее русском происхождении там не было и речи. Сейчас, когда эта винтовка не грозит голове моего сына, я могу рассуждать, так сказать, объективно. Когда эта винтовка, советская ли, русская ли, будет направлена в голову моего сына, моего брата, то ни о каком там патриотизме и территориях я разговаривать не буду. И Акульшин не будет... И ни о каком «объективизме» не будет и речи. Но лично я, находясь в почти полной безопасности от советской винтовки, удрав от всех прелестей социалистического строительства, уже начинаю ловить себя на подленькой мысли: я-то удрал, а ежели там еще миллион людей будет расстрелян, что ж, можно будет по этому поводу написать негодующую статью и посоветовать товарищу Сталину согласиться с моими бесспорными доводами о вреде диктатуры, об утопичности социализма, об угашении духа и о прочих подходящих вещах. И, написав статью, мирно и с чувством исполненного морального и патриотического долга пойти в кафе, выпить чашку кофе со сливками, закурить за две марки сигару и «объективно» философствовать о той девочке, которая пыталась иссохшим своим тельцем растопить кастрюлю замороженных помоев, о тех четырех тысячах ни в чем неповинных русских ребят, которые догнивают страшные дни свои в «трудовой» колонии водораздельского отделения ББК ОГПУ, и о многом другом, что я видал «своима очима». Господа Бога молю своего, чтобы хоть эта уж чаша меня миновала...

Никогда в своей жизни — а жизнь у меня была путаная — не переживал я такой страшной ночи, как эта первая ночь под гостеприимной и дружественной крышей финской пограничной заставы. Дошло до великого соблазна: взять парабеллум маленького пограничника и ликвидировать все вопросы «на корню». Вот это дружественное, человеческое отношение к нам, двум рваным, голодным, опухшим и, конечно, подозрительным иностранцам, — оно для меня было как пощечина.

Почему же здесь, в Финляндии, такая дружественность, да еще мне, к представителю народа, когда-то «угнетавшего» Финляндию? Почему же там, на моей родине, без которой мне все равно

 

- 548 -

никакого житья нет и не может быть, такой безвылазный, жестокий, кровавый кабак? Как это все вышло? Как это я — Иван Лукьянович Солоневич, рост выше среднего, глаза обыкновенные, нос картошкой, вес семь пудов, особых примет не имеется, — как это я, мужчина и все прочее, мог допустить весь этот кабак? Почему это я—не так чтобы трус и не так чтобы совсем дурак — на практике оказался и трусом, и дураком?

Над стойкой с винтовками мирно висел парабеллум. Мне было так мучительно и этот парабеллум так меня тянул, что мне стало жутко: что это, с ума я схожу? Юра мирно похрапывал. Но Юра за весь этот кабак не ответчик. И мой сын Юра мог бы, имел право меня спросить: «Так как же ты все это допустил?»

Но Юра не спрашивал. Я встал, чтобы уйти от парабеллума, и вышел во двор. Это было несколько неудобно. Конечно, мы были арестованными и, конечно, не надо было ставить наших хозяев в неприятную необходимость сказать мне: «Уж вы, пожалуйста, не разгуливайте». В сенцах спал пес и сразу на меня окрысился. Маленький пограничник сонно вскочил, попридержал пса, посмотрел на меня сочувственным взглядом — я думаю, вид у меня был совсем сумасшедший — и снова улегся спать. Я сел на пригорке над озером и неистово курил всю ночь. Бледная северная заря поднялась над тайгой. С того места, на котором я сидел, еще видны были леса русской земли, в которых гибли десятки тысяч русских — невольных насельников Беломорско-Балтийского комбината и прочих в этом же роде.

Было уже совсем светло. Из какого-то обхода вернулся патруль, посмотрел на меня, ничего не сказал и прошел в дом. Через полчаса вышел начальник заставы, оглядел меня сочувственным взглядом, вздохнул и пошел мыться к колодцу. Потом появился и Юра; он подошел ко мне и осмотрел меня критически:

— Как-то не верится, что все это уже сзади. Неужели в самом деле драпнули?

И потом, заметив мой кислый вид, утешительно добавил:

— Знаешь, у тебя сейчас просто нервная реакция... Отдохнешь — пройдет.

— А у тебя?

Юра пожал плечами.

— Да как-то действительно думал, что будет иначе. Немцы говорят: «Bleibe im Lande und nahere dich redlich».

— Так что же? Может быть, лучше было оставаться?

Э, нет, ко всем чертям. Когда вспоминаю подпорожский УРЧ, БАМ, детишек — и сейчас еще словно за шиворот холодную воду льют... Ничего, не раскисай, Ва...

 

- 549 -

Нас снова накормили до отвала. Потом все население заставы жало нам руки, и под конвоем тех же двух пограничников, которые встретили нас в лесу, мы двинулись куда-то пешком. В версте от заставы, на каком-то другом озере, оказалась моторная лодка, в которую мы и уселись все четверо. Снова лабиринты озер, протоков, речонок. Снова берега, покрытые тайгой, болотами, каменные осыпи, завалы бурелома на вершинах хребтов. Юра посмотрел и сказал:

— Бр-р, больше я по таким местам не ходок, даже смотреть не хочется...

Но все-таки стал смотреть. Сейчас из этой моторки своеобразный карельский пейзаж был таким живописным, от него веяло миром лесной пустыни, в которой скрываются не заставы ГПУ, а Божьи отшельники. Моторка вспугивала стаи диких уток, маленький пограничник пытался было стрелять в них из парабеллума. По Юриному лицу было видно, что и у него руки чесались. Пограничник протянул парабеллум и Юре — в Медгоре этого бы не сделали. Раза три и Юра промазал по стайке плававших у камышей уток. Утки снялись и улетели.

Солнце подымалось к полудню. На душе становилось как-то яснее и спокойнее. Может быть, и в самом деле Юра прав: это было только нервной реакцией. Около часу дня моторка пристала к какой-то спрятанной в лесных зарослях крохотной деревушке. Наши пограничники побежали в деревенскую лавчонку и принесли папирос, лимонаду и чего-то еще в этом роде. Собравшиеся у моторки молчаливые финны сочувственно выслушивали оживленное повествование нашего маленького конвоира и задумчиво кивали своими трубками. Маленький конвоир размахивал руками так, как если бы он был не финном, а итальянцем, и, подозреваю, врал много и сильно. Но, видимо, врал достаточно живописно.

К вечеру добрались до какого-то пограничного пункта, в котором обитал патруль из трех солдат. Снова живописные рассказы пограничника — их размер увеличивался с каждым новым опытом и, по-видимому, обогащался новыми подробностями и образами. Наши хозяева наварили нам полный котел ухи, и после ужина мы улеглись спать на сене. На этот раз я спал как убитый.

Рано утром мы пришли в крохотный городок — сотня деревянных домиков, раскинутых среди вырубленных в лесу полянок. Как оказалось впоследствии, городок назывался Илломантси, и в нем находился штаб какой-то пограничной части. Но было еще рано и штаб еще спал. Наши конвоиры с чего-то стали водить нас по каким-то знакомым своим домам. Все шло, так сказать, по ритуалу.

 

- 550 -

Маленький пограничник размахивал руками и повествовал; хозяйки, охая и ахая, устремлялись к плитам — через десять минут на столе появлялись кофе, сливки, масло и прочее. Мы с любопытством и не без горечи разглядывали эти крохотные комнатки, вероятно, очень бедных людей, занавесочки, скатерти, наивные олеографии на стенах, пухленьких и чистеньких хозяек — такой слаженный, такой ясный и уверенный быт... Да, сюда бы пустить  наших раскулачивателей, на эту нищую землю — не то что наша Украина, — на которой люди все-таки строят человеческое житье, а не коллективизированный бедлам...

В третьем по очереди доме мы уже не могли ни выпить, ни съесть ни капли и ни крошки. Хождения эти были закончены перед объективом какого-то местного фотографа, который увековечил нас всех четверых. Наши пограничники чувствовали себя соучастниками небывалой в этих местах сенсации. Потом пошли к штабу. Перед вышедшим к нам офицером наш маленький пограничник петушком вытянулся в струнку и стал о чем-то оживленно рассказывать. Но так как рассказывать, да еще и оживленно, без жестикуляции он, очевидно, не мог, то от его субординации скоро не осталось ничего: нравы в финской армии, видимо, достаточно демократичны.

С офицером мы наконец смогли объясниться по-немецки. С нас сняли допрос — первый допрос на буржуазной территории, — несложный допрос: кто мы, что мы, откуда и прочее. А после допроса снова стали кормить. Так как в моем лагерном удостоверении моя профессия была указана (инструктор физкультуры), то к вечеру собралась группа солдат (один из них неплохо говорил по-английски), и мы занялись швырянием диска и ядра. Финские нейти (что соответствует французскому mademoiselle) стояли кругом, пересмеивались и шушукались. Небольшая казарма и штаб обслуживались женской прислугой. Все эти нейти были такими чистенькими, такими новенькими, как будто их только что выпустили из магазина самой лучшей, самой добросовестной фирмы. Еще какие-то нейти принесли нам апельсинов и бананов, потом нас уложили спать на сене — конечно, с простынями и прочим. Утром жали руки, хлопали по плечу и говорили какие-то, вероятно, очень хорошие вещи. Но из этих очень хороших вещей мы не поняли ни слова.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.