На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
НА СЕМЬ МЕТРОВ ПРОТИВ ВЕТРА, В ТРИДЦАТЬ ТРИ СТРУИ, НЕ СЧИТАЯ МЕЛКИХ БРЫЗГОВ. ::: Бахтырев А.И. - Эпоха позднего реабилитанса ::: Бахтырев Анатолий Иванович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Бахтырев Анатолий Иванович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Бахтырев А. И. Эпоха позднего реабилитанса : Рассказы. Дневник. Письма / изд. П. Гольдштейна. – Иерусалим : Академия ПРЕСС, 1973. - 125 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 21 -

НА СЕМЬ МЕТРОВ ПРОТИВ ВЕТРА,

В ТРИДЦАТЬ ТРИ СТРУИ,

НЕ СЧИТАЯ МЕЛКИХ БРЫЗГОВ.

 

Однажды чем-то накормили лагпункт.

И как крепенько!

Бараки запирались на ночь.

Поверка. Почти всегда мучительная. Звон железа, спертый воздух, тела, тусклая лампочка и царство параши.

Причем, это — лучшее, потому что морозная работа хуже.

Холодно.

И ужас наступления дня я проверял по параше.

«Слава Богу, еще только половина».

Ядовитая жижа, пиво с хлористой пеной, течет через верх, струей по полу.

Сто тридцать человек наполнили бочку. Звон железа — «Подъем!».

Если кому живот прихватит ночью, тот мучается совестью — орлиная поза на параше — нарушение товарищества.

Злобная фраза или сочувственное понимание всегда ложатся камнем на живой, страдающий, частенько звуковой ужас. (Памятник Христа в пустыне работы Крамского.)

Ужасны моральные страдания — к вискам идет холод, глаза кошмарны. Минуй меня, чаша сия!

А тут прихватило каждого второго. Чем, бляди, накормили?

В моем бараке, в моей секции было еще, сравнительно, благополучно, — поэтому все размеры зэчьей солидарности я увидел уже на разводе. Это был, наверное, декабрь, потому что тьма стояла египетская, только по снегу, по зоне, мышами, тенями, нетопырями метались зэки в столовую, в уборную, в санчасть.

Зэки угнездывались и вокруг уборной.

 

- 22 -

Царили паника и юмор.

Я работал в 47-ой шахте, итти туда далеко и жуткая поземка, кажется, смерти подобно обнажить полушария в этой свистопляске тьмы, снега и ветра.

И вот, шла огромная колонна, мне кажется, зэков четыреста.

Как это могло случиться — желудки всех национальностей, всех точек зрения, всех пунктов 58-й статьи.

«Гражданин начальник» — четыре шага в сторону — поза. И еще, и еще, и еще...

Голгофное шествие.

Рана в живот — страшная рана, — это проверено на Черной речке.

Безумные глаза и обязательно почему-то с юмором — уж больно колоссально.

«Каждый расхохочется, твою мать»...

Это о страдании коллектива...

А теперь о личных...

В тот раз Господь меня миловал.

Но Бог посетил меня. Уж на другом лагпункте, на другой шахте.

Там было похуже, там полицейский порядок осуществлялся планомернее.

Люди, согнутые, приближались к идеалу быдла.

Но и там была жизнь, а наш этап принес еще и несколько убийств падл.

Там было больше стен, больше замков, садик без людей, где я увидел впервые в Джезказгане деревья.

Скорбный образ нашего бригадира — Григоренки!

Тяжесть и страдание. Не знаю, была ли у него доброта, но молчание было.

Он дотягивал срок и не верил в наши болтливые порывы. Слишком много видел.

Злобен, но я не видел, чтоб он кому-нибудь нес зло вне необходимости.

Не видел человека, с которым он когда-нибудь общнулся.

 

- 23 -

На той шахте 3-бис мы пели хохлацкие песни белого царя и рождественские колядки «ангелы ликуют» и «тридцать третьего-полка... до потолка».

«Цыкал, цыкал мотоцикл».

Меня прихватило.

И крепенько. «На семь метров против ветра, в тридцать три струи, не считая мелких брызгов».

Душа заметалась. Как быть? Где выход?

И сложилась комическая ситуация.

И в санчасть.

«Показать можете?» Идем. Четверо строем и строем садимся на доски за уборной.

Меня душит смех. Понимаю всю трагическую для меня безвыходность. Где мои семь метров против ветра?

Обречен. Психологический запор.

Но вот как я дойду до вахты, не говоря уже о том, чтобы дойти до шахты.

Получив естественный отказ в санчасти, чудом дохожу и до вахты и до шахты.

Работаю на откатке вагонеток у ствола.

Отогнав одну, говорю напарнику, Ваське Карпинскому: «Гони один, я пойду в зумф».

Иду в почему-то очень вонючий зумф.

И так через вагонетку.

Честно. Одну гоним вместе, одну он один.

У ствола стоять нельзя, нужно выдавать план на гора.

Работа строго ритмична.

Я тоже ритмичен.

Возвращаюсь строем по пятеркам со злобной мыслью: «Донесу

 — продемонстрирую».

Но охватывает ужасная мысль: «О, не донесу!»

И как не донесу — все время, то в жар, то в холод.

После длинного ужасного шмона с раздеванием, когда вертухаи нас ощупывают, а мы, держа в одной руке ботинки, в другой шахтерскую каску (помню на каске клеймо с адресом: Москва

 

- 24 -

Ульяновская) и портянки, подставляли грудь и бока для лошачьего похлопывания, мечусь мыслью: «Куда? В санчасть или в уборную?»

«Не донесу! В санчасть уже идти не с чем. И так три дня, почти не ем, накопил хлебные пайки, но в зумф бегаю исправно.

Господи, как им выложить всю мою мощь на стол? На один день врач мне дал освобождение, сказав: «Я почему тебе дал? Уж больно доходной».

День не помог.

Жрать охота тоже до ужаса. В головах пайки. Параши вынесены, но бараки открыты — все ушли в кино. Мне не до кино. Решаю сожрать две пайки по шестьсот граммов (тот, кто хоть раз отведал тюремной похлебки!), чтоб было чем доказать честность свою им завтра утром.

С диким наслаждением съедаю одну и... мне уж не до второй. Такая боль! Меня скручивает в узел.

Бараки открыты, но я с зелено-красными огнями в глазах добираюсь от нар до параши.

Ничего.

Ничего и два пальца.

Злобные голоса стариков, не пошедших в кино.

Я крючусь так, что не вижу ничего.

И так ползу (почти буквально) в санчасть.

Закрыто. Нет никого. Все в кино. «Откормленные хамы в белых халатах. Царство на костях». Как щенок, сваливаюсь на ступеньках санчасти. Скулю тоже, как щенок — конца боли не видно. «Господи! О-о-ой!»

Холодный пот катит.

Чуть отлегло. Прямо вечное богатырское издевательство: «Спутешествую в кино».

Бреду тенью. Добредаю до места, где стоящие и сидящие люди смотрят электрическую проекцию черного и белого.

Музыка.

Улыбаюсь. Смотрю. Вижу качели, девицу и венки роз. И блон-

 

- 25 -

динистый хам, — кретин-красавец... Лунатиком смотрю и ползу на нары.

Наутро в санчасти: «Показать можете?» — «Нет».

«Оставайся — пойдешь в стационар».

Там сразу все кончилось. Осматривал доктор Оппель. Сказал: «Милый, ты себе чуть заворот кишок не устроил». И — наступил великий пост. Оппель: «Ходил?» — «Нет, доктор». «Клизму!» — «Доктор, пощадите мою девственность!» — Он смеялся и угрожал изнасилованием. Я разрешился от бремени на седьмые сутки. Я семь суток отдыхал и смотрел на Оппеля — очень хороший человек был. С небольшой бородой и лицом дореволюционного интеллигента.

«Завтра выпишу — комиссовка. У тебя какая категория и категория здоровья?»

«Первая, шахтерская».

«Иди ты! Я на поверхность тебя направлю»

Комиссовка. Комиссовал такая свинья, рыло, который разом совмещал в себе три хамства: русско-еврейское и чекистское. Кроме того, он помнил меня по шумку, хипежу, карманному Пупту.

Не помню уж названия занимаемой должности — наверное, начальник сано.

Мы в коридоре ждали результатов комиссовки.

Вышли — хам, за ним Оппель.

У всех в глазах вопрос.

Несмотря на отсутствие вопроса в моих глазах, Оппель за спиной падлы развел руками, пожал плечами и показал мне один палец, что значило — первая шахтерская.

Я думаю, что меня комиссовали правильно.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.