На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
По дороге в неизвестность. Мариуполь ::: Эминов Е.А. - Смерть - не самое страшное ::: Эминов Евгений Александрович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Эминов Евгений Александрович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Эминов Е. А. Смерть - самое страшное / предисл. В. Е. Эминова. - М. : Пенатес-Пенаты, 1999. - 398 с. : портр., 7 л. ил., фот.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 47 -

4. По дороге в неизвестность. Мариуполь

 

Поезд тронулся. Один из немцев, обращаясь к нам, сказал:

—      Разговаривать запрещается, а то будем стрелять.

Конечно, это дикое требование было нарушено уже через час-два. Люди разговаривали шепотом, тем более что в вагоне было темно и различить говорящих было невозможно. Вася прошептал мне на ухо:

 

- 48 -

— Везут на запад, товарищ майор, я знаю эти места, мы здесь воевали в 1941 году. Вот когда можно попробовать смыться, — добавил он. — Их всего четверо. Как вы?

— Надо осмотреться и отъехать подальше, — ответил я, — а там посмотрим.

Я посоветовал ему поговорить с другими и узнать, что они думают по этому поводу.

Мы ехали так до вечера. Уже темнело, когда поезд остановился и конвоиры вышли из вагона. Мы слышали их голоса вокруг вагона. Никто не рисковал высунуться, так как все услышали несколько выстрелов из эшелона и угрожающие крики немцев.

Мы постояли около часа, охрана вошла в вагон, и поезд пошел в обратном направлении, на восток.

Небольшое отверстие в углу вагона служило для отправления естественных надобностей. Окна вагона были забиты, и духота мучительно действовала на всех. Все с сожалением вспоминали открытый вагон, в котором в октябре мы были доставлены в лагерь. Сейчас был июнь, и нас везли в закупоренном товарном вагоне.

Это тоже была система, которую немцы проводили с обдуманной заранее планомерностью, — система безжалостного уничтожения людей.

Ночью Вася, прислонившись ко мне вплотную, прошептал:

— Я говорил с людьми. Некоторые считают, что ничего не выйдет, немцы не спят, у них автоматы, и на площадках стоят автоматы; другие согласны, но надо всем вместе.

Всякое перемещение по вагону было запрещено, и поэтому было трудно что-либо предпринять организованно. Мы решили, что надо подождать до утра и, воспользовавшись остановкой, во время которой немцы выходили из вагона, попробовать убедить остальных действовать всем вместе и, если нужно, поменяться местами с теми, кто не хочет рисковать.

Еще было темно, когда мы услышали выстрелы и крики, доносящиеся до нас, несмотря на шум поезда, по-видимому, из соседних вагонов.

 

- 49 -

Охрана насторожилась, и двое спящих солдат зашевелились и стали прислушиваться. Шум продолжался около часа. Все стихло. Начинало светать. В 6—7 часов поезд остановился, вышли только двое из охраны, и мы услышали возбужденные голоса немцев, бегающих около поезда, и какие-то крики из соседнего вагона.

В вагон с озлобленными лицами снова влезли немцы и что-то стали рассказывать оставшимся в вагоне охранникам.

С каким-то непонятным криком, оставив одного с автоматом у дверей, они бросились на нас и стали прикладами избивать ближайших к ним пленных. Все инстинктивно сбились в кучу, и на меня навалились несколько человек, спасающихся от ударов. Задыхаясь под грудой тел, я слышал удары, стоны наших и ругань немцев.

Отчаяние и бессилие охватили меня. Так продолжалось, вероятно, полчаса. Наконец немцы прекратили нас избивать, и один из них, спрыгнув из вагона, куда-то ушел. Вернулся он со старшим фельдфебелем, который, обращаясь к нам, заявил:

— В одном из вагонов пленные хотели убежать, но охрана не дала им этого сделать. Виновные расстреляны, остальные в вагоне тоже будут наказаны, когда поезд придет на место. С вами то же самое будет, если охрана что-нибудь заметит.

Мы поняли, что произошло в соседнем вагоне. Теперь уже шесть человек охраны находились в нашем вагоне. Один из них сказал, что в этот день никто в эшелоне не получит пищи.

Так мы ехали весь день — избитые и голодные. Люди были озлоблены до крайности, и если бы не автоматы, постоянно угрожающие нам смертью, у пленных, несмотря на испуг, хватило бы сил расправиться с охраной.

В свалке, которая происходила в вагоне, меня так сильно придавили, что опять нестерпимо начала болеть рана. Я почувствовал, что кровь выступает из повязки. Вася предложил перевязать рану, но я не хотел трогать повязку боясь что не сумею потом все сделать как надо.

 

- 50 -

Была уже середина ночи. Поезд остановился, по-видимому, у какой-то станции, так как мы слышали говор большого количества немцев, шум, движение и т. д.

Где мы? Никто не уснул до утра, когда нас стали выводить из вагона и выстраивать около него. Из соседнего вагона вышли только десять человек. Окровавленные, они молча стояли в трех-четырех метрах от нас. Мы не могли спросить их, где остальные, — кругом стояли немцы.

Из нескольких десятков вагонов стали высыпать немцы. Это была, по-видимому, какая-то воинская часть, едущая в нашем эшелоне.

Я теперь ясно понял, насколько неосуществима была бы наша попытка бежать из вагона. По команде старшего конвоира нас подвели к группе из соседнего вагона, и через несколько минут мы узнали, что произошло в вагоне у наших соседей. А произошло следующее. Как только стемнело, человек десять сидящих и лежащих рядом сговорились напасть на охрану и, уничтожив ее, прыгнуть из вагона на ходу поезда. Они не могли посвятить в этот план всех пленных, так как боялись, что охрана заподозрит что-нибудь неладное. Они считали, что все к ним присоединятся. Когда стало совсем темно, несколько человек сразу бросились на немцев, из которых только трое сидели на ящиках, один лежал у самых дверей, слегка приоткрытых. Они успели повалить одного, но другой из-за ящика дал несколько очередей прямо по находящимся в вагоне, сразу же убив несколько человек. Крайние продолжали бороться, а немец все не переставал стрелять в темноту вагона. Поваленный немец был ранен, однако это не остановило трех других, они стреляли в толпу. Загнав всех, кто мог стоять, в угол вагона, они стали избивать пленных прикладами и сапогами. Так они действовали до тех пор, пока последний пленный не упал под их ударами.

Поезд шел... Немцы, оставили убитых и живых в одной куче и приказали никому не шевелиться, только когда поезд остановился они сосчитали трупы и оставшихся в живых. Из 49 человек осталось всего десять. Остальные были мертвы или умирали.

 

- 51 -

Раненый немец лежал и ругался, и им казалось, что он уговаривает товарищей пристрелить всех остальных.

Они рассказывали, что, когда немцы из эшелона узнали о том, что произошло в их вагоне» они влезали в вагон и избивали всех, кто мог еще шевелиться. Все раненые были ими добиты уже потом.

Мы слушали все это потрясенные. Поглощенные всем этим, мы только через некоторое время начали осматриваться кругом.

Где мы? Вокзал, вернее, руины вокзала, груды разбитых цистерн, пути, забитые составами с немецкими орудиями, танками, боеприпасами...

Кто-то по рядам передал: Мариуполь!              

Нас повели по путям. Мы увидели справа огромные корпуса какого-то завода. Азовсталь, как выяснилось потом.

Затем мы шли по дороге, которая вела к каким-то зданиям, видневшимся издалека, на окраине города. Встречающиеся по дороге оборванные и истощенные жители останавливались и смотрели нам вслед. Мы поравнялись со зданием. Это был лагерь. Мы увидели стену, вернее, ограждение из колючей проволоки — опять вышка! — с пулеметами и длинные ряды одноэтажных зданий внутри. Мы остановились у ворот. Начальник конвоя вошел в ворота и вскоре вышел с несколькими солдатами из лагеря. Нас сосчитали: 63 человека было в нашей группе.

Так нас осталось только 63 из 99 человек, выехавших из Барановичей!

Мы вошли в лагерь. По лагерной улице бродили группы изможденных пленных, их было совсем мало, если сопоставить с размерами лагеря. Печать необычайной истощенности была на всех этих людях. Они с любопытством смотрели на нас, особенное внимание привлекали пленные из нашей группы, носящие на себе следы побоев: распухшие, синие, с кровавыми подтеками лица их были страшны. Нас провели в конец улицы и ввели в один из бараков. Конвой ушел, и мы были предоставлены самим себе. Сейчас же к нам подошли несколько человек из находящихся в бараке.

 

- 52 -

Сразу же начались взволнованные расспросы и разговоры,

— Да, это Мариуполь. Этот лагерь существует недавно, рассказывали они. — Мы тоже все новые. Зимой здесь были тоже пленные, но почти все умерли. Остальных людей куда-то увезли, когда нас сюда доставили, лагерь был пуст. Один из немецких солдат, говорящий по-русски, рассказывал, что здесь тоже была эпидемия сыпного тифа. Есть лагерь еще на заводе, но там тоже осталось очень мало пленных. Все пленные работают в разных местах города. В лагере остаются только дежурные по баракам и нетрудоспособные, которых санчасть освобождает на время от работы.

Я сидел на полу и слушал. Вдруг кто-то от дверей крикнул:

— Евгений Александрович!

Это было так неожиданно, что я вздрогнул и увидел, что ко мне подходит кто-то очень знакомый. Он подошел ко мне вплотную и взволнованным голосом спросил:

— Неужели не узнаете? Я Сутягин.

Я мгновенно вспомнил все. Да, это был старший лаборант, потом техник-испытатель лаборатории, руководителем которой я был до 1939 года. Радость и печаль встречи в таком месте — все это смешалось во мне.

Сутягин закидал меня вопросами:

— Откуда? Как вы попали сюда? Как вы себя чувствуете?

Я спросил его, что это за лагерь.

Раздалась команда «За супом!» — и через несколько минут в барак внесли бак с супом и мы первый раз за последние двое суток получили уже по литру супа. Все накинулись на еду. Не имея посуды, я вынужден был ждать, когда освободится чей-нибудь котелок. Сутягин побежал за своим, и я получил свою порцию. Он сидел около меня и терпеливо ждал, когда я покончу с супом. На какое-то время ощущение голода пропало. Я стал расспрашивать Сутягина. Вот что он мне рассказал.

Его взвод противотанковых ружей был в составе дивизии, участвовавшей в керченском десанте. После удачной высадки они отбросили немцев и заняли Феодосию. Однако

 

- 53 -

операция не получила должного развития, и немцы вновь заняли город. В бою он был легко ранен в ногу. Вместе с другими ранеными он находился в каменоломне у города Керчь, куда спустился для перевязки. Через некоторое время он хотел выйти на поверхность и присоединиться к своей части, однако разнесся слух, что весь район, где находилась каменоломня, уже в руках у немцев.

В каменоломне был устроен временный госпиталь. Теперь он превратился для всех них в ловушку. Несколько сот раненых и медперсонал не знали, что предпринять, они ждали, что подоспеет выручка, но напрасно прождали сутки. Через некоторое время у входа послышались выстрелы, и они услышали немецкую речь. Кто-то прокричал: «Выходите все!»

Они оставались на месте, еще надеясь на помощь, и не отвечали. Тогда немцы начали стрелять в каменоломню. Несколько человек было убито и ранено. Старший врач, поняв безысходность положения, предложил всем выходить. Некоторые стали выходить и выносить раненых. Сутягин с группой легко раненных решил остаться, надеясь, что немцы, взяв первую группу, удалятся, а они дождутся перемены обстановки. Но, по-видимому, кто-то из выходящих сказал, что в каменоломне остались еще люди. Они находились в самом конце каменоломни, у них было оружие, и они хотели потом пробиваться к своим.

Но их в буквальном смысле слова выкурили: немцы пустили в каменоломню дым, и полузадохнувшиеся люди поодиночке вылезали на поверхность, где немцы разоружили всех, предварительно избив некоторых.

Когда их повели в сторону Феодосии, они узнали, что десант не удался и вынужден был уйти.

Они были в Крыму, который опять оставался в руках немцев.

Пробыв в лагере около трех месяцев, где почти зажила его рана, он с группой других здоровых пленных оказался в Мариуполе.

Здесь они всего две недели. Кормят плохо, гоняют на работу в город, где они разбирают разрушенные дома и вы-

 

- 54 -

полняют разную работу чернорабочих. Он иногда остается в лагере, так как помогает врачам в санчасти.      

— Там хорошие ребята, — добавил он. — Немецкий врач бывает редко, и они могут многое сделать. Я вкратце рассказал о себе.

— Как можно объяснить наш перевод сюда? — спросил я его.

Он тоже ничего не понимал, при этом добавил:

— Среди нас много нефтяников, между прочим. Что-то опять заставило меня задуматься: неужели я взят по этому признаку?

Я не стал пока делиться своими настроениями с Сутягиным. Он предложил пойти к врачам, они находились в соседнем бараке, там была санчасть лагеря. Врачи осмотрят рану, сделают перевязку и, наверное, освободят от работы.

— Внутри лагеря между бараками можно ходить свободно, — сказал он.

Мы отправились. В санчасти я застал трех наших врачей. Расспросив меня, они осмотрели рану и пришли к заключению, что дело обстоит не так плохо. Рана в конце концов закроется. Они предложили помочь мне.

— Пока вы здесь, мы будем давать вам лишнюю порцию супа. У нас остается, так как много народу умирает, и мы подкармливаем кое-кого. Вам это особенно необходимо, если хотите выдержать.

При санчасти был небольшой барак, где лежали нетрудоспособные. Они решили меня уложить в этот барак и выдавать за тяжелобольного. Они рассказывали:

— Немецкий врач обычно не находит нужным самому осматривать больных и раненых, и, пользуясь этим, мы скрываем кое-кого в лазарете. Правда, санитар время от времени устраивает чистку и выбрасывает многих, но мы все же ухитряемся.

Не откладывая, они, сделав перевязку, повели меня в лазарет и устроили на нарах. Опять лазарет! После почти годового лежания в Барановичах я со страхом думал о новом, но врачи, в частности один из них, дали мне понять,

 

- 55 -

что это нужно, если я хочу сориентироваться в обстановке и выздороветь.

Вечером лагерь наполнился пленными, прибывшими с работы. Я после предварительной разведки — нет ли поблизости немцев — вышел на порог барака. Пришел Сутягин и принес мне кусочек хлеба.

— Это передали с воли, — сказал он.

Местное население хоть и голодало, но при каждом удобном случае, передавало пищу пленным, работающим в черте города. Немцы за это жестоко наказывали, но это не останавливало людей. Многие передавали письма для своих родных, которые, по их предположению, находились на оккупированной территории. Будучи в плену, никого из знакомых я не видел, то же самое говорил и Сутягин.

Пришел врач и сказал, что, с ведома старшего по бараку, я буду находиться в лазарете как тяжелобольной.

— Пока немцы разберутся, — говорил он, — многое может измениться.

Действительно, через неделю многое изменилось, но, как и много раз раньше, совсем не так, как мы думали и надеялись.

Всю эту неделю я находился в лазарете, пользуясь так называемым усиленным питанием: 300 граммов хлеба и два литра супа — вдвое больше, чем выдавали в лагере. И то и другое выкраивалось за счет больных, которые не в состоянии были есть, или умерших в течение суток.

Я чувствовал, как прибавляются мои силы. Все относительно, думал я. По-видимому, нужно очень долго находиться на полуголодном режиме, чтобы потом почувствовать удовлетворение от такого скудного рациона. Лето было в полном разгаре, пленные приносили в лагерь овощи, кое-что перепадало и мне. Один из врачей, проявлявший особую заботу обо мне, организовал добровольный сбор овощей для меня. Возраст, воинское звание, форма, которую я упорно сохранял, играли некоторую роль в том внимании, которое окружало меня. Часто нам приходилось вести беседы о том, как должен вести себя в этих условиях советский солдат и офицер, если благодаря несчастному

 

- 56 -

стечению обстоятельств он оказался в плену. Я видел, как многие стыдились своего вида и положения. Несмотря на это, мне приходилось говорить людям, что каждый из нас должен, независимо от того, что сейчас он временно лишен возможности вести активную борьбу против немцев, чувствовать и вести себя как солдат, сохраняя свои силы для дальнейшей борьбы, как только изменится обстановка. Мне приходилось часто наблюдать, как ослабевшие люди жертвовали своим пайком или одеждой, меняя это на мизерное количество махорки и невероятное рубище. Все это подрывало здоровье и делало этих людей легкими жертвами многих болезней и зверского обращения немцев.

— Таким поведением мы играем на руку немцам, заинтересованным в возможно большем количестве жертв. Внешний вид, уход за собой, — утверждал я в частых спорах на эту тему, — не такое пустое дело, как думают многие. Это повышает моральную стойкость и сопротивляемость каждого из нас.

Мне это казалось ясным, однако многие не понимали этого. Больно было смотреть, как люди, и прежде всего молодежь, в отчаянии, не видя никакого выхода, переставали умываться даже тогда, когда представлялась возможность. Я отдавал себе отчет, насколько трудно было выжить в тех неслыханно тяжелых условиях: грязь, вши, кровь и трупы сопровождали нас все время. Мой возраст, звание обязывали меня быть примером для других. Мне казалось, что в какой-то степени это удавалось. Так, например, реальным результатом таких бесед бывало обещание некоторых вести себя иначе. Я не говорю о том, как кое-кто, правда таких было не много, забыв о самолюбии и человеческом достоинстве, выпрашивали для себя пищу у немцев около кухни. Как правило, такие просьбы заканчивались побоями.

В течение этой недели произошел трагический случай, еще раз показавший звериную сущность немцев. Вынеся из кухни несколько ведер гнилой картошки и выбросив ее во двор, они жестами пригласили находящихся неподалеку пленных взять ее. Голодные люди бросились на картошку

 

- 57 -

и в свалке старались забрать как можно больше. Все это происходило на углу лагеря, где стояла вышка с пулеметами. Раздалась пулеметная очередь, и почти все участники свалки остались на месте. Стоящие у дверей кухни немцы со смехом приветствовали меткую стрельбу охранника.

Прошла неделя, и как-то утром беготня и шум, предвещающие какое-то событие, насторожили нас всех: увозят куда-то!

В лагерь стали входить колонны работавших за лагерем, их, по-видимому, срочно вернули раньше окончания работы. Всех построили. В лазарет вошли несколько немцев и, вызвав врачей, стали обходить нары. Всем было приказано встать, остались лишь трое или четверо, лежащих в бреду и без сознания. Всем остальным было приказано выйти и построиться.

В лагере находилось около двух тысяч человек, все были построены вдоль лагерной улицы. Мы, из лазарета, стояли на правом фланге. Группа немцев со списком стала выдавать номера, часть отводили в сторону. Разделив таким образом всех на две группы, причем все раненые и больные из лазарета оказались в меньшей группе, немцы вывели нас из лагеря.

— Опять куда-то везут!

Мы шли по направлению к вокзалу, вторая группа — в другую сторону.

Опять неизвестность! Я шел уже почти бодро. Эта неделя меня достаточно укрепила. Опять вокзал! И опять вагоны! Нас было около 200 человек.

Я видел Сутягина недалеко от себя в другом ряду, он делал мне какие-то знаки и, когда остановились у вагонов, ряды несколько смешались, и он очутился около меня. Никто опять ничего не знал. Мы оказались вместе с ним в одном вагоне. Нас было опять 50 человек, по-видимому, это была норма. Было тесно, и можно было только сидеть. Нам выдали по литру супа, который принесли в бочке из строения, где была кухня для работающих пленных.

Поезд медленно шел куда-то... Опять возникла надежда на побег... Правда, на этот раз немцы приняли особые меры

 

- 58 -

для охраны: было уже шестеро конвоиров, из них четверо стояли по углам вагона, двое у дверей. Посадив нас рядами посредине вагона, приказали не двигаться.

— Неужели так нас будут везти? — спрашивали мы друг друга. Так везти долго было невозможно.

Действительно, через восемь часов поезд остановился, мы проехали не более 100 километров, кто-то сказал:

— Это Бердянск — Осипенко!

Нас выпустили из вагонов. Перед нами был город, весь в зелени. Мы двинулись к нему.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru