На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
В лесах под конвоем эсэсовцев ::: Эминов Е.А. - Смерть - не самое страшное ::: Эминов Евгений Александрович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Эминов Евгений Александрович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Эминов Е. А. Смерть - самое страшное / предисл. В. Е. Эминова. - М. : Пенатес-Пенаты, 1999. - 398 с. : портр., 7 л. ил., фот.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 242 -

13. В лесах под конвоем эсэсовцев

 

Около нас уже стояли пять человек.

— Откуда убежали? Я ответил:

— Из Нордхаузена. Лагерь уничтожен, и мы ушли в лес.

— Почему не явились в комендатуру? — спросил один из них, унтер-офицер.

 

- 243 -

Я не ответил. Еще раз посмотрев на Петю, унтер-офицер сказал:

— Убит.

Ударив по спине Васю и меня, он приказал нам закопать Петю. Пользуясь лопатой, которую дал нам солдат, и руками, мы зарыли его.

Окружив, эсэсовцы повели нас куда-то. Я слышал, как они хвалились удачной операцией.

Мы шли молча. Вдруг Вася расплакался:

— Эх, Петя, дружок! Вместе были все время. Такой друг, другого не найдешь такого. Все выдержали, и вот теперь погиб!

Что можно было ему сказать? Что нас ожидает? Наверное, расстреляют, когда приведут на место, думал я. Мы вышли из леса и направились в деревню. Навстречу нам выбежали несколько совсем молодых парней с ружьями. Они воинственно размахивали ими и что-то кричали. Мне показалось, что и лесник тут, которого я встретил в лесу.

Парни с ружьями шли рядом с эсэсовцем, заглядывая ему в глаза, с восхищением расспрашивая об операции. Я понял, что об облаве было известно в деревне и там ждали результатов.

— Попались,— бормотал Вася, — лучше бы остались там, в лесу, как Петя. Опять в лапах эсэсовцев.

Нас провели через всю деревню. Был вечер, солнце заходило, на улицах было много женщин, детей и стариков. Некоторые из них с жалостью смотрели на нас, однако, видимо, не смели выражать ее открыто.

На окраине деревни нас подвели к большому каменному сараю и, открыв дверь, втолкнули туда. Загремели засов и замок, и мы, казалось, остались с Васей одни. Но мы ошиблись. В сарае было полутемно, свет проникал сверху через небольшие окна. Мы стояли у входа, привыкая к темноте, когда несколько голосов по-русски и на других языках спросили:

— Кто вы? Сколько вас? Я ответил:

— Русские.

 

- 244 -

— Идите сюда! — сказал кто-то по-русски. Здесь были наши! Мы уже видели, что в сарае было сено, оно возвышалось перед нами горой до самого потолка. Около нас была площадка, покрытая толстым слоем сена. На ней сидели и лежали несколько человек. Мы продвинулись дальше и очутились рядом с тем, кто звал вас.

— Устраивайтесь рядом, — пригласил он нас. С чувством облегчения и радости мы растянулись на соломе. Итак, еще живы и не одни! Это было уже хорошо для нас. Я смог рассмотреть нашего нового товарища.

Это был пожилой мужчина лет 55, добродушного вида. В отличие от нас он не выглядел очень изможденным. Рядом с ним лежали двое молодых парней, похожих на Васю. Пожилой сказал:

— Это мои молодые товарищи — Костя и Витя. Он начал засыпать нас вопросами, оказавшись необычайно разговорчивым. Из разговоров мы узнали, что это Павел Михайлович Колесов, подполковник, танкист, попал в плен в 1942 году, раненный в ногу. Прошел много лагерей, наконец очутился в Нордхаузене, куда был переведен их лагеря военнопленных за разговоры против немцев. Непосредственным поводом для отправки туда была открывшаяся рана на ноге.

В Нордхаузене он лежал в другом корпусе и, пользуясь знакомством с кем-то из обслуги, неплохо питался. Ушел из лагеря примерно при таких же, как у нас, обстоятельствах. Их было девять человек русских, когда они вышли из лагеря и очутились в лесу. Попались эсэсовцам вчера вечером. Во время облавы они разделились, и Колесов вместе с Колей и Витей прятались отдельно. Они слышали выстрелы, крики, стоны издалека. Видимо, немцы перестреляли часть обнаруженных заключенных. Им повезло, остались живы.

— Остальные, находящиеся в сарае, — сказал он, — французы, поляки, чехи — всего 15 человек. Все тоже из Нордхаузена. Очевидно, эсэсовцы сознательно никого не убивают: кого-то нужно представить начальству чтобы получить награду.

 

- 245 -

Так объяснялось неожиданное великодушие немцев, проявленное к нам.

Мы не ели целый день и вспомнили об этом только сейчас. Колесов и ребята поделились с нами вареной брюквой и маленьким кусочком хлеба. Их кормят один раз в день. Приносят суп из брюквы и по 200 граммов хлеба. Супа вдоволь, но это одна вода и кусочки брюквы. Поев и поговорив еще немного о том, что нас ожидает, устроились спать. Несколько раз я просыпался от сигналов воздушной тревоги и шума самолетов, однако бомбежки не было слышно.

Утром в сарай вошел эсэсовец с несколькими парнями в какой-то непонятной форме зеленого цвета. Они были вооружены гранатами и винтовками со штыками. Они вывели нас и построили около сарая. Всего нас было 17 человек. Несколько человек в гражданской одежде принесли бак с супом, и мы, наполнив старые консервные банки, поели тут же, около сарая. Эсэсовец, сосчитав нас, переписал всех, спросив фамилии и номера.

Я назвал первые, пришедшие мне на ум, номер и фамилию. То же, видимо, сделали и другие. Эсэсовец передал бумагу одному из парней постарше. Подошли еще человек 15 парней с винтовками, и нас окружили со всех сторон.

Какое-то мрачное предчувствие охватило всех. Я слышал, как шепотом переговаривались стоящие рядом:

— Ну, поведут на расстрел.

Колесов стоял бледный и шептал что-то дрожащими губами.

Эсэсовец отдал какое-то последнее распоряжение старшему. Нас построили. Конвоиров, вероятно, было в два раза больше, чем нас, держа винтовки наперевес, они повели нас по дороге, эсэсовец остался на месте. Что это значит? Если расстрел — неужели он доверил эту операцию мальчишкам? — думал я.

Я поделился этой мыслью с Колесовым и Васей. Что-то непонятно. Я старался прислушаться к разговору, который вели между собой конвоиры, однако многое не смог разобрать. Конвоиры вели себя очень нервно, непрерывно кри-

 

- 246 -

чали на всех, кто нарушал равнение, разговоры они тоже не разрешали. Угрожали, но никого не били, щелкали затворами и размахивали винтовками.

Нас опять вели через деревню. Опять ее обитатели с любопытством смотрели на нас. По их разговору с конвоирами я понял, что наш конвой — это местные жители, может быть, из какой-то молодежной военной организации. Самому старшему было не больше 16—17 лет.

— Неужели так и расстреляют нас, как баранов? — сказал мне тихо Вася. — Смотрите, ведь пацаны совсем, мы с ними, в случае чего, справимся.

Я посмотрел вокруг себя: худые, изможденные, похожие на скелеты, наши товарищи шли угрюмо, молча волоча ноги. Колесов шел хромая, тяжело опираясь на палку, только Вася и компаньоны Колесова Костя и Митя выглядели неплохо. Сам я, видимо, тоже не мог идти в счет.

Я шел рядом с Колесовым и Витей впереди, сзади были Петя, Костя и французы. Я шепотом спросил француза, что он думает делать, если нас ведут на расстрел. Он понял и безнадежно покачал головой, показав глазами на рядом идущих. Что было делать?!

Мы решили предупредить всех: в случае, если будут расстреливать, кидаться на конвой.

Я видел, как угрюмо и равнодушно большинство слушали, что передавалось по рядам. Я понимал, что трудно сейчас, в этой обстановке, что-то предпринимать. Однако мысль не мирилась с предстоящей смертью. Почему-то всех нас больше всего возмущало, что расстреливать нас ведут эти мальчишки. Они смотрели на нас с ненавистью, которую легко можно было прочесть в их глазах.

— Ничего не получается! — с отчаянием сказал мне Вася. — Никто не хочет понимать.

За это время мы прошли деревню и вышли на шоссе. Кругом было чрезвычайно живописно: лес, сады, огороды, невысокие горы, ясный солнечный день, хотя и холодный. Все было так хорошо и спокойно вокруг. Мы шли уже часа три, мимо нас несколько раз проехали колонны машин с солдатами, прошло несколько танков. Совершенно спо-

 

- 247 -

койно на большой высоте пролетело бесчисленное количество белых серебристых самолетов.

— Американцы! — услышал я разговор конвоиров.

— На Лейпциг! — сказал один из них.

Куда же нас ведут? Напряжение постепенно проходило. Если нас хотят расстрелять, то незачем так далеко тащить. Мы обменивались короткими фразами, плетясь по шоссе. Конвоиры подгоняли нас, однако это не помогало, мы шли медленно, еле передвигая ноги.

Показалась деревня, мы вошли в нее и, пройдя, очевидно, всю, на окраине увидели лагерь.

Итак, нас ведут в лагерь. Значит, не расстреляют. Так же, как и раньше, на нас с любопытством смотрели жители, завязывая разговоры с конвоирами. Те, видно, были горды порученной им ролью и покрикивали на приближающихся к ним. Из разговора с жителями я понял, что мы являемся беглецами из лагеря, где содержались самые злостные преступники — убийцы и грабители, и что хорошо, что нас поймали, иначе пострадали бы деревня и жители. Люди охали от возмущения и смотрели на нас враждебно.

В самом деле, мы выглядели как профессиональные грабители и убийцы.

Подойдя к лагерю, мы были удивлены, не заметив никаких признаков жизни внутри лагеря. Вышки были также пусты. Один из конвоиров скрылся в здании у входа в лагерь и вскоре вернулся с армейским унтер-офицером. Он долго о чем-то спорил с конвоирами, наконец, видимо, согласившись, пересчитал нас и завел в лагерь.

Лагерь был пуст. Пустые бараки, кучи грязного белья, брошенного на дорогах, и ряд других признаков свидетельствовали о том, что лагерь был срочно освобожден от его обитателей.

Нас подвели к одному из бараков. Унтер-офицер скомандовал: «Заходите!» Мы вошли в совершенно пустой барак. Он тоже носил следы спешного отъезда. Все было перевернуто: матрацы лежали на полу, нары сдвинуты с места.

 

- 248 -

— Что здесь произошло? — спрашивали мы друг друга. — Чей это лагерь? Кто здесь жил?

Нервное напряжение последних часов сменилось каким-то возбуждением.

В бараке мы были одни. Пустой лагерь. Охраны не видно, мы остались живы пока! Что будет дальше?

Был уже, очевидно, полдень. По старой уже привычке лагерников все стали устраиваться на нарах.

— Надо отдохнуть! А там видно будет. Как нас будут кормить? — этот вопрос тоже был предметом обсуждения.

Некоторые из нашей группы лежали без движения и не принимали участия в разговорах. Это были те, на ком нервное напряжение сказалось особенно сильно.

Пока мы устраивались, в барак вернулись несколько человек во главе с Васей и Митей. Они ходили в лагерь для выяснения обстановки. Вместе с ними пришли двое мужчин в какой-то полувоенной одежде. Это были поляки из Силезии — так они отрекомендовались. Оказывается, они устроились в одном из помещений лагеря, и наши на них случайно наткнулись. Мы узнали, что лагерь снова охраняется: на вышках появились часовые, у ворот стоит охрана, но не эсэсовцы, а армейские солдаты. Сведения, которые мы получили от поляков, многое нам объяснили.

Оказалось, что в лагере, куда нас привезли, еще три дня назад жили русские военнопленные. Они работали на фермах в этом районе. Внезапно пришел приказ, и весь лагерь эвакуировали куда-то на запад. Говорили, что в Гамбург. Ходят слухи, что военнопленных отсюда увезли, так как американцы находятся где-то близко от этого района. Хотя район еще не бомбили — население волнуется.

Поляки были завербованы и работали здесь у хозяина, с которым поссорились, после чего ушли жить в лагерь. Они хотят отправиться домой, но пока еще не решили, так как выясняют обстановку. Жители в панике и теперь заискивают перед теми, кто батрачил на них. Здесь, в деревне, и в районе много таких, как они.

В течение дня мы увидели, что в лагерной кухне появились какие-то люди и начали возиться там. Наши молодые

 

- 249 -

ребята отправились туда и узнали, что это чехи, привезенные сюда и батрачившие в этой деревне. Их прислали в лагерь приготовить нам баланду. Они тоже говорили, что кругом дезорганизация. Командуют какой-то унтер-офицер и кто-то из населения.

Уже вечером привели еще одну группу заключенных, как выяснилось — тоже из Нордхаузена. Их так же, как и нас, поймали в лесу, половину расстреляли на месте, а часть сдали сюда. Это были французы, чехи и словаки. Всего их было десять человек. Они поселились тоже в нашем бараке. Итак, нас стало 27 человек.

Снова начавшееся у меня кровохарканье настолько обессилило меня, что я все время лежал на нарах. Не хотелось есть, несмотря на то, что Колесов и Вася приносили мне суп. Опять мрачные мысли лезли в голову. Неужели придется умирать здесь, сейчас, когда вот-вот должны появиться наши или союзники?!

Ночь прошла спокойно, если не считать, что я, измученный кашлем, лежал почти без сна, прислушиваясь к гулу самолетов, воздушной тревоге я отдаленным выстрелам зенитных пушек.

Утром мы опять получили суп. Что-то дальше? — думали мы, и все обсуждали. Вася вышел и скоро вернулся взволнованный. В лагерь пришли эсэсовцы, стоят во дворе и разговаривают с унтер-офицером. Их человек 10—12. Все с автоматами. Вероятно, за нами. Он вышел снова и, вернувшись, сообщил, что эсэсовцы ушли. Непонятно — кто эти эсэсовцы? Зачем они в лагере?

— Ночью надо уходить из лагеря, навстречу нашим, — говорило большинство. Однако некоторые считали, что нужно переждать на месте и никуда не уходить, так как, если снова поймают, наверняка расстреляют. Несколько человек, совершенно обессиленных, подобно мне лежали и не участвовали в разговоре.

Колесов и Вася подошли ко мне:

— Мы решили ночью уходить из лагеря. Охрана слабая, и мы сможем перелезть сквозь ограждение. Вася уже нашел удачное место.

 

- 250 -

Несмотря на слабость, я решил присоединиться к ним. Однако последующие события и на этот раз опередили нас и помешали нашим планам.

Уже под вечер в бараке вдруг появились эсэсовцы. С криком они выгнали нас всех из барака, построили, и один из них, фельдфебель — огромный рыжий детина, — заявил:

— Сейчас вы все пойдете с нами. Кто попытается бежать и не будет выполнять приказа, будет на месте расстрелян! — Он стоял впереди группы эсэсовцев. По их форме и нашивкам можно было определить, что все они из разных частей и даже из разного рода войск.

Последовала команда, и мы вышли из лагеря. У самых ворот стояли две обыкновенные повозки, нагруженные какими-то ящиками, свертками, плащ-палатками и прочими вещами. Около повозок стояли еще несколько эсэсовцев с автоматами, пистолетами и гранатами. На всех были походные ранцы.

Я сосчитал эсэсовцев, их было немногим меньше, чем нас, — 17 человек. У старшего из них была нарукавная нашивка «Адольф Гитлер»: мы знали — так называлась эсэсовская дивизия, составленная из отборных головорезов.

Повозки стояли без лошадей, мы ждали, ничего не понимая. Неожиданно для нас один из французов вышел из строя и, показывая на ногу (он стоял с палочкой), начал объяснять эсэсовцу, что он болен, у него раненые ноги, он не может ходить и просит оставить его в лагере. Эсэсовец слушал его молча.

— Кто еще? — спросил он.

Из строя вышел еще один француз. Остальные стояли в нерешительности. На какое-то мгновение решил из строя выйти и я, но что-то удержало меня, вероятно, нежелание отстать от своих товарищей. Французы стояли впереди строя. Фельдфебель подождал несколько секунд и, отойдя к группе эсэсовцев отдал им какой-то приказ. Мы слышали, как кто-то из группы стал ему возражать. В ответ на это фельдфебель повысил голос и повторил команду.

Отделились трое эсэсовцев, показывая на лагерь, они приказали французам:

 

- 251 -

— Назад в лагерь!

Французы с довольным видом заковыляли обратно в сопровождении трех эсэсовцев.

Мы стояли около повозок. Несколько эсэсовцев подошли и начали нас осматривать. Вдруг раздалось несколько автоматных очередей из лагеря. Это было так неожиданно, что я даже не понял, что это значит. Видимо, и другие не поняли сразу значения выстрелов.

Еще несколько минут — и из-за бараков показались трое эсэсовцев. Они шли быстрым шагом к нам. Все стало ясно... А может быть, и нет?!

Фельдфебель закричал:

— Кто еще не может? Все молчали.

Разделив всех нас на группы, фельдфебель подвел каждую группу к повозке и сказал:

— Будете возить ее! Но! Но! — выразительно причмокнул он.

Значит, нам предстояло заменить собой лошадей и впрячься в повозки.

Трудно было понять, почему эсэсовцам вздумалось использовать нас в качестве тягловой силы. Надо полагать, им не стоило особого труда достать лошадей, тем более что было ясно, какую замену лошадям они могли найти в нас. На нашу повозку пришлось 12 человек, на другую — 23. Всех конвоиров вместе с фельдфебелем оказалось 17 человек. Было не ясно — откуда они взялись? Все они были из разных частей. Я пытался понять из разговоров, куда они собираются нас вести. Однако понять это пока было невозможно.

Подавленные гибелью двух наших товарищей, мы стояли молча около повозок. Конечно, немецкий педантизм и аккуратность должны были заставить немцев пересчитать нас и составить список. Так оно и произошло. Фельдфебель обошел повозки, вокруг которых стояли мы, и, пересчитав нас еще раз, составил список.

Его интересовали фамилии, национальность и кто из какого лагеря. Опять, как раньше, я, да и все, вероятно,

 

- 252 -

назвали вымышленные фамилии и национальность, изменять название лагеря не было смысла.

Эсэсовцы окружили нас, раздалась команда, и мы двинулись в путь. Куда, зачем? В который раз начинался новый этап в моей жизни!

Колесов, Вася, Костя, Митя и я были все вместе. Вася и Костя стали рядом со мной, сбоку повозки: более здоровые и крепкие, они взяли на себя всю нагрузку, освободив меня от необходимости непрерывного напряжения. То же сделал Митя, встав рядом с Колесовым. Тот опять стал невероятно разговорчив, засыпал меня вопросами и, не дожидаясь ответа, сам отвечал на них. Он непрерывно говорил, рассказывая о своих переживаниях, перипетиях пребывания у немцев, о семье, нашей службе и о том, что нас может ожидать.

Хотя все, что он говорил, было достаточно интересно и важно для нас, мы все слушали его молча. Я видел, что наши молодые товарищи с трудом сдерживают себя, чтобы не выругаться и не остановить его.

Наконец я, остановив на секунду его длинное рассуждение об исходе войны и о нашей судьбе, сказал:

— Все это очень интересно, правильно, но давайте немного помолчим. Сейчас трудно и тяжело разговаривать. Он помолчал немного и виновато сказал:

— Вы меня извините, я понимаю вас. Я сам чувствую свою болтливость, но не могу остановиться? Это, вероятно, нервы. Вы останавливайте меня, когда вам надоест, сам я теряю чувство меры.

Мы давно уже прошли деревню и направились по дороге, обсаженной густыми фруктовыми деревьями, к лесу, видневшемуся на возвышении. Кругом были невысокие горы, сплошь покрытые чудесным лесом. Стояла прохладная, ясная погода. Потеряв счет дням, мы стали определять — какое же нынче число? Было, по-видимому, 12—13 апреля 1945 года.

Путь шел в гору, и повозки тащить было нелегко. Эсэсовцы шли рядом с нами, не разрешая разговаривать, но и не подгоняя нас. Наконец повозки вступили в лес. Углубля-

 

- 253 -

ясь в него все дальше и дальше, мы услышали орудийные выстрелы. Это были, видимо, орудия среднего калибра, и, как определили некоторые, стреляли совсем недалеко от нас, километрах в десяти, не более.

Грохот орудий сопровождал нас все время, пока мы шли через этот лес.

Наконец лес был пройден. С опушки открылся вид на утопавшую в зелени большую долину, в которой было раскидано несколько деревень.

Эсэсовцы остановили нас, и фельдфебель с картой в руках, видимо, начал советоваться с окружившими его эсэсовцами. Я слышал ряд названий — деревень или маленьких городов, — ничего мне не говорящих. Совещание закончилось, и мы начали спускаться к одной из деревень.

Артиллерийские выстрелы уже не были слышны. У входа в деревню эсэсовцев, идущих впереди, остановили какие-то люди в гражданской или полувоенной одежде. Это были или очень старые, или очень молодые мужчины и мальчики, очевидно, бойцы так называемой самообороны из населения деревни. С большим возбуждением они сообщили что-то нашим конвоирам, и те приказали двигаться дальше. Неужели мы не остановимся на отдых? Идти становилось все труднее и труднее. Я слышал рядом с собой тяжелое дыхание и неверные, спотыкающиеся шаги товарищей.

Однако эсэсовцы не думали останавливаться. Миновав деревню, они снова погнали нас к лесу в нескольких километрах от нее.

Еле дыша и с трудом передвигая ноги, мы доплелись до леса, после 4—5-часового перехода. Эсэсовцы, вероятно, тоже устали. Углубившись немного в лес, мы услышали команду «Стой!». Наконец остановка!

Эсэсовцы приказали оставить повозки и расположиться на отдых шагах в десяти от них. Разведя костер, они достали два ведра и принесли откуда-то воду, видимо, поблизости был ручей или родник. Мы наблюдали, как они действовали около костра. Наконец фельдфебель подошел к нам. Мы лежали тесным кольцом на траве, окруженные несколькими эсэсовцами.

 

- 254 -

— Кто здесь может варить? Один из французов поднял руку.

— Иди со мной! — он подвел его к телеге и показал на мешок с мукой.

Через час была готова мучная болтушка. Мы все получили по одному литру горячей жиденькой болтушки и жадно начали есть. На этот раз ели все, даже самые слабые.

Поедая болтушку, мы имели возможность наблюдать, как эсэсовцы поглощали на наших глазах сало, масло, мясные и рыбные консервы, хлеб, в том числе белый, сыр и прочие деликатесы. Хлеба мы не получили, но я помню, что даже болтушка мне показалась вкусной после лагерного супа, как правило, отдающего гнилостным запахом.

Отдохнув часа два, эсэсовцы подняли нас и погнали дальше.

Кровохарканье совершенно неожиданно для меня прекратилось, и это сразу приободрило меня. Несмотря на усталость, я чувствовав себя не так отчаянно плохо, как можно было ожидать.

Все время мы шли по пересеченной местности, то опускаясь в долины, то поднимаясь на холмы. Красивый пейзаж радовал глаз, хотя нам, конечно, было не до этого.

Так, с короткими остановками, двигались мы весь день. К вечеру эсэсовцы остановили нас в лесу. На сей раз мы получили по пол-литра мучной болтушки, и нам было приказано устраиваться на ночлег.

У большинства были одеяла. Нам с Васей пришлось отдать по одеялу Колесову и Косте с Митей. Половина эсэсовцев устроились около повозок в отдалении, другие — окружили нас, лежащих вповалку на небольшой полянке. Ночь прошла неспокойно, тревожил орудийный гул, было холодно и заснуть было невозможно.

Утро застало нас всех мокрыми от росы, которая обильно покрыла все. Только после восхода солнца и выхода из леса нам удалось немного согреться.

Я не буду подробно, день за днем, описывать наше путешествие — оно продолжалось восемь дней. С каждым днем идти становилось все труднее и труднее. Были моменты,

 

- 255 -

когда некоторые из нас приходили в отчаяние и готовы были упасть наземь и больше не двигаться. Однако товарищам удавалось поддерживать их добрым словом и освобождать от тяги. Ведь отказ двигаться дальше означал верную смерть.

Каждый раз к вечеру, измученный до предела, я считал, что этот день для меня — последний. Еще немного — я свалюсь и уже не встану больше. Дальше все было ясно — короткая очередь автомата и... конец.

Подходил вечер, впереди была остановка, сон, отдых, и на следующий день я снова впрягался в повозку.

Во время коротких получасовых перерывов на отдых, которые делали эсэсовцы в течение дня, все валились с ног прямо у повозок, не выбирая места. Между тем кругом была чудесная природа: горы и лес, речки. Мы проходили мимо красивых зданий, расположенных в живописных уголках. Это были, по-видимому, отели и пансионы для туристов. Но люди встречались редко, и не туристы, а жители деревень, занятые своим делом.

Увидев нашу странную группу, они с любопытством смотрели на нас, мрачно и настороженно оглядывали эсэсовцев. Много раз мы встречали сочувственные взгляды, однако никто не делал попыток поближе подойти к нам. Правда, эсэсовцы почему-то избегали населенных пунктов и шоссе. Через деревни мы проходили быстро, останавливаясь только на окраинах.

Два или три раза фельдфебель уходил куда-то в сопровождении нескольких эсэсовцев. Они возвращались, нагруженные продуктами, и каждый раз начинали что-то обсуждать, рассматривая карту, и спорить.

Из отдельных реплик, которые удавалось уловить, мы поняли, что весь район наших скитаний занят американскими войсками и наши конвоиры пытаются вырваться из окружения.

Много раз мы внезапно меняли свой маршрут, после того как фельдфебель из разговора с местными жителями или проезжающими мимо военными машинами, по-видимому, выяснял, что американские войска находятся недалеко.

 

- 256 -

Эсэсовцы с каждым днем становились все более злобными. Несколько раз они принимались колотить тех, кто, по их мнению, недостаточно энергично тянул повозку.

За два дня до конца наших скитаний мы остановились на окраине одной деревни, заполненной войсками. На улицах стояло несколько замаскированных танков, много машин, кругом бродили солдаты. Они смотрели на нас. Кое-кто спрашивал конвоиров о назначении и цели нашего путешествия. Конвоиры отделывались короткими фразами, из которых мы так ничего и не могли понять.

В этот раз эсэсовцы заставили нас въехать во двор большой фермы, где расположилась какая-то армейская часть во главе с капитаном. Мы видели, как фельдфебель, вытянувшись, что-то говорил капитану, потом они подошли к нам, в изнеможении лежащим вокруг повозок. Капитан, удивленно глядя на нас, сказал фельдфебелю:

— Зачем вам эти калеки? Они же еле живые. Тот ответил ему что-то и показал бумагу, капитан прочел и покачал головой. Подойдя к нам еще ближе, он оказался рядом со мною. Я ясно прочел в его глазах сочувствие.

— Кто вы? — спросил он.

— Русский военнопленный из концлагеря, — ответил я, глядя на него в упор, не вставая.

Он опять покачал головой и, отойдя немного в сторону, настойчиво что-то стал говорить фельдфебелю. Было видно, как тот, возражая капитану, несколько раз произнес слово «приказ». Казалось, что капитан уговаривал фельдфебеля отпустить нас.

Несмотря на усталость и равнодушие ко всему, многие настороженно ждали результата разговоров. Разговаривая, они приблизились к нам, и я уловил несколько слов из ответа фельдфебеля: «Шутцхефлинг. У меня приказ уничтожить всех в случае необходимости».

Капитан пожал плечами и уехал. На этот раз мы отдыхали несколько часов. Был ясный теплый день. К нам подошел один из эсэсовцев и, взяв Васю, Митю и одного француза, увел их куда-то в конец деревни. Колесов лежал рядом со мной и опять без умолку говорил, я передал

 

- 257 -

ему смысл разговора капитана с фельдфебелем, и Колесов в отчаянье сказал:

— Теперь мне ясно, мы погибли. Они нас живыми не выпустят. Что делать? — спрашивал он несколько раз. Я не знал, что ему ответить.

— Посмотрим, может быть, и на этот раз нам повезет, — в конце концов сказал я.

Куда увели Васю и Митю, думали мы, неужели их убили? Это было маловероятно, они были самые здоровые и сильные среди нас. Я задремал, когда вдруг услышал довольный голос Васи:

— Вставайте, будем есть.

Приподнявшись, я увидел, как Вася, Митя и француз положили на землю кусок брезента, на котором лежала дымящаяся груда мяса. Я не верил своим глазам:

— Откуда?

— Там, — показал Вася, — лежала убитая лошадь, эсэсовцы заставили нас сварить часть лошади.

Все накинулись на мясо, оно было недоварено и очень жестко. Боясь за свой желудок и помня опасность резкого перехода от голода к изобилию пищи, я заставил себя съесть только маленький кусочек.

Как я потом хвалил себя за это!

Колесов съел значительно больше и на мои предостережения ответил:

— У меня желудок может переварить камни. Я не боюсь. Хоть наемся вдоволь.

Все мясо было уничтожено мгновенно. Все лежали отяжелевшие. Вокруг нас ходили солдаты-немцы. В отличие от эсэсовцев, они смотрели на нас без злобы и даже передали нам украдкой две пачки сигарет. Мы с наслаждением закурили. Один из солдат, оглянувшись, сказал:

— Гитлер капут. Войне конец!

Первый раз мы услышали эту фразу. Неужели это правда? Неужели действительно войне конец?!

Вокруг нас ничего не говорило об этом. Правда, признаки дезорганизации наблюдались хотя бы в том, что воинские части двигались в разных направлениях. Потрепанный

 

- 258 -

и растерянный вид армейцев теперь нам многое говорил после этой фразы.

Мы не успели как следует прочувствовать это известие, как раздался свирепый крик фельдфебеля: «Вставай!» — и мы опять впряглись в повозки и вышли со двора фермы.

Эти два дня были самыми тяжелыми для нас. Эсэсовцам уже не удавалось избегать людных мест. Всюду мы встречали войска, машины, танки — они двигались по всем направлениям. Даже в лесу, куда мы углубились, мы видели расположившиеся на отдых небольшие войсковые части немцев. Весь день мы слышали орудийный гул, на небольшой высоте пролетали самолеты. Все как будто указывало на близость фронта.

Наши конвоиры, до сих пор беспрекословно выполнявшие распоряжения фельдфебеля, стали подходить к нему, обычно идущему впереди или сбоку, и что-то горячо доказывать. Возникал спор, после которого они отходили от него, видимо, чем-то недовольные.

Я и кое-кто из наших, понимающих немецкий язык, пытались разобрать, о чем они спорят. Но пока это не удавалось. Наконец я уловил сказанные несколько раз слова:

«американцы», «расстрел», «поздно». Ночью мы расположились в роще на холме, куда с трудом дотащили повозки. В непосредственной близости от нас расположилась небольшая воинская часть — несколько автомашин, набитых солдатами. Они устроились около своих машин. Некоторые из них подошли к нашей группе, и я услышал, как один из них осуждающе и пренебрежительно сказал: «СС!», махнул рукой и, не вступив в разговор с нашими конвоирами, ушел. Еще до наступления полной темноты мы видели, как солдаты возились около одной огромной автомашины, видимо, пытаясь исправить ее. Однако им это не удалось, после споров группа солдат, очевидно, приехавшая на этой машине, бросила ее и, нагрузившись ранцами, углубилась в лес. Остальные остались около своих машин.

Этот факт показался нам убедительным свидетельством дезорганизации в армии у фашистов. Вероятно, действи-

 

- 259 -

тельно скоро конец войне, если немцы бросают машины и уходят в ночь, разбиваясь на группы.

«Когда же настанет конец для нас и каким-то он будет?» — думал я, не в силах уснуть, несмотря на слабость и утомление.

Уже все спали кругом, прижавшись друг к другу. В двух-трех шагах от меня стоял с автоматом в руках охраняющий нас эсэсовец. Вдали виднелись фигуры других эсэсовцев, стоящих на постах вокруг нас. Я заворочался, пытаясь потеплее укутаться в одеяло. Становилось холодно. Эсэсовец, очевидно, услышал мое движение и, подойдя ближе, присел рядом со мною на корточки. Озираясь вокруг, он спросил меня шепотом:

—Рус?

Я кивнул головой.

Он вдруг заговорил вполголоса на какой-то смеси польского, чешского и немецкого языков. Я с усилием напряженно слушал его. Вот что я понял: «Войне конец, Гитлеру капут, американцы близко, русские около Берлина, фельдфебель собака, хочет вас убить и потом распустить нас домой. Мы не хотим убивать вас, половина хочет, половина нет, хочешь, иди отсюда», — он мотнул головой в лес.

Я от неожиданности не знал, что ему ответить на это. Он опять что-то быстро стал говорить, видимо, убеждая меня.

— Моим товарищам тоже можно? — я показал на лежащих рядом. Наш разговор разбудил Васю, и он толкнул меня в бок.

— Что он говорит? — спросил он меня шепотом. Я промолчал, ожидая ответа эсэсовца. Тот отрицательно покачал головой:

— Не можно! — И, показав головой на фигуры других эсэсовцев, добавил: — Один можно, а потом и товарищи. Я сказал ему:

—Отпустите всех, какая вам польза, если вы нас убьете? — Я тоже старался говорить на ломаном языке. — Войне конец, мы тоже пойдем домой, жена, дети, домой.

Он опять покачал головой:

— Нельзя, фельдфебель собака!

 

- 260 -

Вместо «фельдфебель» он говорил что-то вроде «штурмбаннфюрер» или «унтершарфюрер» — эсэсовское звание.

Он встал и стоял рядом. Я сказал Васе, что предложил эсэсовец. Вася возбужденно сказал:

— Давайте вдвоем, — однако тут же запнулся. — Нет, бросать товарищей не годится. Лучше уж вместе. Может, все же выкрутимся, — упавшим голосом добавил он.

Эсэсовец, постояв около нас еще несколько минут, отошел.

Я лежал, молча обдумывая все это, и долго не мог заснуть. Утром чуть свет нас разбудил шум машин: наши соседи готовились уезжать.

Когда эсэсовцы начали поднимать нас, как обычно, криком и пинками, оказалось, что несколько человек не могут встать. Они корчились в кустах. Мясо, съеденное накануне, вызвало у них страшный понос и колики в желудке. Они стонали и не могли сделать даже несколько шагов.

Разъяренный фельдфебель угрозами, криком и палкой хотел заставить несчастных занять свои места в упряжке. Но это ни к чему не привело. Тогда он вынул из кобуры пистолет и решительными шагами направился к кустам, где корчились человек пять-шесть. Мы не заметили, как, привлеченные криком и шумом, из леса к нашей стоянке подошли десятка три солдат, ожидающих свои машины. Увидев, что фельдфебель намерен перестрелять заболевших, они возбужденно зашумели, быстро подошли к нему и, остановив, его, что-то стали говорить, резко и громко. Я услышал: «Нельзя! Больные не виноваты, оставьте их здесь!»

Фельдфебель с недовольным видом стоял в нерешительности, потом выругался, подошел к повозкам, вокруг которых стояли мы в ожидании, и скомандовал:

— Марш!

Однако, как будто сговорившись, никто не тронулся с места. Какая-то минута прошла в молчании, потом эсэсовцы с автоматами наперевес угрожающе придвинулись к нам.

Фельдфебель еще раз крикнул:

— Марш!

 

- 261 -

В этот момент один из наших товарищей, высокий пожилой чех с глубоко ввалившимися глазами, обычно всегда молчавший, даже тогда, когда его более молодые земляки обсуждали что-либо, сделал шаг вперед и, остановившись напротив фельдфебеля, сказал ему на немецком языке — тихо, но отчетливо и ясно. В наступившей тишине его слабый голос прозвучал так, что все слышали:

— Мы не пойдем дальше, оставьте нас тоже здесь. Чего вы хотите от нас?! — Не успел он закончить фразу, как фельдфебель дважды выстрелил в него в упор. Чех упал не сразу, несколько секунд он стоял перед фельдфебелем, молча качаясь, потом рухнул на землю.

Многие, в том числе и я, повернулись в сторону солдат, которые стояли совсем рядом. Однако они молчали. Было очевидно — сочувствия и защиты мы у них не найдем.

Фельдфебель немного отошел от убитого и крикнул:

— Последний раз приказываю — марш!

Кругом стояли наши конвоиры с автоматами, направленными на нас. Солдаты стояли молча. Я видел, как некоторые из них поворачивались и уходили к своим машинам.

Сидевшие в кустах не шевелились, вероятно, спрятались подальше, услышав защиту солдат.

Мы видели, как тронулась впереди стоящая повозка, за ней тронулись и мы.

Мы оставляли своих пятерых товарищей в лесу. Если они останутся живы, для них это означало свободу! Без пищи, больные, на вражеской земле — но сейчас они были свободны. А мы шли дальше, приближаясь неизвестно к чему! Первые два или три часа все молчали, опустив головы и стиснув зубы. Затем тот же Колесов нарушил молчание, начав комментировать случившееся. Не выдержав, я опять попросил его помолчать. Он послушно умолк.

Мы двигались по опушке, не углубляясь в лес. Внизу виднелось несколько деревень. По дорогам беспорядочно двигались немецкие войска.

Спустя часа три фельдфебель остановил нас. Он подозвал трех эсэсовцев и дал им какое-то распоряжение. Они, оставив ранцы на повозке, отправились вниз, по-ви-

 

- 262 -

димому, в деревню. Мы, воспользовавшись неожиданной остановкой, легли вокруг повозок, негромко переговариваясь.

Прошло, вероятно, не меньше двух часов, когда вернулись эсэсовцы. Отойдя в сторону с фельдфебелем, они начали что-то оживленно обсуждать. К ним подошли и все остальные, за исключением четырех эсэсовцев, которые нас охраняли. Можно было догадаться, что они опять — в который раз! — обсуждают, что делать дальше. Весь этот разговор проходил под аккомпанемент орудийной стрельбы, доносившейся до нас.

Наконец решив что-то, они скомандовали трогаться. Мы спустились вниз к деревне. Как обычно, на нас глядели жители, не делая никаких попыток к сближению. Войдя в деревню, мы, не останавливаясь, шли по ее узким улицам.

Уже почти на выходе из деревни, в совсем узкой улице, когда мы медленно шли вплотную мимо домов, в окне, почему-то открытом, появилась женская фигура. Высунувшись из окна до предела, она протянула ближайшему из запряженных в первую повозку большую булку хлеба. Тот, схватив ее, оглянулся на конвоира, однако он ничего не сказал, сделав вид, что не заметил. В этот момент наша повозка поравнялась с окном. Та же женщина опять появилась в окне — булка серого хлеба была протянута нам. Вася быстро схватил ее, не останавливаясь, мы успели разглядеть нашу неожиданную дарительницу: совсем молодая, с золотистыми волосами, на ее лице были написаны ужас и решимость, она смотрела на нас и конвой, сурово сжав губы. Наш конвоир что-то крикнул ей шутливо, она не приняла шутки, и мы услышали шум захлопнувшегося окна.

Вася с нашей с Колесовым помощью разделил булку, каждому из нас достался небольшой кусочек. Я ел небольшими порциями, наслаждаясь. Это был первый хлеб за последние восемь дней.

Наконец деревня была пройдена, мы не заметили, как фельдфебель, видимо, отставший зачем-то в деревне, быстро прошел мимо нас к первой повозке.

 

- 263 -

— Быстро, быстро!— закричал он, свирепо размахивая палкой. Он сказал что-то эсэсовцам, и те тоже стали подгонять нас.

Дорога шла вверх к небольшой роще, покрывавшей холм спереди, мы тащили телеги, напрягая последние силы. Я слышал, как Колесов бормотал:

— Когда же это кончится? Покончили бы с нами сразу. В этот момент фельдфебель с руганью обрушил палку ему на спину:

— Быстрей! Быстрей!

Колесов заскрежетал зубами. Повозки поднимались медленно, несмотря на крики эсэсовцев. Мы двигались напрямик по еле заметной дороге, усеянной камнями. Несколько раз эсэсовцы хватали автоматы и направляли их на нас, однако не стреляли.

Наконец мы добрались до опушки леса. Я шел, спотыкаясь, чувствуя, что еще немного — и я упаду, в голове все кружилось, темнело в глазах. Я почти не тянул повозку, переложив все на Васю, тем не менее силы кончались.

К счастью, послышалась команда «Стой!». Опять все повалились на землю. Была пасмурная погода, пошел дождь, мелкий, пронизывающий, он промочил нас насквозь, и все дрожали от холода. Эсэсовцы, одетые в непромокаемые плащ-палатки, чувствовали себя, по-видимому, неплохо. Единственное, что нам удалось сделать, — это подтащить повозки немного дальше, под защиту деревьев. Однако это не помогло, дождь продолжал моросить, все стало мрачно кругом.

Закашлявшись, я опять увидел кровь.

— Ну, плохо дело! — сказал я Колесову и Васе, сочувственно смотревшим на меня.

Земля стала мокрой, и лежать на ней было уже невозможно, пришлось стоять, закутавшись в одеяло и прислонясь к повозке. Эсэсовцы жевали бутерброды, нас кормить как будто не собирались. Все были в таком состоянии, что почти и не рассчитывали на это.

Эсэсовцы опять начали совещаться. Так же, как и прежде, они спорили друг с другом. На этот раз фельдфебель

 

- 264 -

вел себя не так решительно и больше слушал других. Я заметил, что больше всех горячился эсэсовец, который ночью разговаривал со мной. Он показывал на нас и что-то доказывал другим. Разговора мы не слышали, так как стояли в отдалении, и говорили они вполголоса. Потом несколько эсэсовцев с фельдфебелем ушли в лес.

Расстелив свои одеяла, мы прилегли прямо под дождем. Кругом все было мокро, но нам уже было безразлично. Вскоре мы услышали шум, и из леса появилась большая группа солдат. Их было, вероятно, человек 50. Мы заметили, что некоторые из них были без оружия, с ранцами за спиной. Увидев нас, они остановились. Некоторые из них стали расспрашивать наших конвоиров, те хмуро им что-то отвечали. Солдаты расположились недалеко от нас и начали что-то есть. Было, вероятно, уже часов пять вечера. Дождь прекратился, и мы лежали в ожидании. Куда же все-таки мы двинемся? Наше непонятное передвижение, похожее на метания из стороны в сторону, без определенной цели, теперь всем стало понятным.

— Когда же это кончится? — говорили наиболее экспансивные, другие молчали, пытаясь поудобнее устроиться.

Так прошло, вероятно, часа три, стало темнеть. Солдаты стали устраиваться на ночлег. Очевидно, и нам предстояла ночевка в лесу.

Уже совсем стемнело, когда мы услышали голос фельдфебеля. Он собрал почти всех своих эсэсовцев, и на этот раз мы слышали почти весь разговор. Трудно передать дословно то, что они обсуждали, однако можно было понять главное. Фельдфебель говорил:

— Дальше кружить нет смысла. Уйти отсюда мы не сможем. Кругом американцы. Многие немецкие части идут сдаваться без боя. Нет организации и команды. Нужно разделаться с этими, — он показал на нас, — и уходить, разделившись на группы.

Я слушал, затаив дыхание. Те, кто не спал и понимал разговор, тоже настороженно слушали. Всем было ясно, что сейчас, и на этот раз окончательно, решается наша судьба. Один из эсэсовцев сказал:

 

- 265 -

— Если мы их уничтожим, все станет известно. Эти, — он показал на солдат, лежащих и сидящих около небольших костров, — не будут молчать. Американцы скоро будут здесь и все узнают.

Фельдфебель ответил:

— Зароем.

Тут зашумели почти все:

— Невозможно, их много, не успеем, надо уходить! — Они показывали на солдат, видимо, боясь свидетелей.

Наконец фельдфебель принял какое-то решение. Он подошел к нам в сопровождении нескольких эсэсовцев.

— Встать! Построиться! — скомандовал он. Все встали около повозок. Кругом было темно. Небольшой костер, который развели эсэсовцы, чтобы вскипятить кофе, слабо освещал наши ряды. Эсэсовцы стояли в темноте. Фельдфебель обошел наши ряды и вызвал вперед молодого француза, который хорошо владел немецким языком и иногда служил переводчиком. Мы услышали голос фельдфебеля.

— Переведи им, — сказал он, показывая на нас. — Мы уходим. Вы останетесь здесь. Мы жалеем вас и не хотим расстреливать, хотя есть приказ. Оставайтесь и, когда мы уйдем, делайте, что хотите. Можете вернуться домой, если сумеете. Стойте на месте, пока мы совсем не уйдем. Если кто пошевелится, будем стрелять. Скоро здесь будут ваши друзья! — Фельдфебель замолчал и ждал, когда француз переведет сказанное. Тот стал говорить по-французски. Не дожидаясь, я стал шепотом переводить все это своим. Я слышал, как чехи и поляки шепотом делали то же амое.

Вдруг какое-то хриплое рыдание раздалось в рядах. Это плакал, судорожно трясясь, один из самых молодых поляков. На него молча смотрели остальные. Колесов стоял рядом со мной и что-то бормотал трясущимися губами.

Дальнейшее произошло так быстро, что мы не успели даже толком все понять и прочувствовать. Эсэсовцы подошли к повозкам и, оттащив их в сторону, начали разгружать их. Они запихивали в мешки и ранцы все, что, по-

 

- 266 -

видимому, им казалось ценным. Набив их до отказа, они стали прощаться друг с другом.

Несколько эсэсовцев продолжали стоять с автоматами около нас, видимо, не доверяя нам до последнего момента.

Один за другим эсэсовцы исчезали в темноте. Я видел, как некоторые срывали с себя эсэсовские знаки с воротников и рукавов. Наконец остались только те, кот стоял около нас. Получив свою долю с повозок и нагрузив по очереди ранцы, по одному, пятясь, они начали уходить в лес.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12483

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен