На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
II. Институт истории искусств ::: Зубов В.П. - Страдные годы России (Фрагмент) ::: Зубов Валентин Платонович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Зубов Валентин Платонович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Зубов В. П. Страдные годы России : Воспоминания о революции (1917-1925) / сост., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. Т. Д. Исмагуловой - М. : Индрик, 2004. - 320 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 90 -

II. Институт истории искусств

 

Все началось с пьяного дела, в котором пишущий эти строки не участвовал. В один из последних годов прошлого столетия в Лейпцигском университете слушал лекции по истории искусства и другим наукам Михаил Николаевич Семенов, племянник известного географа Петра Петровича Семенова-Тянь-Шанского. Отец его был профессором гидрологии и на своей гидрологии разорился. Скончавшись, он оставил наследство в таком состоянии, что Петр Петрович, бывший опекуном его сына, счел разумным от наследства отказаться, так как долгов было больше наличности.

Михаил Николаевич с крайне ограниченными средствами оказался в Лейпциге, побывав до этого не то в Петербургском, не то в Московском университете на естественном факультете, что уже на одном из первых экзаменов кончилось неудачей. Спутался он в Лейпциге с какой-то русской студенткой, и случилось так, что оба они несколько дней почти ничего не ели. Голод не тетка — и они решились на отчаянное средство: пошли в один из лучших ресторанов, наелись, напились, а потом сидели, пока ресторан стал пустеть, и обсуждали, что же теперь будет, пожалуй, бить станут.

За столиком рядом сидел длинноволосый юноша. Скромно и застенчиво он обратился к ним по-русски, не может ли он их вызволить; у него не совсем в порядке печень, и он скопил немного денег, чтобы ехать лечиться в Карлсбад. «Ах, милый человек, сам Бог вас нам послал!» — вскрикнул Семенов, обнимая юношу. После этого началось многодневное пьянство, подробности которого, как непечатные, к сожалению, приходится опустить.

Конечно, карлсбадские сбережения юноши испарились, леченья не последовало, но зато он, работавший в меховом деле, был перетащен в университет и стал историком искусства. А был он Трифоном Георгиевичем Трапезниковым63, тоже сыном разорившегося отца, но племянником известного крупного московского меховщика Сорокоумовского, кажется того, что на свечке жег в присутствии жены сторублевые бумажки, чтобы отучить ее

 


63 Трапезников Трифон Георгиевич для завершения образования в 1900 г. уехал в Германию. Окончив Гейдельбергский университет (у Г. Тоде) по специальности истории искусства и получив степень «доктора философии и свободных искусств», провел еще несколько лет за границей, занимаясь в университетах Лейпцигском и Берлинском, изучая музеи и памятники искусства в Италии, Германии, Франции, Бельгии. В 1909 г. защитил докторскую диссертацию «Die Portratdarstellungen der Mediceer des XV Jahrhunderts». После объявления войны из Швейцарии переехал в Лон дон, чтобы возвратиться в Россию для зачисления в армию. На военную службу принят не был, занял место помощника храните ля отдела изящных искусств Румянцевского музея. Он вел работу по отбору, систематизации и инвентаризации западных гравюр старого состава и создал схему регистрации новых поступлений. Он также занимался охраной старинных усадеб (в Отделе по делам музеев и охране памятников искусства), связанных с памятью Льва Толстого, Аксакова, Баратынского, Тютчева и др.

Участвовал в антропософских кружках. По некоторым сведениям, принял в число антропософов знаменитого актера Михаила Чехова. «Первой книгой Штейнера, которую прочитал Чехов, была книга «Как достигнуть познания сверхчувственных миров» (Москва, 1918, перевод Т. Г. Трапезникова)» (Бюклинг Л. Михаил Чехов в западном театре и кино. СПб., 2000. С. 461). В мае 1923 г. поехал в заграничную командировку для изучения областных, бытовых, мемориальных и графических музеев, после сильного переутомления почувствовал приступы сердечной болезни. Вернувшись в Москву осенью 1923 г., Трапезников продолжил работу в качестве хранителя Отдела гравюр Музея изящных искусств и члена его Правления. Осенью 1924 г. он отправился для лечения в Германию, где через год умер. Т. Г. Трапезникову посвящено стихотворение М. А. Волошина «Два демона», написанное в 1915 г. Его первая строфа заканчивается так: «Я друг свобод. Создатель педагогик. / Я — инженер, теолог, физик, логик. / Я призрак истин сплавил в стройный бред. // Я в соке конопли. Я в зернах мака. / Я тот, кто кинул шарики планет / В огромную рулетку Зодиака».

- 91 -

от скупости. Этот дядя послал Трапезникова в Лейпциг для изучения мехового дела. Известно, что русские меха посылались в сыром виде для обработки в Германию, а затем возвращались в Россию. Главным центром этого дела был Лейпциг и там улица Plock. Вот на этом-то Plock'e и подвизался Трапезников. Под длинными волосами была совершенно незаметна необычайная форма его головы, — она отпечатлевалась на аппарате шляпного магазина при примерке. До пяти лет он ничего не говорил и только хлопал глазами, линии на его руках были как желтые веревочки, словом, уже физически — существо незаурядное, психически, как увидим, тоже.

До института истории искусств еще далеко, мы к нему будем приближаться постепенно. На двадцатом году жизни (в 1904 г.) я сдал экзамен на аттестат зрелости64: лучше поздно, чем никогда. В гимназию я никогда не ходил, хотя и числился учеником 2-й Спб. гимназии, что на Казанской улице65. Учился дома и каждую весну сдавал переходные экзамены. К молодому оболтусу ходила целая орава учителей, и мне было, конечно, труднее, чем школьникам: во-первых, знать урок надо было всегда, во-вторых, и подбор учителей был высокого калибра. Тем не менее я глубоко благодарен матери за эту систему. И моей сибаритской натуре было приятнее не бегать ежедневно в школу по морозу, и толку было больше. Только вот математику лучшим учителям так и не удалось втемяшить в мою башку.

Осенью 1904 года я поступил в Петербургский университет на филологический факультет. Мой молодой энтузиазм на первой же лекции получил холодный душ. Профессор Шляпкин просто не явился на лекцию, и мы его зря прождали два часа. Вскоре начались студенческие забастовки, актовый зал превратился в арену для политических митингов, некоторых правых профессоров пытались оскорблять действием, например Александра Ивановича Введенского66. Я на это смотрел до осени 1905 года67, когда в один прекрасный вечер мне позвонил по телефону мой товарищ Володя Олив и сказал, что он через несколько дней едет в Гейдельбергский университет. Не долго думая, я ответил: «Ну, и я поеду». Нас для начала собралось четверо: Влад[имир] Сергеевич] Олив, Мих[аил] Михайлович] Охотников, Серг[ей] Львов[ич] Бертенсон68, сын лейб-медика, и я; позже прибавились другие. О немецких университетах и их жизни мы имели весьма малое понятие и первый семестр вели себя, как дикари. Я намеревался изучать историю. Приехав, взял расписание лекций и с удивлением увидел, что ординарный

 


64 В аттестате «Графу Зубову Валентину», выданном «Санкт-Петербургского учебного округа от 2-й Санкт-Петербургской гимназии» отмечено, что обучался он «8 лет» и «пробыл 1 год в VIII классе», то есть поздно начал учиться, с 12 лет. Все «испытания» (по 8 предметам) он выдержал на «пять», а в итоговых отметках у него только две «четверки»: по физике и географии (см.: Дело Императорского Санкт-Петербургского университета студента графа Валентина Платоновича Зубова // ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 42 701. Л. 7 об.).

65 В аттестате отмечено: «с разрешения г. Министра Народного Просвещения не посещал классов» // Там же. Сейчас в здании бывшей «2-й Спб. гимназии, что на Казанской улице» снова помещается Санкт-Петербургская классическая гимназия.

66 Введенский Александр Иванович в 1904 г. читал в Императорском Санкт-Петербургском университете на 1-м курсе историко-филологического факультета лекции (специальный курс) «Введение в философию».

67 Судя по документам, граф Валентин Платонович Зубов за год успел прослушать значительное число университетских курсов. Стоит отметить, что некоторых из преподавателей он позже пригласил для чтения лекций в свой Институт истории искусств, в том числе профессора Дмитрия Власьевича Айналова (читал первокурсникам «Историю древ нерусского искусства» и «Античную живопись»), Михаила Ивановича Ростовцева (читал «Введение в археологию») и некоторых других (см.: Дело Императорского Санкт-Петербургского университета студента графа Валентина Платоновича Зубова // ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 42 701. Л. 37).

68 В мемуарах, опубликованных в 1957 г., он несколько иначе излагал историю путешествия четверых студентов в немецкие университеты. После картины революционных беспорядков в российской столице Бертенсон писал:

«Однажды, в разгар всего этого хаоса, отец мой, совершенно неожиданно для меня, заявил, что он решил отправить меня учиться в Германию, в Гейдельбергский университет. Это меня страшно обрадовало: я получал возможность не только продолжать университетские занятия, о которых в то время на родине нечего было и думать, но значительно расширить круг моих научных и художественных запросов. Кроме того, передо мною открывалась перспектива поездки за границу, где я еще никогда не бывал. Для полноты удовольствия я стал уговаривать моих ближайших друзей Охотникова и Олива, которые в это время тоже уже были студентами Университета, разделить со мною Гейдельбергскую эпопею. Оба они с радостью ухватились за эту мысль, но надо было получить согласие их родителей. Отца Олива, строгого и строптивого генерала, как ни странно, мне удалось уговорить очень легко. Он почему-то ко мне благоволил и быстро согласился с моими доводами в пользу поездки. У Охотникова все дела решала мать, находившаяся тогда в имении. Подробная телеграмма, посланная ей моим отцом, в авторитет которого она очень верила, быстро решила все дело, и согласие ее было получено без малейших затруднений. Как только о нашем плане узнал другой наш товарищ гр. В. П. Зубов, учившийся вместе со мною на историко-филологическом факультете, то и он заявил о желании ехать вместе с нами. Все устраивалось как нельзя лучше и приятно волновало предстоящим будущим.

Начались сборы. Сперва послана была телеграмма ректору Гейдельбергского университета о зачислении Зубова и меня на философский факультет, отвечавший нашему филологическому, а Олива и Охотникова на юридический [...]

Среди выбранных мною курсов наиболее живым и интересным оказался курс по истории искусств, читавшийся профессором Генри Тодэ. В тот семестр, на который попал я, Тодэ читал о жизни и творениях Рафаэля. Эрудиция его и красноречие были блестящи и увлекали слушателей. Даже внешний его вид и личное обаяние гармонировали с тем научным предметом, которым он занимался. Он был женат на дочери пианиста Бюлова и его жены Козимы, ставшей потом женой Вагнера, и его дом славился в Гейдельберге, как культурный центр. Имя его было связано с Айсайдорой Дункан. Он был тем смелым профессором, который решился пропагандировать танцы Дункан, как явление большого художественного значения, и когда Айсайдора впервые появилась перед гейдельбергской публикой, то ее танцам предшествовала лекция Тодэ. Другим блестящим лектором был профессор философии Виндельбандт, курс истории философии которого был нам, русским студентам, известен в переводе под редакцией нашего Петербургского профессора Введенского. Лекции его, красиво изложенные, отличались необыкновенной ясностью научного мышления [...]

Лекциям и учебной работе я посвящал утренние и дневные часы, вечерами занимаясь очень редко. Зубов предложил мне организовать совместные занятия дома по изучению истории искусства, которое он довольно хорошо знал, и мы регулярно собирались вместе, обсуждая интересовавшие нас вопросы и сообща прочитывая нужные книги и статьи. Большим стимулом для этого являлись лекции профессора Тодэ [...]

Тем временем в России политические страсти улеглись. Высшие учебные заведения получили автономию с выборными ректорами и директорами, и академическая жизнь стала входить в норму. Можно было свободно продолжать образование в Петербурге, и потому мои родители написали мне, чтобы, по окончании летнего семестра, я возвращался домой. Моему примеру решили последовать и мои друзья, за исключением Трапезникова, который ждал защиты своей диссертации на степень доктора истории...» (см.: Вертенсон С. Л. Вокруг искусства. Холливуд, 1957. С. 74, 78, 80, 93).

Документы С. Л. Бертенсона (1898-1922), названного почему-то «библиографом», находятся в архиве Пушкинского Дома (ИРЛИ. Ф. 468 (С. Л. Бертенсон). 136 ед. хр.).

- 92 -

профессор, а не какой-нибудь там приват-доцент, читает историю искусства. Никогда не представлял я себе, что это серьезная наука, как и другие. Я, правда, читал несколько книжек по искусству, бывал в музеях, но никогда не предполагал, что это «всерьез». Набрал я себе, следуя русским представлениям о многопредметной университетской программе, целых одиннадцать курсов. Тут была и философия, которую читал знаменитый Виндельбанд (еще более знаменитый Куно Фишер был еще жив, но по старости не читал), была и история, и французская и немецкая литература, и индология и еще кое-что, а что именно, не припомню, и, наконец, история искусства. Ее читал Henry Thode, как оказалось — знаменитость69. Я слушал, смотрел проекции (он в этот семестр читал раннее немецкое искусство), хлопал ушами и понимал, что невежество мое безгранично.

На лекциях Тоде и Виндельбанда я встретился с Трифоном Георгиевичем Трапезниковым, успевшим к тому времени из Лейпцига перекочевать в Гейдельберг. Ну, конечно, как русский, хотя и москвич, он был принят в нашу теплую компанию70. Ему было уже 27 лет; человек он был немного другого стиля, чем мы, «белоподкладочники»71: мистик, философ, культурнее и образованнее нас, и с тем особенным отпечатком, который дает бедность. Я с ним сблизился больше других, и его влиянию я обязан, что остановился на истории искусства, как на своем главном предмете. Весной 1906 года мы с ним поехали в Италию, на которую я стал смотреть несколько иными глазами, чем раньше, когда бывал там туристом.

Больше всего времени мы провели во Флоренции. Трапезников тогда писал докторскую диссертацию о портретах семьи Медичи, кончая Лаврентием Великолепным72, и, благодаря ему, я погрузился в XV век. Во Флоренции был, и сейчас еще есть, немецкий институт истории искусств, состоящий главным образом из богатой библиотеки по итальянскому искусству, в которой могли работать ученые и студенты и где спорадически устраивались доклады. Директором тогда был весьма застенчивый старичок профессор Брокгауз. Когда к нему приходил немецкий студент, — они тоже часто застенчивы, — оба смотрели друг на друга, как фаянсовые собаки, и молчали.

По поводу этого института Трапезников рассказал мне о мысли Семенова, что хорошо бы в России создать нечто подобное. Это засело в моей голове. Прошло два года; я успел покинуть Гейдельберг, где пробыл всего два семестра: преподавание Тоде меня не удовлетворяло. Я перекочевал в Берлинский уни-

 


69 Автор многих работ по искусству Итальянского Возрождения, в том числе: «Предметы античности на гравюрах» (1881); «Франциск Ассизский и раннее искусство эпохи Возрождения в Италии» (1885, 2-е издание 1926, 3-е 1934); «Джотто», «Тинторетто», «Корреджо» (все 1895); «Мантенья» (1897); «Лютер и немецкая культура» (1915, 2-е — 1934); труд в 6 томах «Микельанджело и поздний Ренессанс» (1-е издание 1902-1913; 2-е 1912-1920) и др.

Ф. Степун писал о нем в своих мемуарах: «Знаменитый Генрих Тоде, женатый на падчерице Вагнера и внучке Листа, встретил меня в своем роскошном кабинете более чем любезно. Защитник «национальности и почвенности», в искусстве больше всего ценил свою международную известность и был потому особенно любезен с иностранцами.

По своей внешности, манерам и, главное, по стилю своего очарования Тоде показался мне, привыкшему представлять себе профессора скромно одетым, бородатым интеллигентом, человеком совсем не профессорской среды. В Москве этого элегантного, всегда изысканно одетого человека с бритым, мягко освещенным грустными глазами лицом каждый принял бы скорее за актера, чем за ученого. Особенно живописно выглядел Тоде в берете и таларе на торжественных университетских актах.

Кроме специальных курсов по истории искусств, он ежегодно читал в переполненном актовом зале цикл общедоступных лекций, на которые, как на концерты Никита, собирался не только весь город, но приезжали даже слушатели из соседних городов.

Прекрасные бледные руки лектора часто молитвенно складывались ладонь к ладони. Длинные пальцы касались губ. Как все романтики, Тоде много и хорошо говорил о несказуемом и несказанном, о тайне молчания. По окончании лекции аудитория благодарила любимого лектора бурным топотом сотен ног» (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 1994. С. 78-79).

70 Среди русских студентов Гейдельбергского университета было несколько сообществ. Приехавший сюда годом ранее Зубова Федор Августович Степун выделял группу «русского партийного студенчества», «центром» которого «была знаменитая гейдельбергская читальня», группу «интеллигентно-академических» студентов, куда входил Трапезников и он сам, а также «шумно веселившуюся» «теплую компанию дворянско-сановной молодежи», где, очевидно, был и граф Валентин Платонович Зубов.

Степун вспоминал: «С читалкой эта компания, конечно, не общалась, но и с нами, интеллигентами-академиками, сближалась с осторожностью и с большим выбором. Постоянно видался с блестящими молодыми людьми лишь мой приятель, недавно умерший за границей Трифон Георгиевич Трапезников, талантливый историк искусств, нервный, тонкий, всегда изысканно одетый человек, с подлинно аристократической, несмотря на купеческое происхождение, внешностью. За эту внешность известный читалкинский остряк Борис Эммануил при каждой встрече неизменно называл его Трифон-Трапезников. Трифон Георгиевич считал Эммануила наглецом, но втайне радовался его остроте.

Политикой эта компания, конечно, не занималась. Интеллигентского интереса к нелегальной России и подпольной литературе не проявляла, словно не против нее оттачивались в читалке революционные «топоры». Веселилась же она не только шумно, но и с вывертом, с теми причудами, которые никогда не могли бы прийти в голову студентам-корпорантам. Идея вынести мертвецки пьяного, почти раздетого товарища в два часа ночи на улицу и двинуться похоронной процессией к вокзалу с ведром холодной воды для воскрешения обмершего была столь чудовищным превышением таких традиционных в Германии студенческих шуток, как кошачьи концерты под окнами спящих бюргеров, тушение фонарей, влезание на памятники, что совершенно сбила с толку уютных гейдельбергских шуцманов, решивших поначалу, что тут не веселье, а чуть ли не убийство. Кончилось, впрочем, все благополучно, хотя проделка и обошлась довольно дорого; дороже всех Трапезникову, который ни с того ни с сего взял на вокзале билет и уехал без шляпы и денег в Париж — проверять все время мерещившиеся ему во время процессии «мистические треугольники» на нескольких любимых картинах Лувра» (Там же. С. 88, 92-93).

71 «Белоподкладочники» — студенты-щеголи, преимущественно аристократы, презрительно относившиеся к демократическому студенчеству и революционному движению. Название дано по белой шелковой подкладке богатого студенческого мундира.

72 Медичи (Medici) — флорентийский род, игравший важную роль в средневековой Италии. Медичи основали торгово-банковскую компанию, одну из крупнейших в XV в. в Европе; в 1434-1737 гг. (с перерывами в 1494-1512, 1527-1530) правили Флоренцией. Главные представители: Козимо Старший Медичи (1389-1464), правил с 1434 г.; Лоренцо Великолепный Медичи (см. аннотированный именной указатель), правил с 1469 г. К роду Медичи принадлежала французская королева Екатерина Медичи (1519-1589). Трапезников защитил диссертацию «Die Portrotdarstellungen der Mediceer des XV Jahrhunderts» [Портреты Медичи XV века] у Г. Тоде в 1909 г., она была опубликована в том же году в Страсбурге (Strassburg: J.H.Ed. Hutj. & Mundel, 1909) (Архив Эрмитажа. Ф. 1. On. 5. № 40. Л. 15).

- 93 -

верситет, где в то время историю искусства читал швейцарец Heinrich Wolfflin, ученый совсем другого стиля, чем Тоде. Если тот был слишком легковесен, то тут я скоро понял, что для этого уровня я еще далеко не подготовлен. После двух семестров я на летний семестр 1908 года перебрался в Лейпциг в надежде найти там то, чего мне недоставало, т. е. фактических знаний. Там преподавал профессор August Schmarsow. Увы! — я и в нем не нашел того, что мне было нужно; это был патологический тип, страдавший манией преследования и, хотя бывший в ранние годы хорошим ученым, как преподаватель никудышный. Зато по археологии я обрел прекрасного учителя в лице профессора Studnicka. В Лейпциге я пробыл всего один семестр.

Этим летом наездом из Лейпцига я посетил Трапезникова, — он все еще был в Гейдельберге, — и тут впервые встретился с Семеновым, который случайно находился здесь. Со времен лейпцигских похождений он успел остепениться, женился на Анне Александровне Поляковой, сестре Сергея Александровича, редактора журнала «Весы» и владельца издательства «Скорпион», объединившего вокруг себя все, что тогда было в Москве передового в литературе и искусстве. (Это настолько известно, что не требует пояснений с моей стороны.) Семенов к этому времени выпустил перевод сочинений Пшибышевского73 и все собирался писать что-то свое и так до старости и не написал, кроме воспоминаний, часть которых пропала, а часть печаталась в «Русской мысли», а затем вышла в Риме, в 1950 году, на итальянском языке под заглавием «Вассо е Sirene». Среди пропавших частей были воспоминания о Дягилеве, с которым он одно время работал.

В Гейдельберге в то время он находился с супругой и тремя малолетними дочками. Мы разговорились о его мысли создать в России институт по образцу флорентийского, и я предложил ему сделать это когда-нибудь вместе. Это было часом духовного рождения Института, но до практического осуществления должно было пройти еще немало времени: у меня тогда были другие заботы.

Зиму 1908-1909 года я провел во Флоренции, где писал свою первую докторскую диссертацию, из которой ничего не вышло, о фресках Вазари в Палаццо Веккьо74, а к весне отправился в университет в Халле, где, наконец, нашел настоящего своего учителя профессора Адольфа Goldschmidt'a, у которого я впоследствии, в 1913 году, и сдал докторский экзамен, но уже в Берлине, куда его перевели и куда я за ним последовал.

Еще раньше мы с Семеновым и Трапезниковым стали подготовлять Институт. Делалось это так: я ассигновал некую сумму

 


73 Издательство «Скорпион» выпустило в 1904—1906 гг. собрание сочинений Пшибышевского в пяти томах. М. Н. Семенов перевел для него «Homo sapiens» (т. 1), «Pro domo mea», «De profundis», «У моря» (т. 2), «Заупокойная месса» (т. 4).

74 В мемуарах граф В. П. Зубов назвал только эту, свою первую незаконченную работу, а защищенную в 1913 году диссертацию по творчеству К. И. Росси не упомянул. Это послужило причиной ошибки — в некоторых источниках эта диссертация о Вазари называется завершенной искусствоведческой работой графа В. П. Зубова. Ср.: «Во время длительного пребывания во Флоренции для изучения итальянского искусства он собрал материалы для своей диссертации на степень доктора о фресках Вазари и защитил ее в Берлинском университете» (Ковалевский П. Памяти ушедших. Граф В. П. Зубов // Русская мысль. 1969. 20 ноября. № 2765. Четверг. С. 11).

- 94 -

на составление библиотеки; мы с Семеновым засели в Берлине, а Трапезникова посадили в Лейпциге, как в самом крупном центре книжной торговли. Семенов, причастный к издательству «Скорпион», везде имел книгопродавческую скидку. Мы вошли в сношения с большими немецкими книжными фирмами, просматривали антикварные каталоги и закупали, закупали, закупали. Кроме того, я в Берлине купил диапозитивы для проекций, заказал два проекционных фонаря, а в Страсбурге новейшую модель библиотечных полок. Все это было сделано в течение лета 1910 года и ящики отправлены в Петербург.

При составлении библиотеки нами руководили следующие соображения. В Петербурге литература по истории искусства была сосредоточена, во-первых, в «Музее древностей» университета (гордое и устаревшее название), в котором наш крупный византолог Дмитрий Власьевич Айналов75 читал без помощи проекционного фонаря, показывая изображения из книжек сидевшим вокруг стола студентам. Старые издания, в особенности по византологии, были хорошо представлены, новейших же книг по западноевропейскому искусству почти не было. Во-вторых, существовала библиотека Эрмитажа, но она была доступна только хранителям, да и там не было систематического пополнения текущими изданиями; наконец — Публичная библиотека, где новые приобретения по этой части были более или менее случайными. Поэтому главное внимание мы направили на новые труды по западному искусству; в дальнейшем наша библиотека еженедельно пополнялась всем выходившим за границей. Приобретены были полные комплекты всех крупных журналов, немецких, французских, итальянских и английских. Для начала, осенью 1910 года, было более трех тысяч томов; когда я в 1925 году покидал Россию, их было свыше пятидесяти тысяч.

Несмотря на мои просьбы, Трапезников в Петербург не поехал. Я имел несчастье свести его с Рудольфом Штейнером76, тогда теософом, впоследствии антропософом, которым я короткое время увлекался. Я-то скоро его покинул, а бедный Трапезников у него застрял, отправился с ним в Швейцарию, в Дорнах, где строился антропософский храм, и, кажется, почувствовал себя пророком. Словом, свихнулся человек77. Когда, после октябрьской революции, Штейнер, не разобрав, в чем дело, сначала приветствовал большевиков, Трапезников приехал в Москву и стал помощником Наталии Ивановны Троцкой, заведовавшей музейным отделом. Скоро, однако, Штейнер одумался и объявил большевиков исчадьем ада, но для Трапезникова было уже поздно.

 


75 Дмитрий Власьевич Айналов — действительный член Разряда истории изобразительных искусств РИИИ, читал курсы «Древнерусское искусство» (1915-1916), «Русское искусство московского периода» (1917-1918 и 1918-1919), «Византийская живопись XIV и XV веков» (1921-1922), «Начало Возрождения в Италии» (1922-1923)и пр.

76 Рудольф Штейнер, сын служащего южноавстрийской железной дороги. Учился в Вене, изучал естественные науки и математику в Высшей технической школе, одновременно обратился к историко-литературным занятиям и философии — изучал Гёте, издал естественнонаучные сочинения Гёте с введением и комментарием. В Веймаре с 1890 по 1897 г. написал «Философию свободы» (1894), где изложил теорию познания духовного мира путем непосредственной интуиции. С 1897 по 1900 г. жил в Берлине, редактировал «Журнал литературы», «Миро- и жизневоззрения в девятнадцатом столетии», где обосновал теорию интуиции, ищущей духовного опыта аналогично опыту внешних чувств. Теорию он развил дальше в работах «Мистика на заре духовной жизни Нового времени» (1901), «Христианство как мистический факт» (1902), «Теософия» (1904), «Очерк тайноведения» (1909), а также в других.

В 1902 г. работы Штейнера были одобрены руководством Теософского общества (центр в Адьяре) и Штейнер присоединился к нему. Он читал лекции и публиковался в журнале «Светоносец и Гнозис». Но самостоятельность его направления привела к скорому исключению Штейнера и его приверженцев и созданию ими самостоятельного Антропософского общества.

В 1913-1922 гг. Штейнер руководил строительством здания Гетеанума в Дорнахе (Швейцария). Здание было уничтожено пожаром 31 декабря 1922 г. В Рождество 1923/1924 г. Штейнер основал уже сам Всеобщее антропософское общество с центром в Дорнахе и стал его председателем.

В январе 1924 г. он смертельно заболел, но продолжал лекции и практические курсы по разным специальностям в рамках Всеобщего антропософского общества. 30 марта 1925 г. он скончался в Дорнахе.

Трактовку В. П. Зубовым взглядов Штейнера на революцию в России (в журнальной публикации первой главы воспоминаний) подвергла критике первая жена Андрея Белого А. Тургенева (см.: Тургенева А. По поводу «Института истории искусств» // Мосты. 1966. № 12. С. 358-362).

77 Храм строился в годы Первой мировой войны в Швейцарии, в Дорнахе, по проекту основателя антропософии Рудольфа Штейнера и носил название «Гетеанум». В строительстве принимали участие ученики Штейнера; в том числе из России А. Белый, М. Волошин и др.

- 95 -

Я видел его в последний раз в Москве в 1922 году. У него была тяжелая сердечная болезнь; он получил разрешение на заграничную поездку для леченья и там скончался около 1925 года.

Семенов, который годами жил в Италии, приехал в Петербург, и мы с ним начали устроение библиотеки, но скоро тоска по Италии и петербургский климат заставили его меня покинуть, — я остался один с едва разобранными ящиками книг. Он навсегда остался в своем прекрасном далеке, поселился в Позитано на Салернском заливе и скончался в неаполитанской больнице в 1952 году.

Вставал вопрос, где быть Институту. Сначала я предполагал нанять для него помещение, но то, что я находил, меня не удовлетворяло. Наконец моя мать посоветовала мне занять нижний этаж нашего семейного дома на Исаакиевской площади, против самых западных дверей собора. К помещениям, отданным мною под Институт, примыкали мои личные апартаменты, которые с его ростом постепенно стали сокращаться. Большая аудитория вмещала около ста слушателей, к ней с одной стороны примыкали читальный зал и книгохранилища, с другой мой кабинет. Помощниками мне в организации библиотеки были библиотекарша Екатерина Гвидовна Пенгу78 и приходивший из любви к делу милейший Валерьян Адольфович Чудовский, один из хранителей Публичной библиотеки, литературный критик и сотрудник журнала «Аполлон», а также Николай Эрнестович Радлов79.

Не буду говорить об идиотских бюрократических трудностях, которые мне пришлось преодолеть, пока удалось оформить юридическое существование Института. Совался я в три министерства: Просвещения, казалось бы, в первую очередь компетентное, Двора — как владельца главных художественных хранилищ и Академии художеств, и Внутренних дел в лице градоначальства. Одно перебрасывало меня к другому, никто не желал принимать ответственности, которой по существу не было: я ничего не просил кроме официального штемпеля, ни денег, ни чинов. Под конец подумывал, не обратиться ли в Государственное коннозаводство.

Как сказано, Институт был задуман по примеру флорентийского, то есть библиотека для пользования на месте и время от времени отдельные доклады. Но силой вещей выросло нечто (•овеем другое. Полтора года ушло на каталогизацию и установку всей библиотеки. Наконец 2 марта (по старому стилю) 1912 года я мог открыть Институт небольшим торжеством80. Начало было сравнительно скромным, но разбег был взят, и рост оказался

 


78 Брак Пенгу и Зубова был коротким (они поженились 29.11.1917, а развелись в октябре 1918). Их сын, Иван (родился 24 августа 1918), музыкант, сейчас живет в Штутгарте.

79 Николай Эрнестович Радлов — брат С. Э. Радлова. Сотрудник Института, где читал курсы лекций и вел семинары по истории живописи конца XIX в. Близкий друг Зубова. В начале 1920-х гг. жил с семьей во флигеле Института. Несколько писем от графа В. П. Зубова сохранились в его архиве (см.: РГАЛИ. Ф. 2786. Оп. 1. № 49).

80 Сообщения об открытии Института появились во многих газетах и журналах. Вот что сообщал журнал «Старые годы» (1912. Март. С. 54):

«Институт истории искусств.

В Петербурге гр. В. П. Зубовым учрежден и устроен в собственном доме, на Исаакиевской площади, институт истории искусств, открывшийся 2 марта. Цель его — дать возможность всем серьезно заинтересованным заниматься историей искусства, пока главным образом западного, как наукой самодовлеющей, а не вспомогательной. Предполагаются лекции, доклады, совместные работы. В библиотеке, которая будет беспрерывно пополняться, учредителем уже собрано около 6.000 томов и получается 60 специальных периодических изданий на разных языках. Совершенно новое у нас предприятие прекрасно по замыслу и должно сильно облегчить работу специалистам...»

- 96 -

сильнее, чем я предполагал и даже чем я желал. Этому были причиной надвигавшиеся политические события.

Первые месяцы библиотека, открытая с утра до вечера, пустовала. Друзья и коллеги просили книги на дом, что совершенно не соответствовало моим намерениям, но в те дни другой публики не было. Я осознал то, что раньше лишь подозревал: только путем систематических курсов, а не случайными докладами, можно было внести жизнь в новое учреждение. И я решил их организовать. Они представлялись мне в виде свободных курсов, без всякого принуждения, без экзаменов и дипломов; и они должны были быть бесплатными. Мне удалось собрать лучшие силы, которыми располагал Петербург. Несколько друзей приняли участие безвозмездно, остальные лекторы оплачивались мною. Я хотел дать пример бесплатного образования, которое считал обязанностью государства. Это позже было принято советским правительством, но впоследствии оставлено. Не знаю, как там дело обстоит сейчас.

В январе 1913 года мы начали с довольно полной программой. Успех и наплыв превзошли все наши ожидания. Желая составить себе представление об интеллектуальном уровне будущих слушателей, я принимал для короткой беседы всех, желавших записаться. Рядом со студентами и пожилыми людьми, проявлявшими действительный интерес и желание к приобретению серьезных знаний, являлись люди общества, главным образом дамочки, искавшие сенсаций и желавшие видеть на кафедре моего покойного друга барона Николая Николаевича Врангеля и меня. Сразу стало большой модой посещать «Зубовский институт». Мне пришлось на дни вперед выдавать порядковые номера на мои приемные часы. Я отклонял лиц, казавшихся мне совершенно непригодными, чувствуя, что следовало отстранить много большее число, чтобы освободить места для тех, которые этого больше заслуживали, но не хватало энергии. Приняв 300 слушателей, мне пришлось закрыть запись за отсутствием мест.

Чувствую долгом вспомнить здесь друзей, сплотившихся вокруг меня в этот первый год. Их всех уже нет. Вижу умную голову старого сатира, большого знатока и собирателя Павла Викторовича Деларова81, к моему большому горю унесенного болезнью после трех необычайного блеска лекций о голландской живописи. Это был человек, которого можно назвать русским Раблэ XIX века, с той разницей, что он не оставил ни одной печатной строки82. Беседа его искрилась остроумием, подчас едким, подчас скабрезным, помять его была необычайной, знал

 


81 Колоритное описание личности Деларова оставил А. Н. Бенуа: «Однажды... во время одного моего посещения Эрмитажа на меня сильное впечатление произвел господин, который, стоя в «Галерее истории живописи», перед мольбертами с новыми приобретениями музея, громко и с необыкновенной авторитетностью подвергал их немилосердной критике. Самая наружность этого господина обращала на себя особенное внимание. Это был невысокого роста, коренастого сложения человек с густой рыжей бородой и рыжим же клочком волос среди высокого лба, что придавало ему сходство с античным сатиром. При этом острые, очень злые голубовато-зеленые глаза и яркий румянец на щеках. Поразило меня и то, как он был одет. Увидеть человека среди дня во фраке... под мышкой у рыжего господина топырился огромный, туго набитый портфель. Вел он себя вызывающе дерзко... Он — обладатель большого собрания картин, а к администрации Эрмитажа издавна питает лютую ненависть... Деларов с неистовым жаром с кем-то спорил, сыпал цитатами на всяких языках, иногда разражался дико-язвительным смехом. Во всяком случае он еще более меня тогда заинтересовал, и я был в восторге... Поразила меня и коллекция Деларова, о которой я столько слышал. По количеству картин это был настоящий музей, но, боже мой в каком неприглядном порядке все это было размещено! И какая это была мешанина школ, эпох и достоинств... хозяин... сам пил втрое больше гостей... стал совершенно невоздержан на язык, стал рассказывать в очень откровенных формах анекдоты и ругать не совсем цензурными словами своих врагов...» (Венуа А. Мои воспоминания. М., 1990. Т. 2. С. 320-323).

82 Слова В. Зубова не совсем точны. В некрологе Деларова, подписанном БНВ [Барон Николай Врангель], опубликованном в журнале «Старые годы» (1913. Март. С. 62), сказано: «Литературная деятельность Деларова сводится, сравнительно, к немногому. Отметим его статью к юбилею К. Брюллова (Искусство и художественная промышленность) и книгу об Императорском Эрмитаже (изд. Вольфа). В последнее время покойный выступил в качестве лектора в Институте истории искусств гр. В. П. Зубова, и его занимательные и блестящие беседы о нидерландской живописи привлекали полную аудиторию Института».

Кроме отмеченных Врангелем статьи (Деларов П. В. О Карле Брюллове и его значении в истории живописи. Программа сообщения на юбилейном торжестве в академии Художеств 12 декабря 1899 года. СПб., 1899. — 7 с.; То же // Искусство и художественная промышленность. 1899. № 15) и книги (Деларов П. В. Картинная галерея Императорского Эрмитажа. СПб., тип. М. О. Вольфа, 1902. — 182 с.) Деларов опубликовал еще пять книг по юриспруденции, в том числе «Очерки по энциклопедии права» (Т. 1. СПб., 1878. — 548 с.) и «Очерк истории личности в древнеримском гражданском праве. Историко-юридический опыт П. Деларова» (СПб., 1895. — 156 с.).

Вышли также 2 каталога выставок коллекций Деларова (оба в 1914 г.): «Выставка картин и рисунков русских художников из собрания П. В. Деларова» и «Выставка акварели, рисунка и этюда русской и иностранной школ коллекции П. В. Деларова». Подробнее о Деларове см.: Исмагулова Т.Д. П. В. Деларов — знаток живописи и коллекционер // Эрмитажные чтения памяти В. Ф. Левинсона-Лессинга (2.03.1893 — 27.06.1972). СПб., 2003.

- 97 -

он наизусть почти все, что ему приходилось читать; знаток не только искусства, но и вина. Сколько драгоценных бутылок мы с ним осушили!

Старый барон Эрнест Карлович Липгарт83, читавший об итальянском искусстве на французском языке, достойном века Людовика XIV, несмотря на балтийское происхождение. Художник, проведший молодость в Париже, женившийся там на своей французской натурщице к великому ужасу семьи, ставший около 1909 года одним из хранителей Эрмитажа. Человек старого закала с манерами grand seigneur'a. Молодой тогда археолог немецкой школы Оскар Фердинандович Вальдгауэр84, казавшийся предназначенным для большой научной будущности и слишком рано умерший, истощенный лишениями революционных годов, — он читал по-немецки историю греческой скульптуры. Маститый профессор Петербургского университета Дмитрий Власьевич Айналов, крупнейший византолог, мой первый учитель во Время короткого пребывания в университете, читал по своей специальности. Жизнерадостный, слегка елейный, Василий Тимофеевич Георгиевский85, составивший себе славу тем, что открыл Фрески Дионисия в Ферапонтовой монастыре, читал о русской иконописи; с неистощимым красноречием и тончайшим голоском Владимир Яковлевич Курбатов86 говорил о русской архитектуре XVIII и XIX веков; Джемс Альфредович Шмидт87, хранитель Эрмитажа, прекрасный ученый, прошедший за несколько лет до меня через немецкие университеты, читал о фламандской живописи; директор французского Института в Петербурге Louis Reau88 — о французском искусстве.

Особый ряд лекций, относившихся не к изобразительному искусству, а к драматическому, об искусстве сценического движения, прочел бывший директор Императорских театров князь Сергей Михайлович Волконский89; наконец, создатель истории русского искусства XVIII и XIX веков, барон Николай Николаевич Врангель, дорогой, незабвенный Кока, обаятельный циник, ученый без учености, значительный без значительности, саркастический и добрый, скептик и мистик, прекрасный оратор, но как бы с ноткой небрежности, обижавшей серьезных глупцов (для меня он был другом, какого встречаешь лишь раз в жизни; его смерть в 1915 году в Варшаве от болезни, схваченной на санитарной службе на фронте, создала для меня пустоту, которая заполнилась в последующие пятьдесят два года), — он в этом первом году читал о русской живописи XVIII века. Ко всем этим друзьям и сотрудникам обращается моя благодарная память о

 


83 Сотрудник Эрмитажа и Российского института истории искусств. «В 1912/13 г. читал курс истории итальянской живописи в Институте истории искусств» (Архив ГЭ. Ф. 1. Оп. 13. № 483. Л. 179). Известен Лип гарт также атрибуцией картины Леонардо да Винчи «Мадонна Бенуа», которой он дал это название. Ср.: «Так ее окрестил Э. К. Липгардт, который через несколько лет добился, чтобы картина была уступлена Эрмитажу» (Бенуа А. Мои воспоминания. М., 1990. Т. 2. С. 203).

В мемуарах Бенуа есть подробный рассказ о Липгарте: «...Он был сыном богача-помещика и знаменитого собирателя художественных редкостей барона Карла фон Липгардта, славившегося на весь образованный мир 60-х и 70-х годов своим вкусом и своей эрудицией. Но сокровища отца достались не сыну, а были завещаны племяннику, и это потому, что наш Эрнест навлек на себя родительский гнев, изменив вере отцов и перейдя в католичество. Этот проступок он еще усугубил тем, что женился в Париже на своей модели — особе добрейшей и преданнейшей, однако несколько уж слишком простоватой. Именно вся эта «романтика» вселяла в меня какое-то нежное участие к художнику, которого я к тому же уважал и за его мастерство, вернее, за его чисто европейский характер живописи... и то, что Липгардт когда-то в Париже состоял постоянным сотрудником одного еженедельного журнала («Courrier de Paris»)... Слушать его, когда он восхищался великими мастерами, было одно наслаждение, он действительно глубоко понимал старых мастеров...» (Бенуа А. Мои воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 579-581).

84 В 1912-1929 гг. читал курсы по истории античного искусства в Российском институте истории искусств (с 1918 г. — профессор, в 1920 г. — декан Разряда истории изобразительного искусства).

85 Сотрудник Разряда изобразительного искусства Российского института истории искусств (РИИИ). Читал курсы «Обзор памятников новгородской иконописи, миниатюры и литургического шитья» и др. В библиотеке РИИИ находятся семь книг Георгиевского: две из них — «В вышинской пустыни» (СПб., 1910) и «Святой благоверный великий князь Андрей Боголюбский» (2-е изд., СПб., 1900) — с одинаковой дарственной надписью на титульном листе: «Ея сиятельству Графине В. С. Зубовой почтительнейше от автора».

86 Владимир Яковлевич Курбатов — сотрудник РИИИ, действительный член Разряда истории изобразительных искусств, читал курсы по истории русского искусства. 7 марта 1917 г. на Совещании деятелей искусства по поручению Совета института истории искусств К. прочитал доклад «Необходимо ли самостоятельное ведомство изящных искусств?» (издан «На правах рукописи». Пг. 1917. — 25 с.). В библиотеке Института находится 10 его книг, некоторые с автографами.

87 Джемс Альфредович Шмидт учился с 1896 г. в Лейпцигском университете, где под руководством Шмарзова изучал «историю искусств нового времени», Студнички — «классическую археологию», Штейндорфа — «историю искусств древнего востока». «В 1898 году окончил университет со степенью доктора философии» (Архив ГЭ. Ф. 1. Оп. 134. Д. 954. Л. 2, 329). Подробнее о Д. А. Шмидте см.: Исмагулова Т. О некоторых неизвестных фактах биографии Джемса Альфредовича Шмидта // Эрмитажные чтения памяти В. Ф. Левинсона-Лессинга. СПб., 2001. С. 57-62.

88 Писал в основном на французском языке. Автор многотомного труда «Histoire de 1'expansion de 1'art francais» [История развития французского искусства]. Paris, 1924-1928. Другие работы: L'ceuvre de Houdon en Russie // Gazette des Beaux-Arts, 1917. Vol.13. P.129-154; Greuze et la Russie// L'Art et les artistes, 1920. Vol. 1, p.282; Etienne-Maurice Falconet. Paris, 1922. Vol. 1-2 и др. Читал в первый год работы Института курс лекций на тему «Les relations artistiques entre la France et la Russie au XVIII-me siecle» [Художественные отношения между Францией и Россией в XVIII в.].

В библиотеке РИИИ есть единственная работа Рео на русском языке, статья «Русские крестины» Лепренса. СПб., 1914. — 3 с. (Отд. оттиск из журнала «Старые годы», май 1914).

Французский институт находился на Гороховой улице (д. 13).

89 Сотрудник Российского института истории искусств. Читал циклы лекций «Человек как материал пластического искусства» (1913) и пр. В романе-хронике «Последний день», опубликованном в 1925 г. в Берлине, оставил описание петербургской жизни предреволюционных лет. Среди его персонажей граф В. П. Зубов, барон Н. Н. Врангель и др.

- 98 -

совместной работе и счастливых соединявших нас часах. Если позже, в тяжелые годы революции, когда нервы были напряжены и умы взбудоражены, у меня могли быть расхождения с одним или другим из них, то не это сохранилось в моей памяти, а лишь полные надежд первые шаги.

С этого времени Институт быстро развивался, несмотря на трудности первого года войны. Число преподавателей росло, библиотека пополнялась и работа шла хорошо. Я предвидел минуту, когда мое создание перерастет мои возможности, и понимал, что рано или поздно мне придется передать его в руки государства.

По прошествии нескольких лет Институт был признан юридически и преподаватели получили профессорское звание, но во всем остальном он пребывал моей личной собственностью. После февральской революции я получил от временного правительства, субсидию, которую оно так и не успело выплатить. После Октября все автоматически менялось: все состояния пошли на дым, дома были отчуждены. С другой стороны, в логике вещей было, чтобы эта революция, которая все обобществляла, поступила бы так же и с моим Институтом. На этой логике я и построил свой план действий. Без всяких других формальностей я смотрел на себя как на стоявшее во главе Института должностное лицо нового правительства: я, так сказать, сам его у себя конфисковала Я лично не видел, почему, если я работал с временным правительством, я не могу работать с большевиками; с монархической точки зрения крамольниками были и те и другие; впрочем, монархистом я не был и поэтому чувствовал себя еще более свободным поступать так, как считал целесообразным90.

Положение, которое я себе создал в комиссариате народного просвещения благодаря своей работе в Гатчинском дворце, и возможность во всякое время являться к Луначарскому, послужили мне и в отношении Института, а Институт, в свою очередь, служил мне предлогом оставаться хозяином в своем особняке. Я уже рассказывал, как, являясь с докладами к наркому, я завтракал за его столом и описал забавный беспорядок, царивший в этом «министерстве». В первые же дни, с помощью резинового штемпеля, я из клочка бумаги сфабриковал официальный документ91, в котором было сказано, что именем народного комиссара просвещения Институту истории искусств разрешаете занять все здание по Исаакиевской площади № 5 и принять его свое управление. Я не сомневался, что Луначарский эту бумажку подпишет; вопрос о том, имеет ли он право распоряжаться городскими зданиями, не имел значения. В ту минуту нарком был

 


90 В журнальной публикации этой главы после этих слов следовало примечание: «В первом отрывке моих воспоминаний о работе в Гатчинском дворце, напечатанном в «Новом журнале» (№ 61, сентябрь, 1960, Нью-Йорк), я объяснил, почему музейные работники, в том числе и я, не присоединились к забастовке чиновников прочих министерств. К сожалению, из-за сокращений, произведенных без моего ведома, картина пребывания в Гатчине Керенского в отрывке получила иную окраску, чем в моем первоначальном тексте (полный текст моих записок на французском языке хранится в Архиве русской и восточно-европейской истории и культуры Колумбийского университета, Нью-Йорк). Таким образом произошло искажение исторических фактов под моим именем, что я не могу не отметить, хотя бы только в этом примечании. Укажу на показания Бориса Ипполитовича Книрши (по ошибке я назвал его Борисом Федоровичем), напечатанные в «Красном Архиве» № 2(9) за 1925 год. Они были даны перед чем-то вроде советской следственной комиссией, почему все принимать в них за чистую монету нельзя, но характеристика Керенского, данная Книршей, приблизительно совпадает с той, которая заключалась в моем тексте» (Мосты. 1963. № 10. С. 377-378).

91 Очевидно, имеется в виду документ, сохранившийся в архиве (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Д. 17. Л. 1).

Народный комиссар

По просвещению

Петербург

...го декабря 1917 г.

№ 17

Удостоверение

Дом № 5 по Исаакиевской площади гр. Зубова, как представляющий выдающийся интерес в историческом и художественном отношении и заключающий в себе большие художественные ценности, находится под охраной рабочего и крестьянского правительства.

Никаким реквизициям и секвестрам без особого приказа Совета Народных Комиссаров он подлежать не может.

Народный комиссар А. В. Луначарский

Секретарь Дм. Лещенко

- 99 -

наркомом, резиновый штемпель был резиновым штемпелем, и все, сколько их было, друг друга стоили. И если Институт в какой-то своей части существует и по сей день и находится в том же здании, то права его на это после пятидесяти лет все еще основаны на изготовленной мною бумажке.

За завтраком я дал ее Луначарскому подписать, а вернувшись домой, написал своему же управляющему92 официальное письмо за исходящим номером, что по приказу наркома просвещения я отчуждаю дом от прежних владельцев и поручаю ему дальнейшее управление, зачисляя его в состав служащих Института. К сожалению, я не смог долго сохранить его на этом посту, он был настолько растерян при новых обстоятельствах, что творил одни глупости и скоро стал мне обузой вместо помощи. Важно было то, что у меня в делах хранилось адресованное ему письмо, служившее доказательством совершенной реквизиции.

К счастью, я имел рядом с собой превосходнейшего начальника штаба, профессора Владимира Николаевича Ракинта, ученого секретаря Института с 1914 года. Он оставался со мной до 1922 года, когда, не выдержав жизни в советской России, он эмигрировал, за три года до меня. С его помощью я перенес самые трудные бои; он часто перенимал заботы внутреннего управления во времена, когда, неся другие должности93, я не мог всецело посвящать себя Институту. В 1956 году он скончался в Зальцбурге в восьмидесятилетнем возрасте, и я навсегда сохраню о нем благодарную память.

Конфисковав дом моей семьи (мать и братья94 находились за границей), мне следовало быстро изменить его вид. Я создал новые аудитории, расширил помещение библиотеки, некоторые из служащих получили казенные квартиры. Не так-то легко было заполнить около восьмидесяти комнат, не считая огромных гостиных и бальной залы. Эти большие комнаты отапливались столетней давности воздушным, так называемым амосовским отоплением, рассчитанным на колоссальное количество дров, и были необитаемы зимой, во времена, когда каждое бревно было на учете. Но именно эти-то помещения возбуждали особое вожделение разведчиков из новых учреждений, росших как грибы и искавших здания, которые можно бы было ревизовать. Чтобы бороться с претензиями этих личностей, старавшихся доказать, Что их учреждению этот дом гораздо нужнее, чем вам, нужно было иметь в запасе аргументы, казавшиеся логичными. Мы прикрепили к дверям отдельных зал, по правде сказать, громадной неиспользованной площади, громкие надписи, например:

 


92 Управляющим графов Зубовых в течение многих лет был статский советник Иван Гаврилович Кухнов.

93 В это время граф В. П. Зубов был в должности «причисленного к Эрмитажу», преподавал в Пажеском корпусе и в Санкт-Петербургском университете (см.: Архив ГЭ. Ф. 1. Оп. 13. Ед. хр. 293).

94 Старшие братья мемуариста: графы Александр Платонович Зубов и Сергей Платонович Зубов (см. Аннотированный указатель имен).

- 100 -

Большой зал совета, Малый зал совета, Актовый зал и т. д. Что же до инвентаря движимости, который я по логике вещей должен был бы после реквизиции составить, отдавая государству все, что мне и моим принадлежало, то этого я, разумеется, не сделал, ограничившись тем, что прикрепил к некоторым особенно кидавшимся в глаза предметам фиктивные инвентарные номера, и в течение семи лет никто об этом не спрашивал. Только перед тем, как я подал в отставку и уехал из России, я дал составить инвентарь95, чтобы передать его моему преемнику.

Во все это голодное время я жил содержимым дома, обменивая вещи, главным образом материи, на продукты, привозимые в город крестьянами. Алчность крестьян к приобретению городских предметов приводила иногда к курьезным сценам; так я однажды нашел в какой-то кладовой маскарадный костюм в виде бабочки, — Бог его знает, кто и когда его носил; на талии сзади были крылышки, а юбка была тюлевая, как пачки балерины. Явилась крестьянка, кажется, из немецкой колонии по Шлиссельбургскому тракту, пришла в восторг от этого костюма, долго примеряла его перед моим большим тройным зеркалом и дала за него моей кухарке (она ведала черным рынком) несколько фунтов муки. Но уходя, крестьянка не захотела снять костюм — и так и пошла балетной бабочкой по улицам Петербурга, — дело было летом. Благодаря подобным товарообменам, я не слишком страдал от голода и мог делиться с друзьями. Мне кажется, что если с коммунистической точки зрения это было казнокрадством, то с точки зрения нормальных людей я был в своем праве.

Дом, хотя и приспособленный для нового назначения, оставался в моем распоряжении, я был в нем хозяином, — это был фокус, которого в таком масштабе, кажется, в советской России никто больше не проделал. Правда, в Москве было несколько коллекций, объявленных государственными музеями, прежние владельцы которых были оставлены директорами, но их здания были много меньше и не столь привлекали аппетиты. Что же до меня, то я находился в весьма опасном положении, усугубленном моим титулом, о котором пока что как будто забыли. Мне казалось, что я комендант крепости, осажденной огромной неприятельской армией. И мне приходилось иногда принимать решения, какие принял бы этот комендант, решения быстрые, и не считаясь с отдельными лицами.

Меня, может быть, спросят, и я сам себя спрашивал, вел ли я эту борьбу в течение восьми лет из эгоистических побуждений, в частности, чтобы сохранить свое имущество? Положа руку на

 


95 В документах института есть запрос В. П. Зубову: «...канцелярия Института просит Вас доставить... список всех, принадлежащих Вам вещей, находящихся ныне в здании Института» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 4а) и «Список вещей, принадлежащих В. П. Зубову», датированный 23 января 1923 г. (Там же. Л. 5).

- 101 -

сердце, могу ответить, что эта возможность была совсем привходящей и последней моей заботой. Состояние мое и моей семьи не заключалось в одном особняке, оно находилось в совсем иных местах и испарилось при первом дуновении революционной бури96. Меня это ни минуты не озабочивало. Я говорил себе, что было очень приятно, что оно было, за что благодарение богам, но раз оно исчезло, нечего о нем думать. Хотя бы и неудачный опыт улучшить судьбу человечества мог стоить пустяка частных интересов. Может быть, в глубине души у меня и оставалось инстинктивное желание сохранить как можно дольше это семейное гнездо, бывшее теперь лишь символом; я сохранял и свои личные помещения, что было огромным в то время преимуществом. Они были не очень обширны, я в них соединил лучшие предметы дома, что придало им странно пышный вид. Я сохранял свою ванную комнату, меньше мерз, чем большинство жителей столицы, и, что было наибольшей наградой, я был окружен учениками и сотрудниками, составлявшими большую семью. Институт был для них в эти дни скорби и голода духовным центром и социальным убежищем. Мы помогали друг другу нести все тяготы времени. В течение восьми лет это был оазис в умственной пустыне, безнадежность которой ничто не может описать. Сотни лиц, которым вне наших стен угрожало физическое и нравственное оскудение, находили себе здесь духовную пищу и занятие, заставлявшее их забывать повседневные заботы, везде осаждавшие до тошноты. Здесь, погружаясь в научные и художественные интересы, они отрывались от ужаса, царившего снаружи, забывали о крови, которая там текла. Насколько люди чувствовали это счастье, доказывает то, что в городе, годами лишенном средств передвижения, многие студенты, жившие в расстоянии часа ходьбы и даже больше, по два раза в день приходили в Институт, что составляло для них больше четырех часов ходьбы.

Как во всяком учреждении подобного размера (Институт насчитывал в 1925 году около тысячи студентов и приблизительно сотню профессоров, доцентов и иных научных сотрудников), не обходилось без интриг и всяких разногласий, но это явления неизбежные, особенно на Руси, где всегда любили поедом есть друг друга, да еще в такое бурное время, как годы революции, когда один день не походил на другой. Что касается меня, то я признал новое правительство и в качестве директора Гатчинского дворца, и в качестве ректора Института. В отношении последнего я действовал единолично. Когда я собрал совет профессоров, среди которых были не только музейные деятели, поступавшие все

 


96 Состояние семьи графов Зубовых к концу XIX в. заключалось, как и раньше, в обширных имениях в разных губерниях России. Родовое владение отца, графа Платона Александровича Зубова, в 1890 г.: в Санкт-Петербургской губернии 392 [десятин земли], в Тверской 154, Нижегородской 1111, Костромской 1986, Симбирской 2039, Орловской 273, Московской 616 и т. д. (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 42701. Л. 10 об.).

- 102 -

как я, но и другие лица, и предложил официально войти в контакт с новой властью, я встретил сопротивление. Это было время, когда здания разных министерств еще были заняты прежними чиновниками, не впускавшими представителей «Временного рабоче-крестьянского правительства», как именовали себя тогда большевики.

Мне удалось добиться от своих коллег, что Институт пока что будет оставаться нейтральным. Впрочем, я нисколько не считался с этим платоническим постановлением и продолжал действовать, как единственный представитель Института, ведя переговоры с комиссариатом просвещения, несмотря на то, что на наших бланках еще стояло «Министерство народного просвещения». События оправдали мои действия, и сопротивление погасло в Институте, как и везде.

За захватом власти большевиками последовала эпоха создания новых учреждений и расширения прежних; огромные суммы кидались на ветер, никто их не считал, это были только бумажки. Разумеется, я воспользовался минутой, чтобы дать Институту максимум возможного. Я покупал целые библиотеки, делая этим в то же время доброе дело для людей, которые могли жить только продажей своего имущества, — и, конечно, я оценивал покупаемое как можно выше. Я добивался передачи мне библиотек уже конфискованных, часто после предварительного соглашения с прежними владельцами, которые таким образом знали, что их книги в сохранности; они могли надеяться получить книги обратно, если времена переменятся, в чем большинство из них было твердо убеждено. Я увеличил число служащих, благодаря чему разоренные люди получали средства к существованию; кроме того, это давало общественное положение людям, которые иначе рассматривались бы как лишенцы, хотя этот термин тогда еще не был в ходу, — это были те буржуи, про которых Зиновьев говорил, что им довольно одного запаха хлеба. Другой способ спасения — запись в студенты, что я сделал для некоторых священников, которые таким образом законспирировались. Среди них был, между прочим, униатский священник отец Леонид, бывший секретарь архиепископа Львовского, кардинала Шептицкого, впоследствии сам епископ, которого потом сгноили в Сибири и вопрос о канонизации которого несколько лет назад был поднят в Риме97, но, кажется, оставлен. Студенты сверх того в течение некоторого времени получали даровые обеды и «продукты питания», как звучал необдуманно созданный термин. Разумеется, все прежние служащие моего дома перешли на службу

 


97 После окончания классической гимназии учился в Духовной академии, из которой ушел (с 3-го курса). Во Львове встретился с архиепископом Андреем Шептицким, затем выехал в Рим, где 31 июля 1902 г. принял католичество. В 1907 г. окончил папскую иезуитскую коллегию в Ананьи (под Римом). По требованию российского посольства уехал из Италии в Швейцарию, где окончил университет города Фрейбурга. Архиепископ Шептицкий отправил его в Стамбул, где 25 марта 1911 г. он был рукоположен болгарским католическим епископом восточного обряда Михаилом Мировым. С 1912 г. жил в Боснии в монастыре студитов как монах Леонтий.

В 1914 г. вернулся в Санкт-Петербург, но был выслан в Тобольск под надзор полиции. После февраля 1917 г. вернулся в столицу. Служил настоятелем церкви русских католиков Сошествия Святого Духа, руководил монашеской общиной того же имени. Участвовал в созванном митрополитом Андреем Шептицким Соборе русских католиков, где был создан экзархат для католиков восточного обряда в России. Стал во главе экзархата как отец Леонид Федоров.

В апреле 1917 г. возник «Союз Вселенского Церковного Единения», заседания которого происходили в Российском институте истории искусств. В его состав вошли православное и католическое духовенство и миряне. Председателем Союза стал граф В. П. Зубов. На заседаниях несколько докладов прочел экзарх Леонид.

Во время Гражданской войны в 1918-1919 гг. Федоров жил в Петрограде на грани голодной смерти, кормился колкой и рубкой дров, работал молотобойцем в кузнице, грузчиком и чернорабочим. Несмотря на это он продолжал проводить собрания православного и униатского духовенства.

В феврале 1921 г. его назначение было утверждено Папой Бенедиктом XV. 21 октября 1922 г. арестован, но освобожден в тот же день. 23 февраля 1923 г. арестован по групповому делу католического духовенства. Обвинялся «в противостоянии власти в изъятии церковных ценностей, обучении несовершеннолетних Закону Божьему, зарубежных контактах и контрреволюционной пропаганде». В марте 1923 г. был приговорен к 10 годом тюрьмы. Через 3 года освобожден с запрещением проживания в крупных городах, поселился в Калуге. По декрету Папы 1926 г. стал викарием по делам восточного обряда, но в августе того же года арестован и вывезен на Лубянку, где приговорен к 3 годам заключения и отправлен в Соловецкий лагерь. 13 августа 1929 г. выслан в Архангельскую область. Через полтора года снова арестован, затем сослан. С января 1934 г. жил в Вятке, где через три месяца скончался.

- 103 -

в Институт в качестве сторожей, уборщиц и т. д., что позволило мне сохранить в течение нескольких лет моего камердинера.

Главным моим делом было создание трех новых отделений, собственно говоря, трех новых институтов, сыгравших значительную роль в интеллектуальной жизни эпохи. Институт до тех пор был посвящен только изучению истории изобразительных искусств. На протяжении трех лет я создал отделения истории музыки, театра и словесных искусств, то есть литературы, рассматриваемой исключительно с точки зрения формы.

Теперь удалось придать Институту тот характер, который мне представлялся при его создании и который на первых порах н силу вещей осуществить было нельзя. Было установлено, что он в первую очередь учреждение научно-исследовательское (я слышал, будто после моего отъезда он был переименован в академию), а не высшее учебное заведение, «вуз». Главной его целью стали индивидуальные и коллективные труды его членов, читаемые и обсуждаемые в заседаниях отделений и печатаемые в присоединенном к Институту издательстве «Академия». Это когда-то частное издательство, которому грозила конфискация, я принял под крылышко Института и тем самым удержал на месте прежнего владельца; если не ошибаюсь, его звали Короленко98; он стал государственным служащим. Это издательство, по крайней мере издательство того же имени, существует и сейчас99.

К чисто научно-исследовательскому учреждению было присоединено высшее учебное заведение с четырьмя факультетами, соответственно отделениям Института. Все это управлялось мною в качестве председателя Института; каждое отделение имело своего председателя, ВУЗ своего ректора Адриана Пиотровского, сына профессора Фаддея Францевича Зелинского100, факультеты своих деканов. Принадлежа к отделению изобразительных искусств, я не входил во внутреннюю жизнь других отделений и мои сношения с ними ограничивались административными вопросами. Их председатели входили в Совет, собиравшийся под моим председательством.

Я очень стар, и мне изменяет память на имена и лица, поэтому в моем рассказе неизбежны пробелы. К сожалению, у меня нет книжки, изданной в 1922 году к десятилетию Института, в которой был дан подробный отчет о составе и деятельности всех четырех отделений. Расскажу кратко, что помню.

Во-первых, самое старое отделение — изобразительных искусств; в состав его входили (за полноту и имена-отчества не ручаюсь): академики Сергей Федорович Ольденбург101 и Бар-

 


98 Фамилия главы издательства — Кроленко. У него сложились довольно близкие и доверительные отношения с графом В. П. Зубовым, во всяком случае в своем дневнике (хранится в рукописном отделе Российской Национальной библиотеки. Ф. 1120) он часто упоминал о встречах и разговорах с Зубовым, которые происходили обычно в Институте истории искусств. В печатных источниках сведений о частном характере издательства нет, но в документах Института этот факт упоминался. См.: «...издательство пыталось оформиться в виде кооператива...» (из «Краткой справки по вопросу возникновения и развития издательства «Academia»« // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. № 8. Л. 75 об.).

99 Издательство «Academia» было за регистрировано 31 декабря 1921 г. в Петрограде как структура философского общества при университете. Название возникло от первого издательского проекта — полного собрания сочинений Платона с комментариями, то есть получило имя школы философа. В конце 1923 г. «Academia» была передана Институту истории искусств с прежним штатом и правами автономии. В этот период выпускались книги по истории и теории литературы и искусства. С 1927 г. началась серия «Сокровища мировой литературы», несколько позже «Памятники литературного быта» и «Театральные мемуары». В 1929 г. «Academia» была переведена в Москву, а в 1937 г. влилась в Гослитиздат.

100 Фаддей Францевич Зелинский — с 1920 г. профессор факультета истории словесных искусств по кафедре поэзии классической древности Российского института истории искусств. Работал так же на кафедре истории театра.

101 Академик Сергей Федорович Ольденбург — с 1919 г. сотрудник Разряда истории изобразительных искусств Отдела дальневосточного искусства Российского института истории искусств. Читал лекции по истории индийского искусства.

- 104 -

тольд102, первый по буддийскому, второй по мусульманскому искусству, С. Елисеев103 по дальневосточному искусству, Василий Васильевич Струве104 по египтологии, Оскар Фердинандович Вальдгауэр по искусству классической древности, Джемс Альфредович Шмидт, Иван Иванович Жарновский105, Владимир Николаевич Ракинт, Владимир Александрович Головань106, Евг. Лисенков107, Николай Эрнестович Радлов и я по западноевропейскому искусству, Василий Тимофеевич Георгиевский и Леонид Антонович Мацулевич108 по древнерусскому искусству, Владимир Яковлевич Курбатов по русской архитектуре XVIII и XIX вв., Дмитрий Власьевич Айналов по византийскому искусству, Николай Онуфриевич Лосский и Иван Иванович Лапшин109 по эстетике. Они же были профессорами ВУЗа. Кроме них там читали доценты, которых всех не упомню; назову Александра Александровича Починкова110 (он же был и старшим библиотекарем Института), Елену Константиновну Мроз111, Бориса Павловича Брюллова112, передавшего Институту свою библиотеку, О. Константинову113, Александра Александровича Зилоти114, читавшего о технике живописи, М. В. Доброклонского115, и Рудольфа Рудольфовича Беккера116; других не припомню.

Отделение изобразительных искусств издавало Ежегодник117, по тому времени казавшийся роскошным. Это было заслугой Владимира Николаевича Ракинта, сумевшего вытащить из бывшей типографии Голике и Вильборг прекрасную бумагу. Ежегодник содержал статьи наших членов, относившиеся почти ко всем областям нашей науки. К сожалению, вышло только два выпуска: со слишком большими трудностями было сопряжено тогда издание такого стиля.

Другой задачей нашего отделения было образование артели художников для писания факсимильных копий со средневековых фресок русских церквей, то, чем потом стали заниматься и другие учреждения, также и на Западе. У нас было написано много копий с новгородских фресок; не знаю, где они сейчас находятся, но после разрушения немцами новгородских церквей они составляют важный документ, воспроизводя в натуральную величину, в точных красках и со всеми трещинами, выпадами и т. д. состояние памятников в момент съемки, чего даже лучшая цветная фотография (как они редки!) дать не может.

Кроме того, наши сотрудники работали в Новгороде, производя архитектурные обмеры церквей. В мое время была обмерена церковь Параскевы Пятницы. Не знаю, что было сделано после меня и где эти работы хранятся.

 


102 Академик Бартолъд — с 1918 г. сотрудник Разряда истории изобразительных искусств Отдела византийского и мусульманского искусства Российского института истории искусств. Читал лекции по культуре мусульманского мира.

103 С. Елисеев — с 1917 г. сотрудник Разряда истории изобразительных искусств Отдела дальневосточного искусства Российского института истории искусств. В Институте с 1917 по 1920 г. читал курсы «История японской живописи», «История китайской живописи», «История японской художественной культуры».

104 Василий Васильевич Струве — с 1918 г. сотрудник Разряда истории изобразительных искусств Отдела древнего и дальневосточного искусства Российского института истории искусств. В Институте с 1918 г. читал курсы «Археология древнего Востока», «Искусство и археология Месопотамии», «История египетского, искусства», «Скульптура Среднего царства» и др.

105 Иван Иванович Жарновский — в Институте с 1918 по 1920 г. Читал курсы «История венецианской живописи» и «Венецианская живопись XV-XVIII веков». В его фонде, находящемся в архиве Государственного Эрмитажа, сохранились записи лекций, прочитанных им в Институте истории искусств. См.: Архив ГЭ. Ф. 45. Оп. 1. № 55-60.

106 Владимир Александрович Головань — заведовал фотографической лабораторией Российского института истории искусств. В Институте с 1913 по 1919 г. читал курсы «Введение в изучение рукописей позднего Средневековья», «Итальянская пластика XII-XIV веков», «Итальянская пластика накануне Возрождения».

107 Евг. Лисенков — начал свою научную деятельность в качестве постоянного сотрудника журнала «Старые годы» (1912-1916), одновременно приступил к работе в Эрмитаже, в отделении гравюр, руководителем которого он стал в 1932 г. Наряду с его основной специальностью — историей графики, его также занимала художественная культура Англии, которой он посвятил ряд исследований. В 1964 г. (посмертно) вышла его большая монография «Английское искусство XVIII века» (Л., 1964), которая явилась первым на русском языке капитальным трудом, посвященным английскому искусству этого периода в целом. Изобразительное искусство здесь рассматривалось автором в связи с важнейшими явлениями культурной жизни Англии того времени: философией, литературой и т. д. Труд был представлен в 1949 г., и автор до самой смерти дополнял и редактировал его. Учился, а с 1920 г. работал в Российском институте истории искусств, с 1924 г. — действительный член Разряда истории изобразительных искусств Отдела западноевропейского искусства. Был в дружеских отношениях с графом В. П. Зубовым.

108 Леонид Антонович Мацулевич — сотрудник Российского института истории искусств, работал с 1919 г. в Отделе древнерусского искусства Разряда истории изобразительных искусств, вел семинарий «Искусство Московской Руси» и пр.

109 Иван Иванович Лапшин — с 1918 г. сотрудник Разряда истории изобразительных искусств Отдела теории искусства Российского института истории искусств. В Институте с 1919 г. читал курсы «Введение в эстетику», «История эстетики» и др. В архиве Института есть небольшой фонд его документов (РИИИ. Ф. 57. 16 ед. хр.).

110 Александр Александрович Починков — в Российском институте истории искусств в 1920-1921 гг. вел семинарий по раннехристианскому искусству, читал лекции «Античный Рим» и др.

111 Елена Константиновна Мроз — научный сотрудник 1-й категории Российского института истории искусств по Разряду истории изобразительных искусств. В 1920-х гг. вела научную работу по русскому искусству XVIII в., по живописи Итальянского Возрождения.

112 Борис Павлович Брюллов — секретарь Разряда истории изобрази тельных искусств Российского института истории искусств. В Институте в 1920—1921 гг. вел семинары по русской академической живописи XIX в., а также «Методику ведения художественных экскурсий».

113 О.Константинову... — Точных сведений нет. Возможно, это научный сотрудник I категории Разряда истории изобразительных искусств Российского института истории искусств Константинова А. А. В Институте в 1922-1923 гг. читала курс лекций «Французская архитектура XIII и XIV вв.».

114 Александр Александрович Зилоти — научный сотрудник I категории Разряда истории изобразительных искусств Российского института истории искусств. Передал в Кабинет рукописей Российского института истории искусств архив отца (Ф. 17). В Институте в 1920—1921 гг. читал курс «Теория и главные моменты истории живописной техники».

115 М. В. Доброклонский — руководил работой Музея Российского института истории искусств. О нем подробнее см.: Исмагулова Т.Д. Молодые годы «блокадного директора» М. В. Доброклонского // Эрмитажные чтения памяти В. Ф. Левинсона-Лессинга. СПб., 2002. С. 44-49.

116 Рудольф Рудольфович Беккер... — Ошибка мемуариста. Беккера звали Роберт-Эрнст, «сын Рудольфа-Эрнста Беккер и супруги его Шарлотты-Августы (урожденной Клокман)» (см.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 15. № 2612. Л. 8). В Российском институте истории искусств в 1920-1921 гг. читал курс лекций «Краткий обзор ис тории западноевропейской архитектуры».

117 Отделение изобразительных искусств издавало Ежегодник... — Ежегодник Российского института истории искусств был задуман как «специальный художественно-исторический орган, посвященный выяснению важнейших проблем истории искусства: как проблем генезиса и развития художественных форм, так и общего теоретического искусствоведения... главным образом исследованиям формального характера». Ежегодник должен был выходить «от 2 до 4 выпусков в год», но вышли только 2 номера в 1921 г. В анонсе, напечатанном в 1-м выпуске, была заявлена статья В. П. Зубова «Заметки к истории барочной скульптуры», но во 2-м выпуске она так и не появилась.

- 105 -

Я предполагал, как только общие условия позволят, приступить к составлению критического инвентаря всех художественных памятников России; этот проект был мною задуман и первый момент основания Института в 1910 году, но мне не пришлось увидеть его осуществленным. Слишком мало времени протекло от открытия Института до начала войны 1914 года и слишком велики были трудности в первые годы революции.

Наконец, другой давний мой проект — открытие отделения Института в Италии, в Риме или в другом городе118 — мне удалось провести на бумаге через все правительственные инстанции, но тогда это было химерой и, конечно, до фактического осуществления не дошло. Да и представил я проект скорее для того, чтобы посмотреть, до какого абсурда я могу довести комиссариат.

Отделение истории музыки, по моим сведениям и сейчас еще здравствующее в том же доме по Исаакиевской площади № 5, состояло под председательством Асафьева (Глебова)119; из членов припоминаю Штейнберга120, Евгения Браудо121, Каратыгина122... Да простят они мне, имен-отчеств не помню. Почетными членами были Глазунов123 и Гречанинов. Это отделение печатало в нашем издательстве многочисленные труды и устраивало исторические концерты. Под конец оно занялось пропагандой новейшей для того времени музыки. Помню концерт в зале бывшей певческой капеллы, где выли кошки (уже тогда!), и камерный концерт обаятельной певицы Зои Лодий.

Отделение истории театра обязано было своим возникновением инициативе и энергии Владимира Николаевича Ракинта. Во главе его стоял Гвоздев124, из членов припоминаю: Сергея Эрнестовича Радлова125, Всеволода Всеволодского-Гернгросса126, испановеда Тхоржевского127, Константина Миклашевского128.

Это отделение было чрезвычайно деятельно в отношении издания как своих трудов, так и переводных. Кроме того, Всеволодский-Гернгросс вступил в него, принеся с собой где-то ранее составленную библиографическую картотеку по истории русского театра, которую тут стали с чрезвычайной энергией и быстротой развивать. Ей было отведено особое помещение, где работа кипела. В бывшей бальной зале был устроен опытный театр. Там давались реконструкции старинного театра и опыты самых новейших инсценировок, с дискуссиями. Сергей Эрнестович Радлов, у которого была своя драматическая школа, этим руководил. Лозунгом его школы было: «Первые двадцать лет трудно».

Отделение истории словесных искусств требует наибольших объяснений. Уже до войны 1914 года в России начал обрисовы-

 


118 Примечанием к § 4 Устава РИИИ, утвержденного Акцентром 8 сентября 1921 г., были предусмотрены иногородние отделения Института в Новгороде, Москве и Риме (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. № 8. Л. 65).

119 Асафьев (Глебов) — сотрудник Разряда истории музыки Российского института истории искусств с 1919 по 1930 г. и с 1941 по 1943 г. В архиве Института есть небольшой фонд его документов (Кабинет рукописей РИИИ, Ф. 49. 11 ед. хр.).

120 Штейнберг — сотрудник Разряда истории музыки Российского института истории искусств. В архиве Института есть фонд его документов (Кабинет рукописей РИИИ. Ф. 28, 1044 ед. хр.).

121 Евгений Браудо — действительный член Разряда истории музыки Российского института истории искусств.

122 Каратыгин — действительный член Разряда истории музыки Российского института истории искусств. Профессор Института с 1919 по 1925 г. В архиве Института есть фонд его документов (Кабинет рукописей РИИИ. Ф. 30. 62 ед. хр.).

123 Глазунов — почетный член Разряда истории музыки Российского института истории искусств. В архиве Института есть небольшой фонд его документов (Кабинет рукописей РИИИ. Ф. 15. 49 ед. хр.).

124 Гвоздев — председатель Разряда истории театра Российского института истории искусств. Сотрудник Института с 1922 по 1939 гг. В архиве Института хранится значительный фонд его документов (Кабинет рукописей РИИИ. Ф. 31. 542 ед. хр.).

125 Сергей Эрнестович Радлов — один из основателей Разряда истории театра Российского института истории искусств. Составил «Объяснительную записку к проекту учреждения Отделения истории Театра», заслушанную на заседании Совета Российского института истории искусств 22 ноября 1919 г. Был избран профессором на кафедру истории античного театра Разряда истории театра Института.

126 Всеволод Всеволодский-Гернгросс — окончил горный институт (1909) и высшие драматические курсы (1908) в Петербурге. В 1909-1919 гг. был актером Александрийского и других театров. В 1923 г. основал Экспериментальный театр, в 1930 г. Этнографический театр при Государственном Русском музее в Ленинграде. С 1907 г. занимался научно-исследовательской работой в области истории русского театра и народного творчества, ему принадлежат труды по истории русского театра, театрального образования, фольклора и др. В 1910-1949 гг. вел педагогическую работу (Российский институт истории искусств, Институт сценических искусств в Ленинграде, ГИТИС им. Луначарского в Москве). Профессор (с 1921 г.).

127 Тхоржевский С. И. — в 1920-1921 гг. читал курс социологии по Разряду истории изобразительных искусств Института.

128 Константин Миклашевский — автор книг: Испанский театр XVI- XVII вв. Введение к спектаклям Старинного театра. СПб., [1913] (вместе с Дризеном Н. В. и др.); Кровожадный турка и волшебник Магги. Сценарий комедии в трех действиях. СПб., 1916; La corn- media dell'arte или Театр итальянских комедиантов XVI-XVII вв. Пб., 1917. Ч. 1; Гипертрофия искусства. Пг., 1924; Звуковое кино. Берлин, 1929 и др. В 1920-1925 гг. профессор Разряда истории театра Российского института истории искусств, читал лекции по истории театра Возрождения и Commedia dell'Arte.

- 106 -

ваться иной подход к литературе, чем тот, которому учили нас в школе. Интересовало не содержание, а исключительно форма. Ряд исследователей занимался этими вопросами, и мысль о создании объединяющего центра носилась в воздухе, нужен был только толчок. Однажды вечером, не помню точно, в каком году, я был у Тамары Жуковской-Миклашевской-Красиной на Пушкинской улице. Тут же был Виктор Максимович Жирмунский129; новорожденная дочь наркома Красина, Татарка, лежала в колыбели. Разговорились о формальном методе в литературе; я сказал Жирмунскому: «Давайте устроим с вами отделение словесных искусств в моем институте». Сказано — сделано: через короткое время отделение было на ногах. Я лично симпатизировал этому подходу к литературе, видя в нем родство с тем, который был моим в истории изобразительных искусств. Не будучи специалистом в этой области, я, конечно, ограничился этим первым импульсом, а затем отделение развивалось и жило собственной жизнью и не только достигло значительных научных результатов, но имело также влияние на литературное творчество того времени. Поэты и писатели участвовали в нем наряду с учеными, и таким образом наука и искусство взаимно друг друга обогащали. В качестве интересного опыта упомяну Кабинет изучения художественной речи (который студенты быстро окрестили варварским словом «Кихр»). Там голоса поэтов регистрировались на цилиндрах фонографа, которые затем вертелись медленным темпом в соответствии с надобностями анализа.

К сожалению, в этом методе, к которому Наркомпрос сначала относился с благоволением, правительство впоследствии усмотрело противное догматам марксизма духовное направление. Уже в последние месяцы моего пребывания в России (я ее покинул летом 1925 года) возникали некоторые трения по этому поводу, а позже словесное отделение, объявленное гнездом буржуазного мировоззрения, создало опасность для существования всего Института. Впоследствии я читал в иностранных газетах, что формальный метод был официально осужден партией и ученые, ему следовавшие, должны были публично каяться и заявлять о своем невежестве и ошибках.

Председателем отделения был Виктор М. Жирмунский; из членов помню Мирона Жирмунского, двоюродного брата Виктора130, Эйхенбаума131, Виктора Шкловского132, Михаила133 и Григория Леонидовичей Лозинских134, Модеста Л. Гофмана135, известного синолога Алексеева136, Нестора Котляревского137, Николая Степановича Гумилева138, Б. В. Томашевского139,

 


129 Виктор М. Жирмунский — председатель Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. Читал в Институте курсы «Основы поэтики» и др.

130 Сотрудник Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств (факультета поэзии, 4-й секции «Поэзия романо-германская»). Уехал вместе с женой, студенткой Института, в эмиграцию «вслед за Зубовыми» (см.: Наппелъбаум И. М. Угол отражения. СПб., 1995. С. 55).

131 Эйхенбаум — действительный член Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. В Институте возглавлял «Комитет изучения художественной речи».

132 Виктор Шкловский — сотрудник Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств (профессор кафедры «Теория поэзии»).

133 Михаил Леонидович Лозинский — действительный член Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств.

134 Григорий Леонидович Лозинский — сотрудник Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. Ра ботал в Институте на факультете поэзии, в 4-й секции («Поэзия романо-германская «).

135 Модест Л. Гофман — научный сотрудник I категории Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств.

136 Алексеев — действительный член Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств.

137 Нестор Котляревский — научный сотрудник I категории Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. В ноябре 1922 г. эмигрировал.

138 Николай Степанович Гумилев — сотрудник Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств (с 1921 г. профессор кафедры «Теория поэзии»). В «Кратком отчете о деятельности Российского института истории искусств», напечатанном в 1924 г., сказано: «следует еще с глубокой благодарностью вспомнить о тех, кого уже более нет с нами, о незабвенных Н. Н. Врангеле, Н. С. Гумилеве... Мы надеемся когда-нибудь, когда удастся напечатать полный подробный отчет о работе Института, дать в нем некрологи покойных, где была бы ясно указана их роль в истории нашего учреждения» (см.: Задачи и методы изучения искусств. Пг., 1924. С. 184).

139 Б. В. Томашевский — научный сотрудник I категории Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств.

- 107 -

Юрия Тынянова140; студентами были тогда, ставшие впоследствии известными, Николай Аркадьевич Коварский141 и Веньямин Каверин142. Конечно, и это отделение много печатало, что не обходилось без цензурных курьезов. Например, напечатали книжку, в которой Бог был с большой буквы, — цензура не пропускает. Надо, значит, уничтожить весь завод. Думали, думали, — решили в опечатках пометить: «Бог след. чит. бог». Христос и Иисус должны были писаться с маленькой буквы, а заодно и Пилат. Другой раз в какой-то переводной книге было сказано, что негры неспособны к музыке. Так это или не так, вопрос другой, но цензура обиделась за негров. Не помню, чем это кончилось.

Революция перевернула вверх дном среднее образование и правила доступа в ВУЗы. Я видел, что молодежь, пополнявшая ряды наших студентов, с каждым годом становится все менее подготовленной к такой специфически гуманитарной науке, как наша; обтесывать ее приходилось уже в наших стенах. Мне казалось, что, если мне удастся добиться согласия на открытие при Институте одной на всю страну классической гимназии с обоими древними языками и преобладанием гуманитарных предметов, мы через несколько лет будем иметь более пригодных для наших целей слушателей. Я представил проект, указывая, что этот рассадник будет таким небольшим, что на общее среднее образование в государстве он влияния не окажет. Вот что мне ответили: «Сегодня нет, завтра может быть. Мы, как марксисты, следуем диалектической системе: то, что сегодня кажется нам неприемлемым, завтра может показаться желательным». В 1925 году я читал, что в Советском Союзе основано тридцать школ с преподаванием латинского языка; живы ли они по сей день, не знаю.

Хочу рассказать анекдот, к Институту относящийся лишь тем, что он имел место в его здании. Это картинка петербургской жизни в первые недели большевистской власти. Я в то время был еще в Гатчине и в Петербург наезжал лишь время от времени; меня в Институте заменял В. Н. Ракинт. Железные дороги находились в печальном состоянии, иногда на проезд сорока перст от Гатчины до столицы приходилось терять несколько часов. В Петербурге возникла неожиданная опасность: чернь начинала громить винные погреба дворцов, частных домов, виноторговцев. Лозунг «грабь награбленное», брошенный партией до прихода к власти, продолжал действовать, к большому смущению правительства. Толпа считала себя вправе следовать ему

 


140 Юрий Тынянов — научный сотрудник I категории Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. С 1920 г. работал на факультете истории словесных искусств Института, читал на кафедре фонетики русского поэтического языка (проф. Н. С. Гумилев) курс «Поэтика Тютчева». Затем циклы лекций «Архаические течения в русской лирике XIX-XX веков», «Русская лирика XIX века», «Русский романтизм 20-х годов», вел семинары для групп студентов. С 1926 г. работал в должности декана нового факультета кино. Покинул Институт весной 1930 г., после его «фактического разгона».

141 Николай Аркадьевич Коварский — окончил Институт в 1924 г., в 1925 г. — Ленинградский университет. Был секретарем Комитета изучения художественной речи Института (председатель — Б. М. Эйхенбаум). Автор литературной монографии «Н. С. Тихонов» (Л., 1935. — 239 с.) и книги «Фридрих Эрмлер. Кинорежиссер» (М., 1941. — 96 с.), статей и киносценариев. Возможно, о нем писал Каверин: «Это было в конце двадцатых. Институт погиб. Тынянов перешел на прозу. Эйхенбаум, изгнанный отовсюду, занимался редактированием классиков, некоторые их ученики покаялись (Коверский) и предложили покаяться и мне. Я отказался» (см.: Каверин В. Эпилог. М., 1997. С. 210). Изменение буквы в фамилии — или опечатка, или уничижительное искажение — Коверский, «коверный», шут и слуга.

142 Венъямин Каверин — сотрудник Разряда истории словесных искусств Российского института истории искусств. Часто упоминал про Институт в своей мемуарной прозе, хотя не всегда приводил точные сведения (см.: Собеседник. М., 1973; Эпилог. М., 1989; 1997 и др.)

- 108 -

буквально. Вино, эта вершина экономических чаяний нашего народа, вызвало движение по направлению к погребам. Правительство отдавало себе отчет в опасности: нельзя было предвидеть, к чему могло привести поголовное пьянство. Необходима была героическая мера, и она была принята, несмотря на тяжелую материальную жертву. Правительство сначала надеялось обменять на заграничную валюту драгоценные запасы вина, находившиеся главным образом в погребах Зимнего дворца, да и во многих других, но ввиду угрозы со стороны толпы решило уничтожить все содержимое погребов города. Для начала затопили погреба Зимнего дворца, — напрасно, толпу это не смутило: вырывая решетки подвальных окон, толпа ныряла в ледяную воду (стоял ноябрь), чтобы выудить несколько бутылок; были утонувшие. На улицах за дешевку продавали самые высокие сорта. Этот опыт был решающим: войскам был дан приказ систематически уничтожать вино во всем городе. Производилось это следующим образом: отряд требовал открытия погреба или взламывал его и во дворе разбивал бутылку за бутылкой, выливая содержимое в снег. Каждый красноармеец имел право взять одну бутылку, не больше.

Как-то вечером, когда я был в Гатчине, по телефону мне дали знать, что войска окружили мой дом и собираются уничтожить содержимое погреба. Своего вина у меня было мало143; за годы войны, когда не было привоза из Франции, мы с братом успели допить остатки, кроме небольшого числа очень ценных бутылок144. Но двое друзей, предполагая, что дом Института, как государственного учреждения, был застрахован, просили меня приютить в моем погребе ящики, содержавшие несколько тысяч бутылок лучших вин. Они там находились всего несколько дней.

«Infandum regina jubes renovare dolorem»! Сердце всякого любителя вина обольется кровью при дальнейшем рассказе. В Гатчине среди членов партии и представителей красной армии у меня были не только враги: были и такие, с которыми у меня установились добрососедские отношения, иногда они приходили к моему столу. Извещенный по телефону, я сразу подумал о молодом, очень влиятельном в партии офицере, товарище Левинсоне, человеке необычайной храбрости, истинном герое гражданской войны, типе библейского Маккавея. Он жил во дворце. У меня явилась мысль поехать с ним в Петербург и, пользуясь его авторитетом, остановить разрушение, конечно, предоставив ему и его части часть добычи. Но время было позднее, поездов на

 


143 Одной из трех коллекций, которые собирал отец В. П. Зубова, была коллекция вин. В описи, составленной после его смерти, значится более 25 сортов различных вин (всего 2947 бутылок) (РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 3556. Л. 93).

144 Очевидно, это «небольшое число... ценных бутылок», которых удалось сохранить во время описанного погрома, были допиты на третьей свадьбе графа В. П. Зубова. Бывшая студентка Института Ида Моисеевна Наппельбаум вспоминала «ужин с еще сохранившимся в погребе старым вином» в начале 1920-х гг. (Наппельбаум И. Угол отражения. СПб., 1995. С. 55).

- 109 -

Петербург больше не было, — Левинсон предложил потребовать локомотив. Однако мной овладела преступная лень; в этот вечер я был очень усталым и решил положиться на судьбу, в надежде, что, может быть, на следующее утро будет еще не поздно — и я был прав. С первым утренним поездом мы отправились в город. Но вот где настигло несчастье: перед самым Петербургом поезд остановился и простоял два часа, что тогда случалось часто. Подъехав к Институту, мы вдохнули одуряющие запахи, снег во дворе был цвета крови и покрыт морем битого стекла. Как я и предполагал, солдаты накануне вечером ушли, найдя, что уже поздно, и вернулись утром. За четверть часа до нашего прибытия они разбили последнюю бутылку...

С ростом Института ему становилось тесно в доме на Исаакиевской площади, и нам удалось ревизовать дополнительно еще дом графини Паскевич на Английской набережной145, где в парадных комнатах находились весьма ценные коллекции, сохранность которых таким образом была обеспечена. Хранителем нашего музея стал М. В. Доброклонский. Из хозяйственных предметов я кое-что продал и деньги препроводил старушке графине, проживавшей в бедственном положении в бывшем ее имении на Украине. К сожалению, я не мог этого продолжать: в избытке чувств она прислала мне по почте благодарственное письмо, что могло мне стоить головы.

Со времени переезда правительства в Москву мне часто приходилось ездить туда по делам Института. Советская бюрократия разрослась до пропорций невообразимых при старом режиме, а это много значило. У меня было впечатление, что вертится огромное бумажное колесо, похожее на колесо парижской всемирной выставки или венского Пратера, вертится впустую без цели и результата. Всякая административная инстанция немедленно порождала две новые, с которыми нужно было «согласовать» данный вопрос, а эти две порождали каждая еще две, и так без конца, как головы гидры. К тому же бумаги, которые я приводил, неизменно терялись по пути их передвижений из одной канцелярии в другую, так что я скоро научился брать их с собой по меньшей мере в шести экземплярах. Как только я замечал, что след бумаги потерян, я пускал ей вдогонку другую, и так по несколько раз. Как-то случилось, что один экземпляр вернулся с положительным решением, а другой с отрицательным.

Что же до главы, то есть до Луначарского, то он становился все рассеяннее, труднее доступным и боязливым, не желавшим больше принимать никакой ответственности. Мне кажется, он

 


145 Дом кн. И. И. Паскевич, в котором находился филиал Института, обозначен по двум адресам: Английская набережная, 8 и Галерная улица, 7. В некоторых документах он значится как дом графа И. Ф. Паскевича (ЦГАЛИ СПб. Ф. 513).

- 110 -

чувствовал, что его кредит все больше падал. Удивительно, что при этих обстоятельствах мне удавалось достигать того, чего я достигал.

Условия жизни в Москве для приезжающего извне были чрезвычайно тягостны, жилищная нужда такова, что по несколько семей ютилось в одной комнате. Людям отводили не комнаты, а квадратные метры; счастливы были те, что могли отделить свою «жилплощадь» перегородками, как бы тонки они ни были. Бывали случаи, что изолировались в платяных шкафах. Лишь несколько профессий, между прочим ученые, имели право на несколько дополнительных квадратных метров и отдельную комнату.

Приезжавшим в Москву по служебным делам отводили помещение в какой-нибудь бывшей гостинице, совершенно запущенной, грязной и не отопленной среди зимы. Однажды с В. Н. Ракинтом мы провели неделю в таком месте и спали на одной постели в шубах, второй постели в отведенной нам комнате не было. Кто раз попробовал подобного пристанища, предпочитал сам искать себе убежище у друзей или у друзей друзей. Кое-как удавалось пристроиться на несколько ночей, но нужно было заботиться о топливе. Раз мне пришлось на спине протащить через всю Москву, останавливаясь каждые двадцать шагов для отдыха, большую связку дров, отпущенную мне по ордеру Наркомпроса. В последние годы моего пребывания в России я пользовался гостеприимством коллеги, профессора Московского университета, обладавшего дополнительной комнатой. В покинутом властью Петербурге условия жизни были несравненно лучше.

В 1922 году я на четыре месяца попал в тюрьму, о чем расскажу в следующей главе, так же как о своем окончательном отъезде из России в 1925 г.

О положении Института в данное время я осведомлен отрывочно. Знаю, что его музыкальное и театральное отделения живы и находятся в том же доме; что словесное давным-давно скончалось; изобразительного в Петербурге больше нет, библиотека и научный аппарат находятся на месте, а на лестнице, где прежде стоял бронзовый Меркурий, копия с Джованни Болонья, сейчас стоит золоченый гипсовый Ленин146.

 


146 Судьба копии статуи, украшавшей парадную лестницу Российского института истории искусств, неизвестна.

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12879

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен