На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Каторга ::: Шангин М.Л. - Каторга. Ссылка (журнал Грани) ::: Шангин Михаил Леонтьевич ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Шангин Михаил Леонтьевич

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Шангин М. Л. Каторга. Ссылка : Отрывки из книги воспоминаний // Грани. - 2000. - № 194. - С.120-144; № 196. - С. 135-149.

Следующий блок >>
 
- 120 -

Каторга

 

Конец тридцать восьмого года.

В этот новогодний праздник и нам «подарочек» - теплушки и грохот колес, на тысячи верст дорога...

Раз в сутки дают еду, питье редко. Съешь соленую рыбину и так хочется пить. Подолгу стоим на станциях. Подошла женщина к водоемному зданию, налила ведра и, не закрыв крана, ушла. Водичка течет у нас на глазах. Дразнит.

Сухо во рту, жжет внутри, это тоже элемент казни. В вагоне два оконца, в них одинарное стекло с наледью изнутри. Скоблим эту наледь ногтями и в рот. И тоже - в очередь, как за воздухом в Централе.

По названиям станции видим - везут на Север. Люди идут, смеются, музыка играет. Жизнь идет своим чередом: текут в моря реки, сеют и убирают хлеб, где-то сады цветут, плавится сталь в мартенах, дети мелом рисуют на асфальте - счастье есть на планете Земля, а нам все еще не верится, что придется отбыть сроки, зачитанные нам без суда.

Зимой тридцать девятого нескольких членов партии освободили, и всё. Ягода и Ежов были расстреляны за репрессии безвинных. Однако расстреляв обоих наркомов, Сталин оставил в концлагерях десятки миллионов безвинных. Не их реабилитация заботила «вождя», а расчет убрать свидетелей собственных преступлений.

 

- 121 -

В сорок восьмом мне скажут о проведенном девять годов назад в Чаше дознании обо мне. Допросили троих старейших членов партии, неграмотных мужиков, указавших на мое «тёмное» прошлое.

В двадцать первом, когда мне было отроду два годика, Федот Софронович, троюродной брат отца, неграмотный старик, под дулом обреза запрягал свою лошадь и за тридцать верст возил петуховскую банду, ямщиком у них один раз был. Федота советская власть не наказала, он не стрелял, телегой только правил, зато «вину» «того» мне приписали. Вроде, значит, я бандитский выродок.

Но отец воевал у красных, мать была активным организатором колхозов и восемь лет заседателем районного суда - не в счет это, а вот Федот с кобылой - это козырь против меня. Дело проверено, в архив его. Сиди, не вертухайся! Дикое, блажное время дикарей...

На железной дороге, ведущей в Архангельск, есть маленькая станция Волошка. Сюда нас и привезли. Вылезли из теплушек, топчемся на снегу, греемся. Нас превратили в «моржей» - мы в январе полуголые. Порвал я запасную рубашку, ноги ею обмотал, на голове картонная коробка. Вася, Василий Васильевич Вщивцев, рабочий из Челябинска, сосед и дружок мой по вагону, в такой же «форме», шутит:

- И вышли мы с амвона - на одной ноге лапоть, на другой - консервная банка!

Шуточки ему, а тут не до них - хоть бы скорей в барак увели. Начальник конвоя прогундосил: «Шаг влево, шаг вправо». И тронулись. Снег рыхлый, идти худо. У моего сандаля оторвался ремешок, на ходу обувинку взял в руку, а нога почти босая - в одном ситцевинке.

Бараков настроено много, видать, с перспективой иметь пополнение, палатки огромные, брезентовые, с печками-буржуйками внутри. Кто-то из нашего этапа попал в барак. Нас, отсчитав в строю двести человек, загнали в палатку. Сразу начал греть ноги, но хоть в горящий уголь их суй - не чуют жары. Топим печки, а тепла нет. Ветер

 

- 122 -

треплет брезентовые стены, болтаются и стучат они по каркасу нар.

Изнутри теплая влага конденсируется на брезенте, превращаясь ночью в лед. Ложимся спать не раздеваясь и не разуваясь. Утром встаешь - шапка к брезенту примерзла, еле оторвешь. Столов в палатке нет, умывальников тоже.

Выдали на второй день «спецуру» - старые телогрейки, такие же брюки, рукавицы, шапки, чуни и лапти на ноги. Впервые за полтора года - баня.

Человеку, нынешнему, молодому, не представить даже - как это можно быть немытым полтора года? Как? Скажут - в повести Рыбакова «Дети Арбата» арестантов приглашали в душ каждый день. Это в тридцать четвертом. Они и в ссылке не работали - жили на подачки родителей. Никто их к труду и не принуждал. Это - ягодки. И не мелким военным герой книги потом стал. Простил он все. Великодушно. Дескать, ошибочка вышла.

...Чуни - это стёганые на вате чулки, неуклюжие, громоздкие, годные на слона, их еще бахилами называли. СП - собственного производства обувь. Шили ее из содранного корда старых автопокрышек: верх из тонкого, подошва из протектора. Пройдешь в такой обуви - как на тракторе проедешь - след за тобой машинный остается.

В своих «Черных камнях» писатель Жигулин рассказал, как им на колымской каторге выдавали новые валенки, телогрейки, брюки. Это было после пятидесятого. Мы, каторжники тридцатых, сороковых обречены были носить не обувь, а её подобие. О валенках и телогрейках, тем более новых, как говорят в лагерях, первого срока, и не помышляли, не слыхали даже.

В этом каторга архангельская была страшнее колымской, хотя «царицей» концлагерей считают Колыму.

... В нашей спецзоне три каркасно-засыпных барака. Заселены они «врагами народа» еще летом тридцать седьмого.

 

- 123 -

Они и строили этот концлагерь. Тут и окопались, у них даже котелки из старых банок есть, а у нас не во что получить баланду.

Пошли к ним знакомиться. Встретили полную солидарность. Нас прибыло разом более двух тысяч, а котелков мало. Как быть?

Приспособились: идем к кухонному окну с талончиками, встаем в очередь по десять человек на один котелок. Получил черпак баланды, тут же на морозе выпил его через край. Ну, если есть что-то густое на дне и не выпадает - рукой и в рот. Подавай посудку следующему. Тут уж некогда жевать похлебку с хлебом. Пайку можно и всухомятку проглотить на нарах. Пойдет, как с медом!

Недели две так маялись, потом кто-то придумал корытца из досок наделать. Но зато у каждого свое. Из такого корытца моя мать в детстве кормила кур и поросят.

В Волошке целлюлозный завод строить начали. Тут, считай, одни зэки, вольные только начальники.

Мастеровых людей с Урала привезли много. Всякие спецы есть, все умеют, делают на совесть, не могут они иначе, их мать такими родила. Да и нельзя делать худо - вредительство припишут, в тюрягу обратно закинут, срок добавят, а то и шлепнут. Такое бывало.

Мы с Васей попали в пару. Впряглись в носилки. Носим бутовый камень в котлован, где мужики фундамент выкладывают. Сказывали - под главный варочный котел. В нем из древесной щепы будут варить целлюлозу. Вроде просто все - клади камень в носилку, подымай, неси, сваливай. Но не просто это для нас, изнуренных тюрьмами людей, да и у Василия нет большого пальца на левой руке. Он и придумал:

- Давай, Миха, найдем обрывки проводов метра полтора, на концах петли завяжем, да через шею будем надевать на ручки носилок. Получится нечто похожее на ярмо быка - цоп-цобе!

Попробовали - легче рукам, груз-то на шее висит.

 

- 124 -

Десятнику из вольных показалось - мало мы носим, по одному камню, заорал на нас - «чё в кондей хочите?» Стали мы по три, по четыре камушка поднимать. Идем, шатаемся, нога за ногу заплетается, упали, камни в сторону, ручка носилок, выпавшая из беспалой Васиной руки, отломилась. Вылезли мы из ярма.

Десятник увидел - носилка сломана, думал специально мы это сделали, чтобы пока ремонтируют - передохнуть. Подбежал, схватил провод и ударил Василия по лицу. Кровь брызнула, зажал Вася рану рукавицей, злобно смотрит на надсмотрщика. Бригадники закричали: «Что делаешь, гад! Видишь у человека пальца на руке нет, нечем ему держать! Обнаглели, фашисты»!

Десятник быстро удалился, мог и по шее получить - гнев-то в узниках закипел. А озлобленные наши уже тихо:

- Надо было кинуть его в котлован и забутить! Тыщу лет не нашли бы в фундаменте!

Люди, некогда мирные, за годы тюрем остервенели, ожесточились. Насилие вызывало в них естественный протест.

Василий старше меня, ему под тридцать, мне девятнадцать, но прильнули мы друг к другу, как ровесники, на работе и «дома» - вместе. Нашли банку старую, ржавую, песочком ее отчистили, ручку приладили, - добрецкий получился котелок. До этого ели из одной посудины, ходили на кухню по два раза - баночка-то была маленькая.

Все о себе друг другу рассказали, тихонько, без липших ушей.

Вася при колке дров еще в юности отрубил себе палец на левой руке. Бывало спросит «бугор» - как дела? Вася над левым обрубком щепотью правой шевельнет и со смехом ответит: «На этот палец с присыпочкой!»

Веселый был человек, уныние постигало его редко, хотя осталось у него в Челябинске трое детей...

- За что срок, говоришь?

- А за соседа...

- Дак ты чё - за хулиганку?

- Да нет, за политику тоже, по пятьдесят восьмой. А выш-

 

- 125 -

ло так. Сосед мой норовил в удобном месте бабу мою схватить за груди... бюст у ней, правда, завидный... ну она и пожаловалась - проходу нет, дескать, постращай его. Я вечерком за сарайчиком и сотворил ему «темную». Он побежал в НКВД, донос написал, будто я власть ругал матерно. Ну, а там не докажешь, что тех слов не говорил - бумага есть и всё...

Так что, дружок, поносим, значит, камушки - отрабатывать должок надо. В тюряге полтора года нас грели и питали бесплатно, совесть пора знать, вкалывать теперь за «курортное» содержание. А вообще-то я классный штукатур-маляр...

Что-то он еще сказать хотел, заикнулся и осекся. Вмиг из веселого превратился в грустного, взял палочку, ковырять землю зачем-то стал, наверное, чтоб успокоиться... Молчу, вижу - глаза его карие дымкой подернулись, то ли злость в них, то ли обида прячется, только отвернулся он в сторону, скрыть свое волнение решил, боль затаенную, выстраданную, да невысказанную... Про детей говорить начал на меня не глядя, потом смолк, подумал чуток и со вздохом сказал:

- Вот смастерить бы такие крылья, подняться над тайгой, да улететь на волю...

Подумал - на побег целится, тогда уж вместе. Может, спросить? Но он больше про полет над тайгой не поминал.

В палатке нас две сотни душ. Хоть и тихонько, вроде, разговариваем, а все равно до отбоя беспрерывный гуд стоит. Все двести - это мы, «враги народа», воров среди нас нет, их в наш «дом» не пускают. Дневальный зорок - своих знает, чужих, блатных - в шею. Мы в спецзоне. Это лагерь в лагере. Шесть палаток и три барака огорожены колючей проволокой, ночью мы под замком, как в тюрьме. То ли боятся нас как заразы, то ли пещерная ненависть эти меры диктует.

Мы - разнорабочие. Наше дело таскать. Загнали нас на чердак какого-то барака в зоне постройки завода. Забрались

 

- 126 -

мы с носилками, велят разносить опилки по балкам, настила на которых нет.

Ходим с грузом, ступая как в цирке с балки на балку. Худо это - и ноги режет и соскользнуть можно.

Меня качнуло, ступил я обеими ногами мимо балок, на подшив, а так как доски его мерзлые и пришиты мелкими гвоздями, то я, идущий с грузом, проломил их. С высоты трех метров рухнул боком на бревно, в котором торчал железный штырь. Он прошел через телогрейку, слегка оцарапав кожу. Чуть левее он проткнул бы меня навылет через сердце. Сняли меня мужики со штыря, ахнули - смерть-то была в сантиметре.

Смерть она гонится по пятам, ловит момент удачи и сколько живу - множество раз поймать меня пыталась, начиная с раннего детства...

 

В начале марта нас с Василием на этап и в дорогу. Человек сто пешим строем в тайгу погнали.

Дорога убродная, снег вязок, идти тяжело. Не дай Бог поскользнешься и упадешь в сторону - сразу пристрелят.

Верст двадцать шли весь день, а день в ту пору «с гулькин нос».

В тайге ночь темнее, чем в степи, потому конвой был осторожен - они боялись нас, мы — его. Вооруженные хищники опасны. Трижды орали «ложись» и мы падали в снег, пока подтянутся другие. Дважды стреляли выше голов просто так, без повода, чтоб показать свою власть над нами.

В бараки деревянные расселились, нары сплошные двухъярусные из жердей, даже умывальник есть. В Волошке снегом умывались.

Круглые жерди, из которых сделаны нары, не прошкурены, сучья срублены плохо. Постелей нет никаких, спим не раздеваясь, в телогрейках, ватных брюках. Давит в бок острый сучок, а срезать его нечем. С делянки в зону топор не пронесешь, ножей нет. За попытку пройти в лагерь с топором расстреляют сразу. Напишут «убит при попытке

 

- 127 -

к бегству». Додумался кто-то - вывернули из печки кирпич, начали им скоблить, тереть сучья. Долго, муторно это, но приходится. Жерди и так не пуховик, а тут еще сучья в ребра впиваются.

Было ли такое еще где-нибудь, когда-нибудь на Земле до и после Ноева потопа? Только НКВД додумался до такой медленной, мучительной казни. Лучше бы сразу стреляли... Какой сон на круглянке? Так, ворочаешься с боку на бок - ведь ребра одни. Начали проносить в зону хвойные лапки, будто бы для питья от цинги, настилать в жерди. Натаскали, как суслики в запас, помягче под боком стало.

Но скоро хвоя высохла, стражи усекли: «Пожароопасна, убрать!» Заставили все чисто вымести, выбросить. Жаль нам было свою хвойную подстилку, все-таки помягче на ней, бушлат не прокалывает, разве в дыры только. С кострами ежедневно возимся, горит на нас одежонка. Чинить нечем - ни иголки, ни нитки. Даже проволочки никакой.

Кора с жердей, подсыхая, стала лупиться, вроде заполнять собою промежутки между жердями. Опять заметили: «Убрать! Заборонено!» И кирпич отобрали.

Тут пункт Каргопольлага. Заключенные лес пилят. Уголовников нет, одни политические, работяги-люди, только лагерями в воблу превращенные. Среди нас есть инженеры, врачи, учителя, металлурги, летчики, колхозники, - словом, всякие умные люди.

Зона вокруг десяти бараков ветхая, тын какой-то, зимой чуть вершинки из сугробов торчат. На углах вышки, стрелки на них в тулупах. Снег в тайге заменяет кандалы. Он по пояс, рыхлый, без лыж далеко не уйдешь. Вот татарин Шайгарданов убежал, поймали его, на всю жизнь калекой сделали. На единственной отсюда дороге в Волошку стоит избушка, в ней пост с пулеметами - никто не пройдет.

В деляну ходим без охраны. Посчитают утром побригадно, выйдем за ворота, даже дико становится - за нами нет стрелка. Версты две туда топаем, дорога рыхлая, накат на ней не держится, идти плохо. Собрал нас десятник Данилов,

 

- 128 -

взял топор, показал, как надо подрубать ствол, чтоб упал он в нужную тебе сторону, как пилить, чтоб не зажало.

- Бойся! Бойся! - кричат соседи справа и слева. Житуха хоть и подневольная, а бояться надо - вдруг доживем до воли? У соседа ель вывернулась и летит на тебя, снег рыхлый, прытко не отскочишь, значит, смекай, под какое дерево, лежащее поперек к падающему, нырнуть, дабы не убило. Одного при нас проткнуло сучком насквозь. Семье не сообщили - «заборонено».

Пилим с Васей, пилим, а нормы нет. Норма, она на быка здорового рассчитана, не на физические возможности человека. Поперечкой работаем, лучковых пил на всех не хватает, да и не сможем мы ею, сноровки нет, тяжело, в наклон стоять надо, а согнувшись у нас голова кружится.

Пни высокие оставлять не разрешают. Наших соседей десятник дважды заставлял спиливать с пней кружочки толщиной с ладонь. Не спилишь - он работу всего дня не зачтет. Значит на завтра не будет тебе ни пайки, ни баланды. Даже ночевать в лагерь не пустят.

Лопат не дают, снег от дерева приходится отгребать ногами. Пинаем снег лаптями, стараемся до земли убрать, вроде, уж и невысок пень, пилим. Придурковатый десятник, замеряя высоту пня топором, высечет в корнях промежуток до твердой земли. Придерётся. Нравится ему издеваться, власть над нами показывать, заставит спилить с пня пятисантиметровое колечко. За время срезки кольца мы как раз спилили бы с корня еще одно дерево. А именно его и не хватит потом до нормы.

Большинство каторжников, и мы с Васей так же, пилят дерево, стоя возле него на коленях. Хоть и бросают под себя ветки - все равно штаны на коленях промокают насквозь. Практически наши ноги мокры всегда от колен до пят. Вся наша «спецура» никогда не просыхает. Гибли узники и от простуды.

Ноги, когда износятся и лапти и бахилы, заматывать нечем - никаких тряпок не найдешь. Стали снимать с умер-

 

- 129 -

ших ночью на нарах их белье и рубахи. Рвали на части - кому что достанется - кому рукав, кому штанина, поскольку видели - трупы вывозят из зоны голыми. Их, мерзлые, грузят на сани штабелями, связывают веревкой. У края болота обухом топора мертвецам разбивают черепа, кидают в снег. До весны.

Мясо пока обгложут звери, кости за лето сами в лабзу погрузятся. Не надо рыть могил. Гольная экономия. На страшной Колыме, по книге Жигулина «Черные камни», узников хоронили в могилы по одному, ставя каждому табличку с номерами аллеи и арестанта. Это уж приближалось к человечности.

Да, раздевали мы покойников. Но делать это имела право только сама администрация, поскольку одежду, снятую с трупов, выдавали вновь прибывшим. За самовольное раздевание трупов наших работяг подвергали бессрочному водворению в карцер. Это значило - на смерть. В кондеи бросали и тех, у кого на ногах были белые обрезки своих, тюремных кальсон.

Не докажешь, что они твои. Увидев сквозь дыры в чунях белые тряпки, каторжан разували прямо на снегу, у проходной.

Рабочий день двенадцать часов. В лагерь приходим в десять вечера. Пока поедим - отбой на сон. В шесть утра звякнет рельса - подъем! Впрочем, часов, как таковых, ни у кого не было, так что трудились мы не двенадцать, а все четырнадцать. Нашим временем было время только между двумя ударами рельса т от одиннадцати до шести...

Ночью, идя в зону, зэки несут на плечах метровые чурбаки дров. На них делаем топором затес и десятник пишет короткую справку: «норма есть» или «нормы нет».

Пришли с поленьями к вахте, стрелки посмотрели их, велели бросить в общую кучу, самим в стороне стать. Стоим, ждем, прыгаем, ноги-то мокрые, лапти дырявые.

Вот уже все прошли, ворота закрыли. Нас в тюрьму ночевать не пускают. Что делать? Побрели ночью обратно

 

- 130 -

на делянку. Темень, но с дороги не собьешься - она сама приведет. Костры наши еще не потухли, добавили в них дров, бревна с четырех сторон подкатили, греться сели. Брюхо греет - спина мерзнет.

Ветер поднялся, тревожно шумит тайга, снег с деревьев роняет, вселяя в наше сознание мысль о скорой гибели. Есть хочется, чего бы пожевать? Миша Манушьян жует сухие листья березы, остальные перемалывают во рту хвою. Поят же нас ею от цинги, значит есть в ней что-то питательное. Противна хвоя, а жевать надо - в животе пусто да и челюсти у всех шатаются, из десен кровь сочится.

Сто раз у костра перевернешься. Один задремал и упал лицом в огонь, да так и не спасли его - от ожога скончался.

Способов уничтожения людей в годы сталинского геноцида было много. Описанный выше был одним из них, только более изощренный, садистский. Расстрел легче, чем медленная, мучительная казнь голодом.

В тайге ежедневно оставляли невыполнивших норму. Не давали бы пайку, или давали бы ее половину, но пускали в зону, можно в бараке крыс поймать, хоть такая еда была бы. Надпись «нормы нет» означала смерть.

Армянин Миша Манушьян родился в Сирии. Рано лишился родителей и пошел бродить по свету. Прошагал пешком девять стран еще в юности, жил во Франции восемь годов. Начитался про свободную Россию, уже тридцатилетним двинулся на Восток. В Польше за переход границы сидел в кутузке неделю. За то же самое в СССР получил десять лет как шпион.

Долго у костра совещались - как быть завтра? Пилить бесполезно, все равно не евши норму не одолеть. И тут Манушьян предложил отчаянный шаг:

- Завтра вечером к нашей группе добавятся еще может столько же. Идем в сторону Волошки с топорами. На подходе к КП представимся бесконвойными. При проверке рубим охрану, берем их оружие. В будке трое. Кто-то одевает их

 

- 131 -

форму и ведет нас на станцию. Там можно влезть в полувагоны с лесом и рвать на Большую землю.

Ну не удастся - расстреляют, какая разница - все равно тут смерть. Чем издыхать сидя, лучше получить пулю в схватке. Надеяться нам не на что, никто живым отсюда не уйдет. Думайте до утра.

Утром пришли бригады, повал начали. «Бойся - бойся» - со всех сторон.

Мы сидим, нет смысла начинать работать голодным. Ближе к вечеру подходит дядька один, улыбается:

- Шо, кажу, зажурылыся хлопци ви гарние?

- Да вот, - гутарим,- не могем. Мы обреченные.

- Нэзлякайтэся, несите ось ции дрючки до мене, я вам зараз ксивы и зроблю.

Принесли мы поленья, затесали на концах лысины. Он достал карандаш и за минуту всем написал справки, роспись учинил точно, как у десятника. Так мы прошли.

Художником он был в Киеве, позже узнали. Наконец погорел на этом, в кондей его на десять суток закатали. Когда вышел - многие отрезали кусочки от своих паек, ему отдавали. Долго поддерживали, пока он в норму вошел.

...Обеда в тайге не давали. Идешь утром, берешь с собой часть горбушки, днем ее мерзлую грызешь, либо подогреешь у костра и со снегом съешь.

Бахилы наши мокрые всегда. Днем, пока работаешь, мокрые ноги греются, да и у костра их растеплишь, влага в них теплая делается, хлюпает даже, а мороз минус двадцать.

Ночью приходим из деляны. Пока получил баланду, сглотал ее на ходу ли, в бараке ли, надо пораньше снести бахилы в сушилку, дабы занять крючок поближе к горячей стенке. Там, вроде, чуть-чуть подсыхает лучше.

Не крали, но по ошибке спросонья брали не свои чуни. Или кто уносил два чуня на одну ногу. Потом разменивались. Иногда и весь день ходят в двух левых-правых, благо размеры у них слоновые, на любую ногу. Их с портянками обувают, но тряпки эти маленькие,

 

- 132 -

только ступню и обернешь, а выше - в дыры-прожоги ветер гуляет и снег набивается.

Считают нас на вахте не один, а два стрелка, каждый на свою фанерку записывает. Сосчитали, прошла бригада, кричат: «Стой, назад!» Еще раз пересчитают, потому как точно сосчитать до двадцати трех они не могут. А кто грамотный сюда пойдет? В стрелки и брали тупых, дебильных, ограниченных людей, все исполняющих не рассуждая. Любой из них годен в палачи.

За сто процентов нормы дают восемьсот граммов черного хлеба, талон с «премблюдом». «Премблюдо» - это двести граммов каши сечки. Кашу эту зарабатывали редко, чаще только черпак баланды утром и вечером.

Вася мой курил, я нет. Пока он дымит самокруткой, я бревна меряю, считаю - выйдет ли норма. Нет, еще надо вон ту, толстую завалить, раскрежевать, хотя уж скоро рельса звякнет.

Выходных не бывает, никто не скажет «отдохните». Тут фабрика-молох. Она получает из Каргополя новые колонны рабов, выжимает из них соки, превращает в скелеты, выбрасываемые затем как тленные отходы в болото...

 

Зимой сорокового шла война с финнами. Мы знали о ней мало. Ни радио, ни газет. Для нас все это «заборонено». Мы вне закона, отрезаны от мира, как робинзоны, мы - лесные звери, рабочий скот. Такими нас считают наши угнетатели - рабовладельцы. Для них мы всего лишь враги, убить которых не грех.

Были среди нас два финна. Мало, видать, сидели они в тюрьмах, на лесоповал пришли здоровыми, крепкими на вид. Может, нам так казалось, может и собрали они в себе последние силы, всю волю в кулак, решившись на побег.

Беспечный начальник военизированной охраны часто на лыжах заходил в зону, в штаб. В этот раз он заявился не один - вдвоем. У штаба лыжи сняли, к стенке поставили. Сами в барак ушли. Был поздний вечер. Огни на зоне хоть и горят и возле бараков тоже, но света мало.

 

- 133 -

Финны к побегу готовились давно. Следили за лыжами, только вохровцы в барак нырнули, сыны Суоми тут как тут. Быстро лыжи надели, мешки на себя, перекрестились и вихрем по снежному заносу через тын - зону. Прыжок и вниз, под уклон. Пока стрелки рукавицы сняли, стрелять начали, оба беглеца скрылись в темноте. Тайга рядом, а финн на лыжах что птица в небе - догони его!

Все наши, бывшие вне бараков - кто шел с баландой -кричали им вслед: «Рви быстрей, ребята!» «Ура, даешь свободу!» А сами тут же и по баракам - изловят крикуна - сгноят в кондее.

Ближе к весне, когда снег в тайге осел, нас снова взяли под охрану. В деляне старший конвоя пройдет на лыжах по прямоугольнику, след сделает, объявит: «это запретная зона». Мы работаем, стрелки по углам у костров греются. Видит один из них - совсем рядом узбеки лесину пилят. Он им кричит: «Ээ! Юлдашлар, кеть-кетти, сучка неси немножко!» и покажет на хворост за следом. Как не сделать - начальник велит, надо идти. И только след перешагнул, стрелок в него выстрелил. Стрелкам за убитого при «попытке к побегу» платили премию - двадцать рублей.

Шариф, напарник убитого Кюльджана, схватил топор и пошел на стрелка. Тот орет: «Стой!» Пятится, целится - выстрелил мимо. Шагах в пяти от запретки остановился, бросил топор. Вернулся к русским лесорубам. Лег на бревно, зарыдал. Хоть и плохо говорил по-русски, поняли мы, что у убитого осталось пятеро детей...

Рыдал Шариф, рыдал, встал, утер черной ладонью слезы, влез на штабель повыше и запел. Наверное, был он артистом - такой у него чистый баритон. Другой узбек, стоявший рядом, в слезах говорил нам - в песне своей Шариф выливает грусть о потерянной родине, такой теплой, ласковой и безмерно далекой, о семьях родных... Может, никогда больше их не увидит...

Поет Шариф солнцу, а слезы текут по черным щекам. Руки его скрещены на груди, рваная телогрейка запахнута, на ней нет пуговиц. Все ближайшие лесорубы-узники

 

- 134 -

подошли, сняли шапки, стоят, горем Шарифа и смертью Кюльджана потрясенные...

Судьба ты, судьбина окаянная... Скоро съем, придет Данилов мерять. Расходиться начали, инструмент спрятать надо, дровину для справки затесать.

Начинается буран, ветер свирепеет, снег сплошной пеленой. Идем в зону, растянулись, отстали многие. Стрелки орут: «Стой!», а впереди не слышно, идут зэки дальше. Разъяренные замыкающие три стрелка трижды выстрелили вдоль колонны. Остановились, легли в снег. Подтянулись, дальше пошли.

Двоих убили, четверых ранили. Раненых повели, убитых взять не разрешили.

Мы уж знали - бросят их в снег, мясо звери огложут, кости по весне сами в лабзу уйдут. Не надо рыть даже самую мелкую яму.

К вахте подошли озлобленные, заорали: «Начальника ВОХРа сюда! За что людей убили, изверги!» Прибежал начальник охраны, успокаивать стал: «Разберемся, виновных накажут. По закону поступим».

Зашли в зону и до отбоя гудели бараки негодованием. Раненых перевязали, двоих увезли в Волошку. В формулярах убитых напишут: «умер от прободной язвы желудка».

Приехал на деляну в кошеве вольный начальник лесхоза. Ему мы пожаловались о вчерашнем расстреле. Он обещал написать в Москву, но вряд ли осмелится: за воров ему было легче заступиться, они свои, как бы социально близкие, а мы вне закона. Судили тех стрелков или в другой лагерь перевели - не знаем, только не стало их в охране.

Забегает однажды Василий из кухни, котелок на нары, сам ко мне:

- Тихо, - руку к губам, - приехали с Волошки, строителей записывают, бежим скорей, запишемся!

- Так я же, - мнусь, - не строитель...

- А я что не друг тебе? Научу! Пошли скорее! Надо отсю-

 

- 135 -

да вырываться. Давно понял - живыми мы отсюда не уйдем. Подходим. Вася смело:

- Вшивцев Василий Васильевич, штукатур-маляр шестого разряда.

- И я тоже штукатур, - говорю робко. Записали, в формуляр не заглянули - кто есть кто.

В Волошке попали мы уж не в палатку, а в барак, в бригаду штукатуров Василия Ивановича Абрамова.

Вася, дружок мой, смекнул сразу: взял работу в подвале ТЭЦ. Там надо было научить меня. На второй день я уже кидал мастерком на стену, на третий - «в ус», «в разрез», и на потолок ковшом!

У Васи улыбка до ушей - «помнишь, как боялся записываться?» Спасибо я ему не говорю, просто положил руку на плечо и крепко сжал.

Пока подвал делали - стал штукатуром без всякого ПТУ. Позже Вася брал самые сложные работы - штукатурили, делали шаблоны, тянули по ним карнизы, углы разделывали, виньетки на потолках. Хотелось другу научить меня всему, что знал и умел сам. К лету нам выдали СП. Потеют в них ноги, но босиком на стройке не походишь - враз ноги распорешь.

На заводе воздвигли две «турмы» - два сосуда из бруса, сигарообразные, немного шире внизу, железными обручами стянутые. Рядом с ними лестничную клеть. На высоте полсотни метров в уровне верха турм кирпичные стены кончились, там надстроено легкое щитовое помещение, где стоят лебедки.

Досчатая стена будки делит верх турм надвое: половина с люком внутрь, глухая часть осталась снаружи. Так надо по технологии: лебедками подымут камень-известняк, завалят его в турмы, снизу подадут газ, воду сверху и получат сернистую кислоту, нужную для разложения древесины при варке в жидкую массу.

В день пуска завода случилось ЧП - оказались незалитыми битумом наружные верхние крышки турм, газ в щели

 

- 136 -

пошел наружу. Съехалась разные чины, решают - как срочно загерметизировать турмы? Одни предлагают леса туда строить, это долго, другие советуют скалолазов вызвать, но где они, скалолазы? А сроки пуска завода срываются.

Мы с Василием рядом штукатурим стенки верхней будки. Слышим, один, особо ретивый, кричит: «Расследовать надо, вредительство это явное!» В те годы кричать, выставляя напоказ свою бдительность, было модно. Вольный прораб стоит весь белый, с него спрос в первую очередь. Прораба мы знаем. Человек он деловой, с нами человечный, надо ему помочь. Решился я, приблизился:

- Граждане начальники, можно сказать?

- Давай парень, говори.

- Беду эту легко исправить. Плотник в стене над турмой вырезает окно, подает туда горячий битум - я вылезу в ту дырку и залью обе турмы.

Все согласились. Прораб убежал вниз, велел срочно разогреть гудрон. Готово оконце, подан битум, можно вылезать, но нет веревки, привязаться нечем.

- Все равно полезу, нужны две доски метра по полтора и ведро с гудроном.

Обед как раз был, люди на солнышке греются - лето же. Внизу дружно ахнули, когда я на половинку турмы вылез. До второй половинки более метра пустоты. Осторожно положил обе доски на дальнюю турму концами. Двигаю перед собой ведро с битумом, ползу за ним на коленках.

Вот я и на месте. Залил все толстым слоем, остается лишь под концами досок. Как их сдвинуть, чтоб и дело сделать и не упасть? Подо мной полсотни метров высоты.

И вот решил. Опершись на правое колено и прижавшись к стене поднял вместе с доской левое, отвел конец на залитое, но доска скользнула по битуму и рухнула вниз.

Повис на одном колене, на земле орут, мне не до них, лег на живот, вылил кучей битум возле конца оставшейся доски. Попятился на заднюю турму, убрал и кинул внутрь доску, вместо неё подали скребок, им замазал пятно, залил и пер-

 

- 137 -

вую турму, улез в окно, его забили. Турмы на пробу запустили. Газ не уходит! Завод заработал.

Прибежал прораб, радёхонек, что так легко для него все обошлось. А я и не подумал - во имя чего жизнью рисковал.

Утром следующего дня прораб принес из дома шесть жареных рыбин трески и отдал мне без всяких слов благодарности.

Кто получал из дома посылки - делил на всех. Иначе нельзя. У Васи из родных одна жена, пишет, с детьми живет тяжело. Вася в письме запретил всякую себе помощь: «Двужильный я, все вынесу, махорку только пошли».

Между тем нас двоих стали посылать на самые сложные работы в Коноше, Вандыше, Ерцево, Няндоме. На каждой из этих станций есть концлагерь. А сколько их по тайге - лагпунктов? Каторга ГУЛАГа - проволока колючая и лозунги о свободе... Россия - сплошной концлагерь, тюрьма. Если и не было лагерей где-то в Средней Азии или на Кавказе, то были в каждом райотделе НКВД свои минитюрьмы в две-три камеры.

Половину лета сорокового мы на малярке. Дружок мой это дело знал дотошно. И всё, что знал сам, передавал мне. Бывало, вечером сядем на завалинку. Вася говорит-говорит, палочкой на земле рисует, я запоминаю все.

На всю жизнь пригодилась мне Васина наука. Стал я строителем навсегда... светлая ему память.

К семнадцати годам мною были написаны несколько стихотворений. Может, струны души деревенского парня и были настроены на этот лад, послали бы на литфак и совсем по другому руслу пошла бы жизнь, не случись тридцать седьмого года...

Вместо поэм на бумаге всю жизнь я слагал поэмы в камне. Камушек на камушек и вырастали по строчке заводы, школы, больницы, дома... Музыка без нот, песня без слов.

Как песню помню слова Василия Вшивцева: «Заканчивается стройка. Другие легко уходят на следующую. А я с объектом расстаюсь, как с живым существом».

 

- 138 -

Говорок у Васи был отменный, наш, окающий, уральский. Слова пронзительно чистые, откровенные, теплые. Никакой наигранности, все от души:

- Оставайся дом, грей людей, их очаги храни и в мир гляди счастливыми окнами, обрастай деревьями, слушай гомон детворы... Вот дворник, к примеру, всю жизнь работает, в поту тоже снег гребет, гору за зиму переворочает, придет весна и вместе со снегом растают следы его труда. Совсем другое дело - строитель. Тут понятие иметь надобно, гордость в душе: строитель вечный след труда своего на земле оставляет, украшает планету. Вот погибну я, а все ровно найдется кто-нибудь и скажет: «Этот дом Васька Вшивцев строил!»

 

А вышло дальше так, что разлучили нас с Василием. Котелок наш общий ему оставил и слезы свои на его щеке... Его бригадиром назначили, меня на этап и в Самару.

Снова дорога в неизвестность, в чужие края. Везли в теплушке. Целый состав заключенных выгрузили в Безымянке. Бараков лагерных много, в них разместилось все наше многотысячное войско невольников.

Безымянка в те годы стояла в двенадцати километрах от города. В голой степи, где росла люцерна, строились заводские корпуса. В начале войны в эти, еще не достроенные цехи, эвакуировались сразу три завода из Воронежа и их Москвы.

Возле лагерной кухни на столбе поставили репродуктор. Из него узнали мы о начале войны. Слышали: «Наше дело правое». Как мы восприняли войну? Уже не боясь, зэки стали говорить о возможной свободе, которую принесет России европейская армия. О Германии толковали так: она искупает свою вину за распространенную с ее территории заразу коммунизма.

Рядом с нами, через проволоку, открыли концлагерь для пленных европейцев (среди которых были и русские), мы работали с ними вместе и читали у них листовки именно

 

- 139 -

об этом. И о том еще, что Сталин сам спровоцировал войну. Помните - в тридцать восьмом году он просил Польшу пропустить советские войска для нападения на Германию с целью свержения Гитлера? Теперь в Россию идут армии Гитлера с целью освободить ее народы от ига Сталина. И если бы не ошибочная политика США и Британии - он свою миссию выполнил бы.

А мы ждали свободы! Хоть от дьявола!

Стройплощадки всех трех авиазаводов находились в одном, огромном оцеплении колючей проволоки. Туда каждое утро через свои КП выпускали десятки тысяч заключенных из примыкающих к оцеплению лагерей. Трудились на стройке все вместе - и вольные, и каторжники, и военнопленные, и жены «врагов» - «знала да не сказала». Статья «58-12».

Поступающие с заводским оборудованием вагоны из Воронежа и Москвы выгружали штурмом, в коем большую тяжесть несли зэки. Вольным по горло хватало дел таскать станки волоком на веревках и монтировать их на фундаментах. Чистое столпотворение, точно показанное в фильме «Особо важное задание».

Внутри зоны мы могли свободно ходить с одного завода на другой, но без дела не шатались, некогда было, работать надо за полную пайку. Возле столовой выбрасывали банки, зэки их подбирали, котелки делали.

Заимел себе котелок и я. А первое время, как с Севера приехали, посуды у большинства заключенных не было, из досок делали корытца, некоторые даже с перегородочками под первое и второе.

На блюдо первое была крапива жидкая, на второе - крапива густая. Крапива служила основным продуктом питания с начала войны и до сорок седьмого года. Крапиву летом в Жигулях заготовляли и сушили впрок команды временно нетрудоспособных (КВНТ), куда списывали больных дистрофией - крайней степенью исхудания, когда кожа на человеческом скелете висит складками.

 

- 140 -

Корытца носить неудобно. Без ручек они. Шагаем с ними, как с хлебом-солью на вытянутых руках. Многие выпивают баланду из корыт возле кухни - густого-то в ней нет.

Вечерами доходяги бродят возле раздатки, просят баландеров плеснуть хоть жиденького трошки. Баландеру смешно - он сыт, как сурок, харя-сито, но порой сдобрится, крикнет: «Давай котелки!» Дистрофики-тени суют в дырку посуду, предвкушая скорое наслаждение бурдой. Один протиснулся к окну без корыта:

- Нет у меня котла, дай густого в пригоршню!

Подставил руки, получил черпак и бегом от окна.

Кидал с ладони на ладонь, чует - невтерпеж, бросил крапиву на бревно, стал на четвереньки, слизал все дочиста.

Котелок или корытце у него, может, и были, но смекалистые не теряли выгоды: ну сунет он посудину, плеснут в нее пол-литра зеленой жижи с десятком крапивных листиков - что проку? Совсем другое дело в пригоршни! Тут черпак густоты. Одни листья, без воды! Соображать надо!

Корытца многие из зэков вскоре заменили на котелки, благо полно валялось разбитых немецких самолетов - вырубай дюраль, мастери посудину. В баланду иногда добавляли мерзлую картошку. Лежала она на подъездных путях одного из заводов. У кучи всегда стоял охранник.

С десяток желающих откушать той картошечки в мундире поплатились жизнью... Убивали за одну картофелину. Ее берегли, экономили зимой. Пришла весна, куча растаяла, вонять стала. Охрану сняли - бери кто хошь, но брать-то уж нечего - слизь одна.

Не простой была вонь у картофельной кучи - она пахла спиртным. Полежит доходяга на доске возле кучи часок-другой и «хорош». Вечером через КП под руки его ведут, ноги заплетаются. Такие вот доходяги-дистрофики и ели в лагерях крыс: замкнутый чертов круг, из которого они не вырвутся - сначала они худели, потому, что не хотели работать, потом, когда повисла кожа на костях, они, может, и

 

- 141 -

захотели, но не могли уже работать. И мясо крыс не спасало. Гибли все равно.

Наши «пятьдесят восьмые» крыс тоже ели. Во всяком случае, в нашем бараке крысоловов я видел.

Самой большой пайкой были восемьсот граммов черного хлеба. Зарабатывали такую пайку не все.

На Безымянке мне сразу создали условия для показа своего метода. Собирали бригадиров, показывал им работу. Нормы и здесь увеличили. Напарника себе подобрал - Вальку Пономарева, весельчака, по натуре почти как Вася.

В бараках сплошные, двухъярусные нары из не строганых досок, на всю длину пола сделаны узенькие столы. Скамеек нет - зэк не барин, сожрет баланду и стоя. Да, собственно, за столами и не ели: и баланду и кусок пайки проглатывали сидя на нарах.

Поставили шестисосковый умывальник. А зачем? Воды в нем нет и взять ее неоткуда. От бани до бани не умывались, кто умывался из луж, кто, вроде нас, штукатуров, имели воду у растворомешалок, зимой мыли лицо и руки снегом.

Мы опять в спецзоне, ночью под замком, как в тюрьме, а нам даже лучше - не приведи, Господь, жить вместе с жульем. У нас люди работящие, порядочные, степенные, даже профессор есть в бараке - Солнцев.

Угнетало, однако, всех чувство несправедливости. Днем, на работе все вместе - и мы и вольные, одними заботами маемся. Но проходишь ворота лагеря вечером и ты уже не человек, ты бесправен во всем.

Днем ворочаем станки, которые будут делать самолеты («все для фронта, все для победы!»), вечером нас закрывают на замок. Приходим после двенадцати часов работы уставшие. Не все успели проглотить баланду - забегают «суки», орут - «всем в дальнюю половину и раздеться!» Это внеочередной шмон. Будут искать самодельное шило. Им многие приспособились шить себе тапочки из корда старых автопокрышек.

 

- 142 -

Больше часа мучили. Шило не нашли. Его спрятали в анус. Обыскивали по правилам режима. Режим в лагерях, режим во всей стране. Режим, режим, всюду режим и нет проблеска свободы...

Этот режим давил на психику и не уводил от дум - где справедливость, зачем вся эта канитель? Неужели Сталин и его единомышленники, те, что с ним рядом, не поняли до сих пор своей ошибки? Или поняли, но держат нас как выгодную, дешевую рабскую силу?

Забыв свое положение зэков, беду лихую свою, по вечерам спорят люди о работе: что и как надо сделать завтра с утра, что, к обеду, как лучше, добротнее исполнить свое дело.

Вся денежная стоимость труда, за вычетом затрат на содержание и охрану, оставалась государству - в кроваво-красной Российской коммунистической империи торжествовал строй рабовладения.

Постелью нам служили матрацы, набитые опилками, стружками, такие же подушки, одеяла, многими годами бывшие в употреблении и никогда не стираные, никаких простыней. Телогрейки и брюки ватные привозили с убитых на фронте солдат, наших и немецких, кровь на них чуть-чуть смыта, дырки от пуль зашиты. И я носил такую - с дыркой против сердца, кровавым пятном вокруг нее.

Не однажды занимал места умерших на верхних нарах. Тут одним хорошо - через щели в досках не сыплется сверху мусор от опилок, но худо другим - вонь и пыль. Дыши досыта и харкай черным.

Если бы посмотреть, проверить приборами - чем дышали в бараках узники - мир оцепенел бы от ужаса. Неужели вдыхая все это, можно жить многие годы и остаться живым?

Умирали в Безымянке многие тысячи. Умирали тихо, незаметно. Лег вечером спать и не проснулся утром. Каждый день в бараках были мертвецы. Где-то есть в Жигулях тот ров, полный человеческих костей...

 

- 143 -

Мириады блох, клопов и вшей ели нас. Во время мытья в бане все свое барахлишко сдавали в прожарку-вошебойку, но в туго набитой камере оно не прогревалось. Оставались и в матрацах и одеялах.

Летом сорок второго начали борьбу с клопами и блохами: замажут глиной окна и двери, поставят внутри противень с серой, зажгут ее. С неделю горит синий огонек, потом открывают, проветривают, моют и живи. Пока газуют - мы ночуем под открытым небом - бараков резервных нет.

Кухня одна на всех - на бытовиков и на нас, «фашистов». Утром и вечером, идя за баландой, ты мог забежать на почту, в санчасть. Я уже говорил, что краж у нас не было: получил утром пайку, съел корку, остаток в котелок и вверх дном его, чтоб крысы не сожрали. Крыс, хотя и ели доходяги, все равно было много. Они питались в ямах уборных, мясо их потому на вкус кислое.

Белье носили старое, застиранное, через десять дней меняли в бане, там же и стригли нас наголо. Гимнастерки и брюки стирали сами - кто в бане, кто на стройке.

Иголки и самодельные ножи при шмонах отметали, потому их оставляли на работе. Нитки распускали из корда старых автопокрышек и пожарных рукавов. Днём скинешь с себя штанишки, пришпандоришь заплату и живешь. В бане мыло давали по двадцать граммов. Его хватало, даже рубаху можно было успеть стирнуть и мокрую - на себя.

От бани до бани умывались редко, чаще мыли только руки глиной. Некоторые додумались бриться отходом карбида: намажут бороду, минуты четыре ждут, потом быстро смывают и волос нет. Один из наших, Женя Овечкин, передержал лишнего, ожог у него сплошной сделался, потом заражение и погиб он.

После его смерти карбид не брали.

 

Летом сорок второго немцы у Волги. Вся территория лагерей изрыта. Пришел с работы, поел, бери лопату и рой. Гнали на рытье под страхом карцера. А нам бы - пусть хоть

 

- 144 -

завтра в нас чибурахнут да так, чтоб разом кончилась эта черная каторга...

Готовили щели-зигзаги долго, а воспользовались ими только раз. Часа в три ночи забухали пушки и кто-то заорал: «Всем в щели!» Побежали. Сидим, в небо черное смотрим.

Где же фрицы - ничего не видать, только четыре тяжелых взрыва где-то невдалеке ахнули. Стихло все скоро. Пошли досыпать.

Наши заводы не задело. Говорю «наши», потому что мы их строили. Вот и полвека спустя, проезжая мимо Безымянки и Кряжа, зову к окну вагона жену: «Смотри - скоро мои заводы!»

...Безымянские заводы еще строятся, но уже выпускают самолеты. «ИЛы» делают из фанеры, только кабины из дюраля, да каркас крыльев. Примут летчики наши штурмовики, махнут крыльями над заводами и сходу в бой! Фронт был близко.

Немцы подходят к Волге. Тяжкое для России время.

Оперуполномоченный НКВД в лагере наши заявления об отправке на фронт оставил без ответа...

 

 
 
Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru