На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Ссылка ::: Шангин М.Л. - Каторга. Ссылка (журнал Грани) ::: Шангин Михаил Леонтьевич ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Шангин Михаил Леонтьевич

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Шангин М. Л. Каторга. Ссылка : Отрывки из книги воспоминаний // Грани. - 2000. - № 194. - С.120-144; № 196. - С. 135-149.

 << Предыдущий блок     
 
- 145 -

Ссылка*

 

Тысяча девятьсот сорок седьмой год.

Отбывших срок обычно за неделю раньше вызывают на фотографирование для оформления справки. Но вот уже и первое июля наступило, до конца срока — два дня. За последние дни я похудел еще больше, волнуюсь, бригадники мои тоже - неужели до «особого» оставят? До «особого» распоряжения оставляли многих. А его можно было ждать еще лет восемь.

И только второго утром нарядчик объявил:

- Завтра остаешься от развода, а сейчас быстро в УРЧ фотографироваться!

Утром вместе с бригадой пошел на развод, к вахте, проводить своих ребят... а им еще дороги длинные до срока, некоторым аж далее пятьдесят пятого года.

Простились, обнялись. Бригада место свое в колонне заняла. Стал я в стороне. Вот она, идет моя бригада строем по четыре к воротам, машу им, и они мне, плачут некоторые — и у меня слезы по рубахе, ком в горле, как ангина тюремная...

Посмотрел им вслед. Надо уходить. В бараке собрал вещи, сдал все казенное в каптерку, записку прощальную своим написал, на нары положил, взял котомку и пошел.

 


* Нумерация страниц не совпадает с печатным источником.

- 146 -

Выдали справку, что отбыл я ровнехонько десять лет в тюрьмах и лагерях. Деньги на билет до Бийска дали. Обыскали последний раз на вахте, справку проверили, открыли калитку - иди. Никакого напутствия - как жить дальше думаешь? Денег — только на дорогу, а чем жить все то время, пока доедешь, устроишься на работу и получишь первую зарплату?

Отошел метров сорок от вахты, сердце екает - жду, вот сию секунду крикнут «стой!» или выстрелят в спину. Шаг, еще шаг - не кричат и не стреляют, никто не бежит вслед...

Неужели вправду воля? Поставил на землю сумку, обернулся, посмотрел на лагерь - какой он с внешней стороны? Много лет видел его только изнутри. Один ухожу в этот день. Сколько же тысяч еще осталось ждать дня свободы, как много безвинных останутся тут навсегда...

...Разъезд тогда был в шести километрах от главного вокзала. Пришел пешком, купил билет, сел, жду поезда. Кишат на площади люди, заботами своими каждый полон и нет им до меня никакого дела. Сижу как все.

Позади десять лет тюрем и лагерей, десять годов даром потерянной жизни. Ушел в семнадцать, теперь мне двадцать восемь, а что я могу? Кто я теперь такой? Как жить?

 

Домой приехал ночью. Ни зги.

Грузовой автомобиль остановился возле Церкви в Чаше. Спрыгнул. Машина ушла дальше. Смолк гул мотора за углом, черная тишина проглотила меня. Село спит.

Вдруг где-то недалеко заиграла гармонь. Взял сумку, пошел на звук. Кучка девчонок и парней сиротливо стоит вокруг гармониста. Никто не пляшет, не поет. После краткого знакомства решили проводить меня до дома матери.

Ограда в две жердочки. Сели на траву. Стал расспрашивать про своих сверстников - кто погиб на войне, кто живой вернулся, кто женился... Обнял ствол черемухи: разросся куст! Мать моя половину пятистенки продала, живет в бывшей горнице, вросшей в землю, но смотрящей окнами на дорогу.

 

- 147 -

Крапивой село заросло. Многие хаты сломаны, бурьян растет.

Стал советоваться - сейчас к матери стучать или подождать до утра? Решено - сейчас.

- Тетка Дарья, открой, сын к тебе приехал! Слышен шорох в избе, свет в окне зажегся.

- А вы, ребятки, не обманываете, поди воры?

- Да нет же, открывай, бабушка!

Щелкнул крючок, вперед прошел парень Ленька, за ним я.

С керосиновой лампой без стекла идет на меня седая старуха, совсем не похожая на мою мать. Глаза у нее расширены, испуганы, смотрит не мигая, лампа в руке дрожит. Посветила на меня да как вскрикнет:

- Не он это, не он!

Сама упала, выронив лампу, хрипит на полу. Схватил ее, поднимаю, кричу:

- Мама, я это, я! Мишка, сын твой!

Не реагирует. Ну, думаю, не увижу ее живой больше и слова ее не услышу. Страшно стало.

Нащупали потухшую лампу, зажгли. Все в избу вошли, водой отливать мать начали. Очнулась и повисла на мне в слезах.

...Ночь в июле короткая, глядь, уже и утро. Побежали парни за моими братьями. Старший Петро с женой Надей пришли. Женились они в Берлине, дочка у них растет. Петро изранен на войне.

Второй брат, Сано, бухгалтером работает. Ногу, ту самую, что болела у него с детства, в автосцепке вагона отрезало — он на протезе. Дядя Ваня, брат матери, с тетушкой Грапиной пришел. Дядя Ваня, Иван Тонков, участник трех войн, весельчак - ни дать ни взять Василий Теркин, орденов и медалей вешать некуда, да вечный рядовой. Разлил горькую, коей я до сих пор не пробовал, чокнулись за мою волю, «Стеньку Разина» спели, былье вспомнили. Приглашала мать одноклассников. Не явились, побоялись.

Смотрю на братьев - как изменились! Вроде совсем другие люди. Сидим. Не спрашивают ни о чем. Будто я из соседнего

 

- 148 -

села в гости заявился. За тонкой тесовой дверью - соседи, чужие люди, там все слышно, и говорить надо тихо-тихо. А тихо - значит заговор творить. И молчать опасно, и шептать - опасно.

Тихонько Сано рассказывал: в тридцать девятом шло обо мне дознание, и наши старые большевики, неграмотные мужики Филя Ворона, Вася Кичига да Прошечка Кандаков в своих оценках пристегнули мне Федота с кобылой. И еще Егоров угрожал посадить обоих - и мать и Сано, если он не подпишет против меня донос Нелюбина.

Спасая мать, брат подписал сочиненную кем-то бумагу, будто я где-то поднял тост «за процветание идеи Тухачевского». Какой идеи? Только через полвека узнал я из газет, что идея у маршала была вооружить армию не конницей, а ракетами. Подписал Сано и обязательство не иметь со мной никакой связи, потому не искал меня все десять лет...

Не высказал я упрека брату. Хорошо хоть его с матерью не забрали. Сано бы с такой ногой не протянул и полсрока.

Я остался жив. А зачем? Зачем жить неизвестно сколько или всю жизнь под надзором? Может, короче? Кушак и брус... Или Петькино ружье...

Хмель прошел. Нет, жить буду! Хотя бы ради матери...

Три дня в отчей хате - дольше нельзя. Предстоит дорога дальняя в Сибирь.

Местом ссылки мне определен Смоленский район Алтайского края. В Верхнеобский совхоз назначили, в десяти километрах от Бийска.

Прибыл. Посмотрел директор мои ксивы и предложил:

- Десятником на стройке сумеешь?

- Попробую.

Прорабом был старичок, дружелюбный такой, маленький, толстенький, седобородый, хромой на левую ногу. Дом у него тут, хозяйство - он из местных. Стал учить меня чертежи читать, хоть тех сущий мизер - свинарник строим.

 

- 149 -

Взялся за дело рьяно. Жил у плотника Сергея Куртомирова и его жены Галины бесплатно - они меня пожалели. Выписать и расценить наряды умел, организовать работу тоже. Прораб доволен: уйдет домой грядки свои поливать - я и рад, один остаюсь, мне доверяют. Днем машины возят хлеб, ночью, когда падет роса, двумя рейсами доставляют на стройку кирпич. Мне, значит, надо его принять, выгрузить, путевки водителям подписать. Ночью жду машины.

Хорошо, что денег дал брат Сано, одежду - он и дядя Ваня, а то не в чем было бы мне, да и не на что жить. Правда, получил хлебную карточку. Столовой в совхозе нет. Рабочие все тут местные, деревенские, своим хозяйством живут. А мне в обед идти некуда: Сергей с Галей на работе, сын в школе...

...От Новосибирска до Бийска в «пятьсотвеселом» поезде угодил в один вагон с двумя немцами Поволжья - Иваном и Антоном, сосланными в это же село. Так втроем и держались. Иван стал механизатором, Антон варил еду свиньям на кормокухне.

Стройка моя рядышком. Видит он в окно - иду я вдоль стены, меряю что-то. Свистит и машет рукой. Зовет.

Подойду, он быстро кинет в окно пару картофелин - это и обед мне. Сяду под лесами на кирпичи, тайком проглочу их - не обижайтесь, свинятки-поросятки.

Дивчина встретилась, приглянулась. Ладная такая, хоть и со шрамиком на одной щечке, зато миловидная с другой.

Мать шлет письма: «Худо мне одной - стара стала, а Сано с Петькой инвалиды: помощь от них какая? Все одной приходится - и сено косить, и дров нарубить, привезти это на своей корове, потому как лошадей в колхозе мало. Налоги опять же заплатить, заем требуют, шерсть, яйца, мясо, масло, молоко, шкуру сдать, а с чего? Нету у меня никакой живности, окромя коровы. Хоть жаль, а придется, видимо, ее зарезать и жить на старости лет безо всякой животины на подворье. Много лет ждала тебя, скорбела, боль свою от людей таила, все думала - вот придет живой и хоть под старость

 

- 150 -

поживу с меньшеньким... Но судьба вновь нас разрознила, и нет просвету в моем одиночестве...».

Мама написала жалобу в Москву. Под конец сентября меня вызвали в райотдел НКВД. Сказали, что разрешено мне уехать на родину. Какая им разница - я же из поля зрения органов не исчезну.

- Едем на Урал, - зову Галю, - там свадьбу справим.

Но не получил ее согласия. То ли родных ей жаль оставлять было, где отчий дом и она одна у родителей, то ли парня того, который был у нее до меня? Вернее всего, боялась связать свою жизнь со ссыльным...

И вот стоим с Галей на высоком берегу Катуни у причала, ждем катера. На тросу буксиром у него карбуз (катамаран) с настилом из досок, на нем горой нагружены вилки капусты. У левого борта — неширокая лавочка для пассажиров.

Простились. Катер тронулся и, пыхтя движком, медленно поплыл по течению. Машу Галинке рукой, и она тоже в ответ. Сейчас река сделает поворот, и останется одинокая девушка на обрыве, будто лебедь с раскинутыми крыльями -это налетевший ветер рванул ее белое платьице...

Одиннадцать километров до Бийска катерок одолел только к вечеру. Осень. День короткий. Рядом со мной четыре молодых женщины-вдовы. Холод, на реке, как в трубе, тянет меж крутых берегов. Все одеты тепло, я тоже надел валенки и полушубок - дяди Вани подарок.

Ветер разогнал волну. Огни в городе зажглись и на мосту тоже. Женщины местные, они знают - сейчас пройдем под мостом, там поворот влево и пристань.

Но стоило катеру повернуть карбуз бортом к волне, как сразу вода стала захлестывать лодку. Пассажирки визжат, моторист, конечно, слышит и на полном газу жмет к берегу, надеясь успеть сесть на мель.

Уже кренится левый карбуз-лодка, кочаны скатились с помоста и поплыли по реке. Только правая лодка еще дер-

 

- 151 -

жится на плаву, хотя накренилась тоже. Сейчас долой шубу, пимы, плыть придется, да еще тащить из женщин кого-то.

Но тут как на грех соседка молодая в ужасе схватила меня за руку. Пытаюсь вырваться - не могу. Окоченели ее руки, как железные, не разожмешь. В этот миг карбуз пошел ко дну, раздался общий рев. Угодили на мель. Воды чуть выше пояса. Сумка моя висела на перилах, ее не смыло. Схватил мешок, кричу:

— Идите за мной до самого носа лодки, там мельче будет! Всем взяться за руки!

Веду женщин по корме, нащупывая настил ногами.

Вот нос лодки. Спустился. За мной барахтается моторист. С ним вдвоем, приняв на руки всех четверых, вынесли на берег. Соседка, та, прицепившаяся, зовет к себе:

— Идемте, тут недалеко!

Вылил воду из валенок, выжал шубу, побежали. Наташе двадцать шесть, наверное, вдова. Затопила печку, все мое мокрое пересушила.

Провожала утром на поезд. Мой путь — на Урал.

От станции Кособродск до моей Чаши доехать можно только попуткой. Взял меня один шофер грузовика в кабину:

- До совхоза еду, там верст семь тебе пешком придется.

- Там уж доберусь, с детства места знакомые, родился я тут.

Вылез — и напрямки, без дороги.

Из леса вышел - степь километра на два кругом. Остановился. Места родные, сотни раз пройденные босиком: каждая тропочка знакома. Степь как бы снова стала моей - от Зарослого до Казачьих ворот, где-то там, за Грязнушкой, со щебетом ее пигалиц. На разлапистых березах той рощи делали полати и подолгу играли на них, пока отдыхали овцы...

Сердце замерло. Тишина степная оглушила меня, и, как будто извиняясь за долгую разлуку, тихо спрашивает: «Узнаешь?» Боится нарушить мои думы, висит надо мной синим-синим небом без единого облачка... Зажмурь глаза и слушай - вот сейчас раздастся вечерний звон колоколов, как в детстве, в те далекие, невозвратные годы...

 

- 152 -

Но бесполезно пытаться услышать потерянное навсегда. Нет давно уже церковной колокольни, снесена она...

Прилег головой на котомку, слушая не звон колоколов, нет - гул трактора где-то там, за Ветродуевкой. Наверное, пашут зябь. Последние деньки для хлебороба - скоро земля примерзать начнет.

Гляжу в небо бездонное: сколько ж ее, этой сини? Дыши досыта! Подумалось: «В эту минуту здесь, в степи, я свободен!» Мои минуты! Нет никого рядом. Никто не знает, где я сейчас, никто не скажет: «Вставай, пошли!» А завтра... завтра встану на учет, и неусыпное око НКВД, не мигая, начнет следить за мной.

Сколько лет смотреть будет? Годы? Десятилетия? Или всю жизнь, до последнего вздоха?

Поднял домкратом два осевших угла отчей хаты, заменил стулья, окладники, завалинки новые устроил, печь переложил, крышу починил. Встретятся на улице сельчане, сквозь зубы поздороваются и мимо, вроде я заразный. Себя берегли. Одноклассник, что первым улыбнулся мне, - Вася Мосин, главный инженер шахты в Копейске.

Паспорт новенький выдали, как у Егора Прокудина, со «статьей 39 положения о паспортах». Запрещено жить во всех городах России, разве что на сто первом километре от них...

Приехал в Курган, что в шестидесяти верстах от Чаши. Пришел на завод колесных тягачей, дескать, объявление ваше читал, возьмите слесарем. Отдел кадров в бумаги мои глянул и как черт от ладана:

- У тебя же тридцать девятая! Тикай, парень, пока не «закинули»!

Станция Кособродск в сорока пяти километрах от города — ну, думаю, попробую. Заглянул на шпалопропиточный завод: контора в маленьком деревянном доме, сам заводик - малютка. Начальник завода Лопатин, прочтя мои документы, задумался:

- Возьмем, - сказал, - десятником на погрузку шпал. Оклад триста десять рублей.

 

- 153 -

Согласился. Податься мне некуда.

Продали с матерью отчую хату, собрали ремки и на корове переехали в Кособродск. Верст тридцать пути. Все наше имущество уместилось на одной телеге, запряженной Дулей. Едем-едем, мать корову за соски подергает, попьем молочка — и дальше. Пешком. Хлеба нет. Идет сорок девятый год...

Хлеба и в Кособродске не досыта, но продают его уже без карточек. Надо только с ночи стоять на улице, чтоб в страшной давке поутру достать булку.

В те послевоенные годы хлеб «доставали» в буквальном смысле: у окна ларька не очередь - толпа, толпа орущих, беснующихся людей. Вот ты уж вроде близко, сунул в окошечко деньги, но тебя теснят дальше и ты изо всех сил тянешься, надо булку свою достать, а уронишь - растопчут ее в грязи. Торгуют-то на улице. Взял, вернее, ее достал, булка еще теплая, и ты, держа ее, как слиток золота у груди, лезешь, выбираешься из толпы радостный - вот оно, в руке твоей счастье, хотя нет на тебе ни единой пуговицы.

...Считаю, считаю шпалы. Оклад мизерный, не хватает. Мать не работает, жена у меня, и дочка уже есть, приходится на выгрузку шпал ходить - там за вагон деньги сразу платят.

Главный инженер завода Андреев, молодой еще человек, как-то наедине пожалел меня:

Тяжело тебе, Миша, но терпи. Знаю - тысячи безвинных были арестованы. Учиться тебе надо.

Как учиться, если меня на пушечный выстрел к городу не пустят. У меня же тридцать девятая в паспорте. И вообще, куда деть семью? Наверное, «мои университеты» на том и закончились…

Андреев отдал мне свои учебники по строительству. Принес домой. Их пять годов изучают, а мне надо одолеть за год. Засел за них исступленно, фанатично, урывая время от сна. По предложению того же Андреева» начальник завода назначил меня мастером ремонтно-строительного цеха. Оклад уже четыреста пятьдесят рублей.

 

- 154 -

В профсоюз вступать надо. Пришлось доложить - был «там». Старый плотник Дубровин сказал за всех:

- Чего там, принять парня надо. А насчет «того», дак это ерунда, все знают...

В пятидесятых Лопатина на другой завод перевели. К нам назначили Никитина. Он где-то в органах НКВД работал. Дела заводского не знал. В стройцехе работница упала с крыши барака и ушиблась по своей вине - не привязалась веревкой. По приказу Никитина из моей зарплаты вычли стоимость больничного листа той женщины. Обидясь, обронил в бухгалтерии: «Чего ждать от тюремщика?» Никитину стукнули. Вызвал, хмурый сидит, надулся - вот-вот лопнет.

- Я двадцать лет в органах работал, а ты - контрреволюционер! С тебя еще судимость не снята!

- А у меня и не было ее, судимости. Без суда был в плену у таких дикарей, как вы!

Первый раз такое сказать осмелился.

Главный корпус завода потребовал капитального ремонта: здание деревянное, вся технология пропитки основана на воде - пропитывали хлористым цинком.

Приехал из Кургана начальник строительного управления Костромин. Это его подразделению ремонт поручен, а мастера у него на это дело нет. Андреев меня рекомендовал, а Костромин принял на время ремонта в свой штат. Старый корпус разбирали и возводили новый над непрерывно работающим оборудованием и людьми. Сдали в срок, и без чрезвычайных происшествий обошлось.

Костромин позвал меня прорабом в Шумиху. В управлении дороги узнали, что я бездипломный инженер, но согласились. Последовал приказ начальника дороги, и вот я с семьей в Шумихе. НКВДэшники не возражали - сто двадцать пять километров от Кургана и столько же до Челябинска. Шел пятьдесят второй год.

Я с тревогой думал о том, как избежать ошибок в строительстве. Знал, что кому другому ошибки сочтут ошибками,

 

- 155 -

мне - вредительством. Еще жив был Сталин, один за другим гремели «дела» - и «ленинградское», и «дело врачей», репрессии продолжались...

Принял прорабство в Шумихе с несколькими объектами, начатыми моим предшественником, неделю назад арестованным, и коллективом в две сотни человек. На первом собрании снял перед ними шапку, поклонился и сказал:

- Вот что, люди добрые, будем работать дружно, пусть нелегко нам будет - это вы все знаете. Но пусть промеж нас не появится вражды, склок, всяких подвохов и откровенной подлости. Буду у вас таким же надежным трудягой, как вы. Одним только худо со мной вам будет - не пью я и не курю. Поэтому буду притеснять пьянство, возражать против долгих перекуров.

Прошло столько лет, мне уже за семьдесят, но не перестаю преклоняться перед людьми того времени.

Бригада Лизы Сидоровой из двадцати женщин без устали, без перекуров готовила раствор и доставляла его каменщикам и штукатурам. Не было повода хоть в чем-то их упрекнуть. Теперь нет такой совестливости в людях. А бригады Волкова, Касатова, Николая Чирухина, Сергея Зырянова. Великие труженики! Кто из вас жив?

Основными орудиями труда были носилки, тачки, кирки, лопаты, пилы и топоры. Летом пятьдесят седьмого года появились легкие краники «Пионеры». Диво: пять пудов машина зараз на этаж подымает! Вот радости-то было!

Не без удивления можно сказать: какими же многожильными были люди той далекой послевоенной поры! И я среди них равный. Ко мне запросто со своим горем приходили домой, по любому делу спросить и на улице могли.

На станции Кособродск начали строить новую двухэтажную каменную школу. Песчаный грунт промерз до двух метров. Роют его люди остервенело, исступленно - бьют кувалдой по клину. Ломами и кирками десять раз стукнешь - отколешь глызку. Не было такого дня, чтобы не появился я в траншеях и не брался за кувалду.

 

- 156 -

Самовольно провел провод по сучьям тополей от ближайшей избы и поставил над траншеями радиорепродуктор. Прознал про это местный работник радиоузла, пришел ругаться. Дескать, незаконно подключились, обрежет сейчас наши нитки. Взял его за рукав - пойдем, товарищ! Свел в траншею, беру клин, даю ему кувалду: «Бей!» Смотрит удивленно, думает шутит прораб, но я снова: «Бей!» Вдарил он кувалдой раз десять, поставил. От клина при ударе искры летят, как от наждака.

- Ну а теперь иди, обрезай...

Подошел известный всем весельчак, силач-землекоп Федя Грехов, положил свою тяжеленную руку на плечо радиодеятеля и с усмешкой ему:

- Понял, друг, зачем тут радио поет?

- Ладно, мужики, пусть поет. Извините...

А местный начальник лесхоза сам явился на стройку:

- Может, помочь чем надо? Школа — она ведь вроде церкви, заведение святое.

- Да вот, - говорю, - если бы дали что-нибудь на костры.

- Есть недалеко валежник и списанные дрова. Забирайте.

Днем по бездорожью трактором на санях подвозим стройматериалы. Вечером добровольцы едут за лесом. Жгут ночами костры, отогревают грунт. С кособродского деревообрабатывающего завода подарили старые железные короба. Накроют ими ребята костры из целых бревен - тяга лучше, долго горит, и глубже за ночь протаивает.

Стоит и поныне эта школа. Не знают дети, кто и как ее строил. Хорошо в ней, тепло, чисто.

Всех объектов, построенных за девять лет в Шумихе, не перечислишь. Субподрядчиков в те годы, как теперь, не было. Весь комплекс строительно-монтажных работ надо было знать и вести их самому.

План всегда выполняли. Рабочих — около двухсот. Я один, без мастера. Придешь поздно домой, поешь - садись наряды

 

- 157 -

писать, расценивать, чертежи изучать, чтобы не допустить ошибки.

Времени для себя оставалось только на сон. Объекты в разных местах города. Как успеть? Купил старенький велосипед и почти круглый год на нем ездил.

Вагоны с бутовым камнем, мерзлым песком приходят - какие уж тут выходные и праздники! - выгружать надо, людей собирать. А соберешь рабочих, то от вагона не уйдешь: задача выгрузить без простоя, иначе - штраф. Всегда помогал отстающим. Работали и женщины.

С таким же ломом с ними и я.

Но не была жизнь сплошными потемками. Из радостных, выпадавших иногда на мою долю, помню два дня в Шумихе, похожей на большую деревню, ранней осенью пятьдесят третьего...

Шли последние отделочные работы на Доме отдыха железнодорожных бригад, построенном нами. Двор убран. Пока был забит всяким нашим имуществом - он не казался таким большим, даже для многих не хватало места. Ныне, когда все мы перевезли на новый объект, двор этот стал пустым. Значит, надо посадить деревья и кустарники.

Медлить нельзя, уходят последние теплые осенние деньки. В самый раз сажать. Собрал молодежь, поговорил о своей затее. Многие согласились. Работа бесплатная, в порядке субботника, а все сияли от желания заняться посадкой. Надо было взять кусты «с комом». Поехали в воскресенье на заброшенный участок живой защиты бывшей ветки дороги на трех грузовиках. Ломы, лопаты, топоры, вагу с веревкой взяли, а главное - гармонь. Витя Барашков, весельчак-заводила, владел ею мастерски. Жена его, юная Анюта, тоже с ним.

Всю дорогу мы горланили песни под гармонь. Мне тридцать четыре, а я, забыв о тюрьмах, пел вместе со всеми и даже тогда, когда ехали уже и не степью, а городом. Слушайте, люди! Мы с радостью будем сажать деревья! Каждый

 

- 158 -

должен сделать это, пока жив! Не будет тебя на этом свете - останется твое дерево.

Кусты выкапывали, корчевали под музыку, с шутками, смехом! Никакая это не работа - зарядка! Гармонисту я велел: «Ты, Витя, играй, мы твою долю сделаем!» Но он, спохватившись, поставил гармонь, схватил лопату.

Никто и не думал ныть, мол, хватит, устали, завтра на работу. Я в людях был уверен - позову завтра вечером, после рабочего дня, на выгрузку вагонов с бутовым камнем и они пойдут за мной. Пойдут и в огонь, и в воду, потому что я им свой! Не начальник над ними, я такой же рабочий в кирзовых сапогах. Не бывало за многие годы, чтоб кто-то из них на работе сказал мне: «Нет, я этого не сделаю». Зарабатывали-то гроши, но никто не ныл. Верили люди - кончится худое, должно быть лучше. Когда-нибудь. Не знал я, что через сорок лет напишу об этом книгу.

Прошли десятилетия. Наш сад разросся, разбуянился, приютил ныне уже других людей - в бывшем доме отдыха теперь больница.

Проезжая мимо, стою у вагонного окна, с трепетом жду встречи с садом: слева крайний - мой тополь, я его посадил. Он стал матерым деревом, с толстой щербатой корой. Подойти бы сейчас к нему, обнять, как старого друга или взрослого сына... нет же у меня его, сына... Может, сказал бы мне что-нибудь мой тополек. Может, услышал бы я в шепоте его листьев песню далекой молодости - счастливую, веселую, задорную, ту, под которую была на время забыта моя каторжная боль...

Посадил я немало деревьев - и в Шумихе, и в Шадринске, и в Кургане, возле дома, где живу, но не уходит из памяти Витькина гармонь на двадцать первом километре...

Летом пятьдесят седьмого велено было мне явиться в Курганский КГБ. Знал уже о начавшейся реабилитации репрессированных при Сталине, захожу без тревоги. Сотрудник не представился, пригласил сесть, начал:

 

- 159 -

- Вот ваше дело тридцать седьмого года.

Через двадцать лет он читает его вслух, дошел до места, где о Карле Марксе, и рассмеялся:

- Неужели такое могли всерьез поставить в вину?

Все он дело прочел или нет, не знаю. Я же его подписывал не читая (боялся ареста матери и брата). Отложил следователь бумаги в сторону:

- Поезжайте, работайте спокойно. Дело ваше будет пересмотрено...

...Невидимая привязь к острогу действует. Обойти это место я не могу. Поплелся тихонько к тюрьме. Вывески на ней уже нет, окна расширены до прежних размеров. Вижу: смотрят оттуда люди - «свято место пусто не бывает». Кто они там, за черным окном? Если воры - то поделом, а если такие, как я? Может, все еще не прошел угар бешенства, которым заразилась от Сталина вся его партия?

Осенью того же года мы строили детский сад, столовую и жилой дом около электростанции. Забегаю в контору позвонить, вижу: человек незнакомый меня ждет.

- Звонил, - говорит, - звонил, не поймаешь прораба.

- Так у меня стройка, возле телефона сидеть некогда.

- Возьмите, распишитесь в получении.

Расписался. Он небрежно бросил мне бумажку и вышел.

Постановление Курганского областного суда от двадцать пятого октября пятьдесят седьмого года о моем оправдании. Бог ты мой! Через двадцать лет признали, что не виновен я ни в чем.

Держу в руке бумагу, и приходит чувство тяжелой горечи: что ж он бросил ее, как помилование, брезгливо кинул?

Его равнодушие я понял чуть позже. Он знал, что бумажка - не конец моему наказанию, а только видоизменение его, что до самого погоста на меня будут поглядывать немигающие очи Комитета Государственной Безопасности...

 

 
 
 << Предыдущий блок     
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru