На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Под Вязьмой ::: Прядилов А.Н. - Записки контрреволюционера ::: Прядилов Алексей Н. ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Прядилов Алексей Н.

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Прядилов А. Н. Записки контрреволюционера. - М. : Б.и., 1999. - 151 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 37 -

ПОД  ВЯЗЬМОЙ

1. Полковник

В первый свой лагерь я ехал, лучше сказать - меня везли, в телячьем вагоне. Так называли товарные вагоны, в которых перевозили заклю­ченных: вагон с двойными нарами по обе стороны входных ворот. По­ездка была не утомительной, т.к. лагерь находился под Вязьмой, езды-то всего от Москвы несколько часов.

Как в Бутырках вспоминалась Лубянка, так и во втором лагере -Щелковском - вспоминался первый. Лагерь под Вязьмой был неболь­шим, человек на 300 или даже меньше. Жизнь в этой обители была не суетлива, хотя и далеко не радостна.

Потом в больших лагерях, как и в большой толпе, я чувствовал "себя скверно. Чем больше лагерь, тем больше неразберихи и произвола уго­ловной братии. В огромной массе голодных, грязных, рваных, одичав­ших людей - ты букашка, которую никто не замечает и до которой ни­кому нет дела, ты никого не знаешь - тебя никто не знает. Каждый день мелькают какие-то новые лица. В бараках - тысячи грязных, в столовой - тысячи голодных, на работе - тысячи изможденных людей. В Щелков­ском лагере я впервые увидел доходяг - истощенных людей на грани жизни и смерти с глазами обреченного зверя. Говорят, что на бойне у скота в глазах предчувствие смерти. Питание не восстанавливало силы, и некоторые, чтобы заглушить чувство голода, неумеренно пили кипя­ток, некоторые - специально, чтобы опухнуть и попасть в санчасть, ко­торая представлялась спасением, но чаще всего была спасением от жиз­ни.

Режим трудового перевоспитания заблудших убивал всякие надеж­ды: подъем, развод, поход под конвоем на объект, работа, дорога в зону. И так каждый день с перерывами на прием пищи и естественные надоб­ности. Работа ненавистна: труд подневольный, труд отупляющий, но за­то дешевый, хотя и малоэффективный. Это известно с незапамятных времен, но дешевизна всегда соблазняет.

Лагерь под Вязьмой был небольшой и по территории. В бараках-зем­лянках жило человек по пятьдесят, и нары были не трехъярусные, как в Щелкове, а двухъярусные. В небольших лагерях и кормежка была не­сколько лучше, чем в макролагере. Тут почти всех знаешь, и конвой те­бя узнает. Знакомому человеку всегда труднее нахамить и унизить его труднее, но легче ему помочь. В таких лагерях меньше воровства, грабе­жей и всякого насилия. Работа была такая же, как потом и в Щелков­ском лагере: строительство аэродрома, но обстановка, климат были от­носительно приличнее. Впрочем, это слово "приличнее" едва ли можно употреблять, говоря о содержании заключенных в лагере.

 

- 38 -

В одной из бригад работал бывший полковник Дагман. Был он явно не строевым офицером: то ли интендант, то ли технарь. Сидел он, есте­ственно, как враг народа, за контрреволюционную деятельность. За что конкретно - никто не знал: в лагерях вообще среди заключенных не бы­ло принято интересоваться "составом преступления" и потому, что за­ключенный склонен к сочинительству всяких легенд, и потому, что на­личие явных, скрытых и потенциальных стукачей приучило всех к ос­торожности и скрытности. Были, конечно, любители порассказать о своих похождениях, но этим отличалась уголовная братия, которая, с одной стороны, жестока и нахальна, с другой - сентиментальна и довер­чива к разным басням; большим почетом у них пользовались "романи­сты" - рассказчики "романов", которых они могли слушать, не уставая. В вольной жизни бывший половник был грузным мужчиной и в лагере на казенных харчах он чувствовал себя чрезвычайно скверно. Общие земляные работы с киркой и лопатой в пестрой семье заключенных, сре­ди которых были уголовники, добивали его и физически и психологиче­ски. К бывшим начальникам, руководителям, работникам умственного труда, которые чем-либо отличались от общей массы, заключенные от­носились плохо. Нас приучали к тому, что раскулачивание, экспропри­ации, призывы к лишению имущих их привилегий или накоплений, низвержение кого-то с какой-то высоты - это высшая справедливость. Ездил в машине - походи в колонне, сидел в кабинете - поваляйся на на­рах, ел из сервизов - облизывай алюминиевую миску, ходил в мундире -походи в рваной телогрейке, отдавал распоряжения - помеси вместе с нами глину под палящим солнцем или в проливной дождь. Некоторые, неспособные чего-либо добиться своим трудом или умением, испытыва­ют удовлетворение от унижения более способного или более удачливого ближнего. К Дагману не относились злобно, потому что он не был занос­чив, покорно выполнял ту же работу, что и все, хотя и было ему труд­нее, чем многим. По натуре своей он не был филоном и работал, пока были силы. К тому, что Дагман еврей, относились спокойно: до кампа­нии с космополитами со вспышкой антисемитизма было еще далеко, принадлежность к той или иной национальности не считалось делом криминальным; с этим выводом кто-то может и не согласиться: каждый лагерь имел свой микроклимат. После той пресловутой кампании отре­агировали, в основном, уголовники, они всегда почему-то остро чувство­вали идеологическую ситуацию и быстро реагировали на сигнал, кого нужно и можно добивать. В лагере не было у них пощады к политиче­ским, которых называли "контрой", а с сорок первого им добавили еще и новую кличку "фашисты". К Дагману относились иронично, снисхо­дительно, иногда куражились над ним, но в лагере это считалось эле­ментом дружеского юмора и не означало неуважения.

- Что, товарищ полковник, без ординарца хреново приходится: и ло­пату некому поднести?

 

- 39 -

Он не возмущался, иронию оставлял без внимания и тем самым не давал повода для продолжения темы. В бане:

- Полковник. Потри-ка спину: всю жизнь помнить буду.

Он тер, - ему тоже терли. Это означало, что "ты - полковник, но мы теперь равны".

Однажды к концу рабочего дня он схватился за сердце - и рухнул. Переполоха не было.

- Что там? - спросил начальник конвоя.

- Дагману плохо.

Полковника знали все, и конвоиры.

- Жив? Ничего, очухается. Пусть лежит.

Уложили его на телогрейку и продолжали работать. Рабочий день заканчивался, но полковник лежал бледный - видимо, силы его покину­ли.

- Мужики, - сказал бригадир, - сбегайте к инструменталке, принеси­те доски, щит собьем.

Сказать - быстро, сделать дольше: подход в зону задерживался.

- Кто там кономутится? - нетерпеливо покрикивали многие, но уз­нав причину, затихали.

Наконец, приготовления были закончены, положили полковника на щит и понесли. Несли шесть человек на плечах, пропустили их в голову колонны. Странная была процессия: впереди высоко над головами на щите лежало тело человека, который всем был чужой. Колонна шла в тягостном безмолвии, носильщики шагали осторожно. Даже конвой не понукал: "Шире шаг!" Через каждый 400-500 метров следовала коман­да: "Заменись!" Подходила новая шестерка: после рабочего дня сил у всех оставалось мало, либо не было совсем. Процессия напоминала похоронную с той только разницей, что шла в сопровождении конвоя и со­бак.

В зону пришли с большим опозданием. У изнуренных, отупевших, обездоленных, униженных своим положением людей, сбитых в колонну, чья жизнь не стоила уже ничего, и у тех, кто эту массу безликих теней сторожил и заставлял служить Порядку, оставалось еще что-то от человеческого сострадания.

2. Судьба собачья

Каждое утро было похоже на всякое другие, как два осенних пасмур­ных дня, когда хочется тепла, уюта, тишины, когда не хочется вставать, не хочется выходить из помещения, когда внутреннее состояние можно, очевидно, выразить словами, которые отражают основное ощущение:не хочется". А не хотелось пробуждаться, потому что все было извест­но заранее: подъем умывание, завтрак, поверка, развод, тягостная до-Рога на трассу, лопата и земля с перерывом на обед, поход в зону, когда

 

- 40 -

ноги не идут, а передвигаются, потому что все силы высосала земля - не­навистная, жадная, жестокая, хотя в других условиях она и надежда, и радость. Потом самое радостное событие дня - ужин. Радостное - не по­тому, что ужин возвращает силы, а потому, что впереди - сон, когда из­насилованное тело можно положить на матрац и укрыть одеялом, ус­нуть, уйти в другой мир, где тебя не считают, не ведут, не заставляют, где не ощущаешь себя механизмом, который должен крутиться, кру­титься и крутиться и не чувствовать, что завод твой не должен кончить­ся, но может, а если кончится, то дальше - тьма. Сон - это время, когда ты свободен от понуждения, когда ты согрет своим дыханием и засыпа­ешь с мыслями, что ты ушел еще от одного дня, как от зверя, который мог тебя задрать, но не задрал, что тебя до утра никто не сможет уни­зить и оскорбить ни словом, ни взглядом, ни поступком, ни помыслом. Поэтому каждое утро было тяжелым пробуждением от блаженного со­стояния независимости, встречей со зверем.

Увильнуть от этого зверя можно было только через санчасть. На­чальником санчасти был молодой офицер с добрыми глазами. Сердце его еще не огрубело, он еще не ругался матом, он еще не чувствовал себя человеком, который может казнить и миловать. К нему любили ходить, и если он не давал освобождения от работы - не обижались: знали, что у него - лимит, знали, что он из всех больных оставит тех, кто в этом больше нуждается, а если больных мало (больной тот, у кого температу­ра) , чего, правда, почти никогда не бывало, то оставит в зоне и без тем­пературы. Ходили в санчасть еще и за мазью: какой-то изобретатель от­крыл там мазь желтого цвета, похожую по консистенции и по виду на топленое масло, и с тех пор все старались получить ее для бутерброда. Запаха она почти не имела, есть ее было не противно, а утренний бутер­брод вселял надежду, что борьба со зверем может быть успешной.

Каждый день был зверем, но были они - звери - разными. Был злой, если работать приходилось на трассе, куда направлялась основная масса заключенных, ленивый, если работать направляли на карьер (там рабо­тала одна бригада); и добрый, если удавалось попасть на хоздвор, но ту­да занаряжали всего несколько человек.

Одной бригаде крупно повезло: вторую неделю она работала в карь­ере. Работа, собственно, такая же, как и на трассе: те же кирка и лопата, но есть и разница. На трассе ты должен копать с утра до вечера, - здесь ты должен грузить машины гравием, а так как машины простаивать не должны, то рабочих для погрузки должно быть с избытком, - в этом вся хитрость: не машины ожидали погрузчиков, а погрузчики ждали машин. Это одна выгода, а вторая заключалась в том, что карьер находился на большом расстоянии от лагеря и погрузчиков на работу и с работы возили, тогда! как на трассу водили в колонне.

Сегодня, как обычно, сначала вывели все бригады, которые шли на трассу, пересчитали: охрана сдала, конвой принял. Прочитали молитву:

"... не оглядываться, не разговаривать. Шаг вправо, шаг влево считается

 

- 41 -

побегом, - конвой применяет оружие без предупреждения..." и повели их нестройными рядами к той же земле, от которой уводили вчера.

Бригада, занаряженная в карьер, стояла за зоной, ожидая машину. Как всегда, утром на разводе крутился Шарик, единственное живое су­щество, которое не участвовало в игре, где одна сторона каждый день проигрывала, а вторая ей в этом помогала. Шарик был только свидете­лем и относился одинаково ко всем. Он был дворнягой, и посему у него не было ни обязанностей, ни ответственности, как у овчарок, но и не бы­ло симпатий и антипатий, - он всем доброжелательно махал хвостом. У него не было врагов, со всеми он был приятелем. Жилось ему явно не­плохо: кормился он и на кухне, и на пекарне, и по его морде было видно, что у него нет никаких ни к кому претензий.

Пришла машина, все залезли в кузов, сели на корточки, два конво­ира сели в кузов на доску около кабины, третий сел в кабину. Машина тронулась и на душе не было той тягостной безысходности, с которой шагаешь на трассу, потому что день впереди был не самый трудный, но и он шел в зачет.

В машине оказался Шарик: его завернули в телогрейку и подняли в кузов, он покорился чужой прихоти и сидел смирно, не нарушая правил перевозки заключенных. Он был приучен к покорности, смотрел в глаза сильным, которые лучше знали, что он должен делать, где он должен быть. Да и где ему его собачьим рассудком понять логику необходимости поступков старшего, сильного и разумного брата, имя которого - чело­век. Человек знает больше, видит дальше, а значит и поступает пра­вильно, хотя и не всегда понятно ему. Шарику, почему и зачем. Но он верил своей собачьей верой в силу и разум, - больше в силу. Его и кор­мили за эту веру, за тихий нрав. Конвоиры видели, что в машине Ша­рик, но когда на работу выводилась отдельная бригада, дисциплина бы­ла мягче, они сквозь пальцы смотрели на всякие шутки, можно было и разговаривать негромко, - тупое однообразие заведенного порядка надо­едало и им.

Приехали в карьер, разгрузились, разделились на звенья для одно­временной погрузки нескольких машин. С одним звеном, с теми, кто его привез, побежал и Шарик. Его привязали, чтобы не смог сбежать, уда­рили киркой по голове, содрали шкуру и сварили в ведре. Шарик до по­следнего момента смотрел своими преданными глазами в глаза тех, кто все мог, по его понятиям, в силу своего превосходства. Он, видимо, до самого конца не верил в возможность такого исхода. Вера помогает и умирать, особенно, если эта вера собачья.

3. Глоток кислорода

Земляные работы казались мне самыми противными: тяжелые, отупляющие, и никогда не видишь их конца. Особенно они подавляют, если копаешь глину и достался плохой инструмент, - выбрасываешь ло-

 

- 42 -

пату с глиной на бровку, а глина остается на лопате. Усилий много, а ре­зультатов нуль. Потом я понял, что был не совсем прав: всякая работа противна, когда ее выполняешь по принуждению. С опытом пришло понимание и того, что она противна, когда ее выполняешь по чужой схеме, если эта схема предписывается, а не рекомендуется, т.е. тогда, когда те­бе отводится роль чурки с глазами, но без головы. В лагере любая работа противна. После земляных работ мне приходилось работать на строительных подсобником и водителем тачки, на сельскохозяйственных, на погрузочно-разгрузочных, в шахте забойщиком и откатчиком. Никто, я думаю, там не вспоминал, что "все работы хороши, выбирай на вкус".

Какая-то очень мудрая голова придумала форму исправления "заблудшего" человека - его убеждений, привычек, ритма жизни - физиче­ским трудом, отталкиваясь от формулы "труд облагораживает челове­ка", опустив одно только прилагательное "свободный". А для исправле­ния предписывался труд самый тяжелый, режим - самый изнурительный с питанием свинским по качеству и птичьим - по количеству. В резуль­тате основная масса исправляемых получала стойкое отвращение к тру­ду и постоянное направление мыслей не к кулинарным рецептам, как у щедринских генералов, а к заполнению никогда не насыщаемой емкости для горючего материала, которая напоминала о своем возмущении не­прерывно.

Исправительно-трудовые лагеря не могли быть исправительными по своей сути: насилие либо озлобляет, либо подавляет психику, превра­щая исправляемого в безвольного, в безинициативного. Если же учесть, что воспитатели-исправители в большинстве своем были по интеллекту­альному, культурному и моральному уровням ниже какой-то части воспитуемых, то о каком исправлении-воспитании можно вести речь? По­сле войны среди заключенных ГУЛАГа больше половины было полити­ческих. Не все они имели приличное образование, встречались и негра­мотные, но общий культурный уровень был у них относительно выше, чем у остальной массы. Нужно отметить, что послевоенный набор по 58-й отличался от набора довоенного. Если раньше значительная часть в наборе состояла из интеллигенции, то теперь было много по первому пункту ("измена родине") - это и служившие у немцев, и власовцы, и бандеровцы, и каратели. Какая-то часть из них была бы репрессирована при любом режиме, но Отец родной не признавал полумер.

В больших лагерях с частой сменой контингента вывести на работу всю массу заключенных было не так-то просто: никто не хотел исправ­ляться. После завтрака в бараки врывались надзиратели и нарядчики с дрынами, криком "На развод!" очищали бараки от воспитуемых. Наряд­чикам приходилось обходить все лагерные закоулки, включая сортиры, заглядывать во все щели, где мог затаиться несознательный элемент. Несознательным, как правило, доставалось дрыном по хребту, что было существенным вкладом в процесс воспитания полноценного гражданина.

 

- 43 -

Это наблюдалось далеко не везде и не всегда, но в практике такое слу­чалось.

В небольших лагерях и в лагерях, где бригады были стабильными, увильнуть от трудового воспитания было невозможно или очень слож­но.

В лагерь под Вязьмой в основном народ попал свежий, без лагерного опыта - новобранцы. В силу этих обстоятельств отказчиков в зоне не бы­ло. Основная рабочая площадка - строительство аэродрома, технология строительства - беломорканальская, единственный механизм - машина ОСО (тачка), горючее - кишечный пар. Работать приходилось по две­надцати часов, из рабочей зоны мы возвращались выжатыми и голодны­ми с одной тупой мыслью об ужине и нарах. Можно ли мечтать о нарах? Оказывается, можно, и для нас нары были желанней, чем для некото­рых вилла с бассейном и садом.

Понурой толпой мы подошли к вахте родной зоны. Сейчас нас пере­считают, откроют ворота и впустят (загонят) в зону. Еще один день про­шел, но радоваться не было сил, да и чему радоваться: завтра опять бу­дут исправлять созидательным трудом, но это завтра, а сегодня ужин и нары - единственное место, на котором проваливаешься в другую жизнь, где грезы смешаны с прошлыми днями.

- Веревкин!

- Я!

- Выйди из строя! - приказал старший надзиратель. Я вышел.

- Иди на вахту. Мать приехала.

Я растерялся, тревожные мысли засуетились в голове: как я пока­жусь в таком виде? Худой, грязный, оборванный. Выдержит ли она встречу с жалким подобием того, кого родила и вырастила? Смятение было мгновенным, испуг сменился приливом сил, счастьем увидеть гла­за самого дорогого, самого близкого человека.

На вахту я вбежал и увидел ее - не ее, а глаза, в которых была ра­дость и скорбь, счастье и тревога. Она целовала меня грязного, худого и оборванного. Я был жив - все остальное ушло на второй план. Кроме нее я не видел никого, она, очевидно, тоже. Надзиратель, который был тут же, не мешал нам. Немного погодя он сказал:

- Мамаша, пройдите в комнату. Ты, Веревкин, тоже. Я посмотрел на нее. Мама выглядела неважно, похудела, на лице появились морщины, которых я раньше не замечал, среди черных волос на голове и в пучке выделялись белые, на ней было старое платье и коф­та, знакомая мне уже несколько лет.

Мы вошли в комнату, там стояли кровать, стол и две табуретки.

- Располагайтесь тут, - сказал надзиратель.

- Сколько времени мы может быть вместе? - спросила мама. Он задумался, ответил не сразу:

 

- 44 -

- До отбоя. Вы ночевать можете здесь. Ты, Веревкин, пошел бы умылся.

- Потом, - сказал я, - после отбоя.

-          А ужинать пойдешь?

- Нет, нет, - сказала она, - я привезла ему поесть.

- Ну, ладно, - сказал надзиратель и вышел. Мы остались одни.

- Ты голоден, поешь.

Конечно, я был голоден, но чувство голода заглушалось другими чувствами.

- Потом. Сначала поговорим.

- Ты поешь, а я буду говорить.

-А ты?

- У меня будет еще время, я не голодна.

Спорить было бесполезно, да и не нужно. Я не помню, что в тот раз привезла мама, да и что можно было достать из продуктов в военное время, - очевидно, хлеб, сало, картошку, сахар. Я старался есть медлен­но, чтобы не произвести впечатления изголодавшегося зверя. Не знаю, как это у меня получалось, но она все видела и без моих уловок. После того как я насытился, говорили долго, но она хотела, чтобы рассказывал я, а я хотел слушать ее: ничего приятного или обнадеживающего в моих рассказах не могло быть, а привычки жаловаться на судьбу, чтобы вы­звать к себе сочувствие, у меня не было. Моя матушка была мужествен­ной женщиной: за все время свидания я не слышал от нее ни тягостных вздохов, ни причитаний, ни жалоб, ни упреков за причиненные потря­сения, она не давала выхода слезам, которые могли быть естественны; лишь однажды появились они в глазах, но она сдержалась, вытерла их рукой и улыбнулась:

- Не обращай внимания.

В дверь постучали, вошел надзиратель:

- Веревкин, можешь остаться с матерью до подъема. Когда она еще к тебе приедет? У нас на кухне есть кипяток, если понадобится, - сказал он маме, - А ты, Веревкин, завтра останешься в зоне, поможешь на кух­не дрова пилить.

Кто он, этот надзиратель? Почему проявляет сочувствие, нарушая инструкции и заведенный порядок? Потом за свою долгую лагерную жизнь мне не раз приходилось наблюдать, как сквозь панцирь служите­лей карательной системы просвечивались признаки нормальных челове­ческих отношений.

В каждом человеке есть его суть, а на поверхности то, что обуслов­лено окружающим миром и теми правилами игры, которые ему навяза­ны обстоятельствами жизни.

 

- 45 -

Свидание прошло быстрее, чем бы этого хотелось, и я снова остался в компании надзирателей, конвоиров и тех, кого они охраняли и воспитывали.

* * *

В тюрьмах и лагерях не сладко. Испытания, конечно, не из легких. Я много раз размышлял, кому же было тяжелее: мне, нам или нашим родителям, родственникам, близким? Очевидно, физически нам было очень часто труднее, учитывая характер работы, режим, питание, но психологически, морально могло быть и наоборот. Главная наша задача - выжить и не сломаться. Наше положение исключало возможность о ком-то позаботиться, кому-то помочь, на что-то повлиять - такие слу­чаи иногда возникали и использовались - постоянные же мысли и дейст­вия концентрировались на собственной персоне, а это значительно лег­че, чем нести груз ответственности за чью-то судьбу. Родителям и близ­ким в этом отношении было значительно тяжелее, вернее сказать: они этим жили. Очень часто характер и ритм их жизни зависел от этих за­бот, их постоянно давили мысли о твоем существовании и толкали к ка­ким-то действиям. Передачи, посылки, свидания, хождение на прием к чиновникам; просительные разговоры и унижения, трагическая неизве­стность при многочисленных этапах с потерей связи (за мой срок в семь лет было двенадцать перемещений на новое местожительство). Я знаю, что мои родители ложились и вставали с тревожными мыслями: где он? что с ним? И так все семь лет, да и после ежедневное напряжение ду­шевных сил снизилось не сразу.

Однажды в критическом состоянии духа и тела меня посетила мысль, что надежда на выживание довольно хлипкая и чем раньше по­рвется связь с домом, тем будет легче для них - была такая мысль по мо­лодости, но хорошо, что однажды. Потом до сознания моего постепенно ,стало доходить то, что приобретается опытом и анализом.

По здравому рассуждению через много лет, когда можешь посмот­реть на минувшее без эмоций и без сочувственных причитаний о твоей погубленной молодости, приходишь к выводу, что твоих родителей госу­дарство наказало более сурово, чем тебя.

 

*  *  *

 

После Вязьмы был этап в Щелковский лагерь, опять строительство аэродрома. Тот лагерь - глубокий провал памяти. Осталось в памяти:

большое скопление народа, как в муравейнике, котлован, куда выгоня­ли на работу, трехъярусные нары в спальных загонах-ангарах и неиз­менная грязь, куда ни ступишь, - была глубокая осень. Ни одного лица не помню, все, как в тумане.

После Щелково - пересылка на Красной Пресне.

 

- 46 -

Лубянка, трибунал, лагеря не уничтожили желания к сочинительст­ву. Благоприятные условия для этих занятий большей частью отсутство­вали, записать не всеща удавалось, о сохранении написанного и мечтать не приходилось. Что-то осталось в памяти, что-то в письмах родителям, остальное бесследно улетучилось. Из остатков:

БУДНИ

 

Широка страна родная

Узок, тесен новый мир:

Зона, вышки, вертухаи,

Три барака и сортир.

 

Нары, печка, вонь портянок,

Рой прозрачных доходяг.

Улеглись. А спозаранок

К ним сквозь сон приходит враг –

 

В рельс удары.

Встань, беспечный!

Поднимайся на парад!

С неба путь сверкает млечный

В гневе утренних прохлад.

 

Хвост селедки, пайка жизни,

Строй нестройный у ворот.

Штраф отдать своей отчизне

Поспешите.

На развод!

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru