На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Тайшет-Братск ::: Прядилов А.Н. - Записки контрреволюционера ::: Прядилов Алексей Н. ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Прядилов Алексей Н.

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Прядилов А. Н. Записки контрреволюционера. - М. : Б.и., 1999. - 151 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 111 -

ТАЙШЕТ-БРАТСК

БРИГАДИР

Красоту и величие сибирской тайги мне посчастливилось увидеть и оценить на трассе Тайшет-Братск. В средней полосе России я не видел такого леса, тайга завораживала даже сквозь колючую проволоку ог­раждения зоны: женственные пихты, мощные кедры. С трех сторон на­шу зону окружала девственная тайга. Ближе к весне около зоны появи­лись глухари и постоянно устраивали импровизированные концерты-то­ковища. В то время эти концерты воспринимались нами, зрителями и слушателями, более эмоционально и глубоко, чем в обычных цивилизо­ванных условиях эстрадные или даже вокальные выступления. Возника­ло чувство приобщения к свободной природе. Иногда нам удавалось уви­деть, как глухари расхаживали своей степенной, полной достоинства по­ходкой, а почему-то не появлялось желания убить и сожрать этого кра­савца, несмотря на то, что заключенный всегда чего-то хочет съесть, а жаркое - это предел мечтаний, - очевидно, потому, что они действитель­но были красивы и созерцать их было, пожалуй, единственной радостью в той жизни, в которой окружали тебя чужие люди, в большинстве сво­ем к тебе равнодушные, и на протяжении долгого времени не встреча­лось ничего, что могло бы радовать глаз. Встречалось то, что пугало, вы­зывало жалость или отвращение, страх или надежду... А тут такое вдох­новенное творение природы!

Около зоны появлялись и зайцы, им тоже, очевидно, интересно было поглазеть на хозяев природы в клетке, любопытство перебороло генети­ческую осторожность. Думаю, что это были зайчихи.

Наш лагпункт № 17 входил в состав Озерлага, одного из спецлаге­рей, организованных в 1949 году для содержания и перевоспитания по­литзаключенных, то есть осужденных по 58-й статье, хотя все мы, и я в том числе, считались уголовниками. Отсутствие настоящих, а не фор­мальных, уголовников в этих лагерях было благом: пайки не воровали, вещи не крали и не отнимали, мата было значительно меньше, в зоне не было драк и резни, а главное - не образовывались иерархические струк­туры уголовного мира, которые существовали во многих общих лагерях того времени, то есть не было диктата и террора внутри лагеря. Народ в спепдагерях был в основной массе значительно приличнее и бригадира­ми были не Толики и Лехи.

По территории лагерь был небольшой, и жителей в нем было немно­го: человек 150. До нас в этом лагере жили японские военнопленные. По прибытии мы убрали их лозунги с иероглифами, территория и бараки были чистые. Однако какая-то часть военнопленных в тех местах еще оставалась; мы встречались с японцами несколько раз на дороге, когда

 

- 112 -

шагали с работы или на работу. Их лагерь был где-то поблизости, а кро­ме них за нас время пребывания в этом лагпункте мы больше никого не видели. Бригада их, человек двадцать, ходила строем и всегда распевала русские песни:

Расцветари яброни и груши...

или

Соровьи, соровьи, не тревожьте сордат..

Пели они хорошо, мелодичность наших песен открывалась по-ново­му, они звучали мягче, и неизменно чувствовалось, что поют они с удо­вольствием. Когда они проходили мимо нас, на их лицах .мы всегда ви­дели доброжелательные улыбки. Неужели это наши враги? "В паровоз­ных топках сжигали нас японцы", - заучивали мы в школе стихи нашего талантливейшего поэта. Память сохранила эти строки на всю жизнь, но образ врага разрушился. Определенные внешние условия плюс целенап­равленная идеологическая и психологическая обработка могут спрово­цировать в человеке любой национальности, веры и классовой принад­лежности взрыв неконтролируемой дикости и зверства. Но не в любом человеке.

Позже я встретил еще одного японца на магаданской пересылке, он оказался моим соседом по нарам. Офицер японской армии попал в наш лагерь, естественно, по обвинению в шпионаже. Насколько оно обосно­ванно, я судить не мог: мы не касались этой темы. Мой сосед был интел­лигентным человеком, довольно хорошо говорившим по-русски, и он уже не говорил "хреб" а "хлеб" и не пел: "Бежар бродяга с Сахарина". Пересылки - это дома отдыха ГУЛАГа с неопределенным сроком пребы­вания в них, времени свободного появляется много, и мой японец пред­ложил мне изучать японский язык. Начали с азбуки и фонетики, но че­рез пару недель меня отправили по этапу на рудник, что и послужило причиной завершения учебного процесса, а жаль: за год, который мне остался до окончания срока, я бы мог прилично выучить японский: зани­маться можно было круглые сутки.

Основная работа в лагере была связана со строительством железной дороги, которая впоследствии получила гордое наименование БАМ. Трудились мы на подъеме железнодорожного полотна, балансировке пу­ти, одерновке насыпи. Нормирования работ, как такового, не было, - были задания, но выполнимые, так что работали без напряжения. Да и с бригадиром нам повезло - так считали все, хлебнув атмосферы общих лагерей, особенно тех, где хозяйничали уголовники.

Новый лагерь можно было отнести к подарку судьбы, как и предыду­щий Чистюньский. Это было уже третье везение со дня моего ареста. О везении с арестом я уже писал: с моими мыслями мне все равно при­шлось бы сидеть, а теперь мне оставалось меньше двух лет; я уже раз­менял шестой год и появилась твердая надежда, что остаток срока вы­живу, т.е. программа Андрея Павловича (Профессора), которую он

 

- 113 -

сформулировал мне в Бийске, должна быть выполнена. В день освобож­дения мне будет 23, а Хозяину в этот день стукнет 71.0 какой-то новой пакости с его стороны, учитывая разнообразие и широту его фантазий я не застрахован, 'но у меня все же было некоторое преимущество, воз­расте.

Кормили нас сносно: голодных не было, а сытых заключенных вооб­ще не существует. Исключения бывают, но редко. За семь лет знакомст­ва с тюремной и лагерной системами я не встречал за решеткой ни од­ного толстяка, - были доходные, худосочные, худые, поджарые, жили­стые, нормальные, стройные, встречались упитанные (на кухне, в пе­карне, в обслуге), а толстого увидеть не привелось ни разу. Проблемы ожирения в нашем сообществе не существовало, с проблемой похудения все боролись как могли, но не всегда это удавалось.

Все работавшие на трассе получали в лагере пайку весом в 1 кг., вро­де бы не так и мало, но пайка съедалась вся без остатка, то есть железно соблюдался мудрый лагерный закон: "не оставляй на завтра то, что можно съесть сегодня". Голод и сытость - антонимы; лагерник считает свое состояние нормальным, если он находится в середине этих понятий, то есть голода не чувствует, но что-нибудь сожрать всегда готов, даже тогда, когда почему-то брюхо полное. Говорят, что у верблюдов анало­гичное состояние и схожие привычки.

Никто не додумался ввести в лагерях заказную систему питания, в этом случае при исключительных природных данных и постоянном за­пахе тайги желающих туда попасть было бы немало. Единственное, что омрачало прелесть тех мест, так это несметное количество мошки или гнуса, спасения от которого почти не было. Лица у многих были иску­санные и опухшие, глаза заплывшие. Защита от этих паразитов для нас не предусматривалась, и каждый выкручивался в силу своих возможно­стей и сообразительности. Костры, конечно, разводили постоянно, но помогало это слабо. В первой посылке, которую я там получил, мне при­слали мешочек с пшеном; пшено сварили, кашу съели, а из мешочка дневальный сшил мне накомарник, - он меня отчасти и спасал. Когда идешь с воспаленной, опухшей мордой, то приходят мысли, что извест­ковый карьер или шахта лучше сказочной красоты тайги, но когда боль утихает, соображаешь, что погорячился. Хорошо еще, что только самки этого гнуса питаются кровью своих жертв во время выведения потомст­ва, а самцы пробавляются соками растений, совместно они могли бы вы­пить всю нашу кровь, и стоимость строительства БАМа обошлась бы го­сударству значительно дороже. В каждой поганой ситуации можно оты­скать что-то успокаивающее. Справедливо и полярное мнение.

Жизнь заключенного очень сильно зависит от бригады и от бригади­ра, круглые сутки ты проводишь в их обществе. И на работе, и в столо­вой, и на нарах - все те же лица. Бригадники - либо все вместе, либо по группам, либо все врозь. Либо помогают тебе выжить, либо помогают загнуться. Либо - сочувствие и помощь, либо - неприязнь или безразли-

 

- 114 -

чие. Очень важна и роль бригадира, а также - кто он; его задачи и по­ведение: выслужиться перед начальством за твой счет и для своего бла­гополучия, а члены бригады - его подданные, слуги и лакеи, или он счи­тает тебя своим товарищем по несчастью и делает все, чтобы облегчить жизнь бригадникам. В бригадах всегда люди разные и по возрасту, и по физическим данным, и по сноровке; подход может быть либо ко всем единый, либо - с учетом. Там, где работы нормируются, а это почти вез­де, и довольствие зависит от выполнения норм /по нарядам/, роль бри­гадира и его отношения с десятниками, прорабами, - теми, кто принима­ет работу, - и с нормировщиками, кто ее оформляет в проценты, особен­но важна. Теоретически - работы нормировались, а практически почти везде существовали приписки и выводиловка, и причастны к этому были все вплоть до лагерного начальства. Многое зависело и от тебя, от твоего поведения, от твоей контактности: как ты вписываешься в коллектив, принимаешь ли общие правила игры, способен ли чем-то пожертвовать из своих привычек и принципов, не ставишь ли свои интересы выше коллективных и для тебя бригада - инородное тело, твои амбиции не воспринимаются окружающими. В реальной обстановке вариаций мно­жество и отношения могут складываться по-разному. В своих воспоми­наниях бывшие воспитанники ГУЛАГа бригады клянут: кому-то не по­везло, кто-то не смог приспособиться, кому-то коллективный труд вооб­ще противопоказан по складу характера. Они усматривают основное зло лагерной жизни в бригадном труде. Я основное зло видел не в бригадном труде, а в труде принудительном, в отсутствии выбора. По большому счету всякий труд, или почти всякий, несет в себе элементы принуди­тельности, но обычно существует возможность выбора варианта с мини­мальным количеством этих элементов или из плохих вариантов выбрать менее противный и успокаивать себя мыслями, что он не самый худший. Мы часто выбираем не свой идеал, а более привлекательный вариант или меньшее зло. Хорошо, конечно, ни от кого не зависеть, но в любом обществе такого не бывает: либо тебе не дают делать, что ты хочешь, ли­бо принуждают делать то, чего ты не хочешь. Многие вынуждены делать то, чего не хотелось бы, даже при так называемом творческом труде;

вопрос упирается в цену, и ты делаешь то, что от тебя требуют, если це­на тебя устраивает, и называешь все это свободным выбором.

В лагере понятия цены не существует и выбора не бывает. Я не могу сказать, что о бригадном труде в лагере у меня осталось хорошее воспо­минание, но потому, что сам труд был принудительным, в чем виновата не бригада. Приходилось работать в разных бригадах и на разных рабо­тах, но мне повезло: меня в бригадах не унижали, не терроризировали; работал в силу своих возможностей, не старался потянуть послабее, поднять полегче, то есть на лагерном языке - не пытался "сачкануть". К "сачкам", которые пытались по лагерной терминологии "на чужом гор­бу в рай попасть" в бригадах относились сурово, - не к слабосильным, а к "сачкам". Меня бригады не угнетали, я не выглядел там белой воро-­

 

- 115 -

ной и отношение ко мне было либо сносное, либо доброжелательное. Это мой опыт, но в лагерях существовали и бригады, о которых без содрога­ния и вспомнить невозможно, так же, как о каком-нибудь коллективе в приличном заведении вроде школы, института, редакции или завода. Разница в том, что в лагере финал мог быть трагичным.

Я не сторонник по личным впечатлениям или опыту делать обобщающие выводы, даже если у этих выводов есть сторонники.

В бригадах, как и в любом коллективе, возникновение конфликтов не исключалось, а чем тяжелее условия, тем большая вероятность их появления, и в этих условиях роль бригадира, его способностей, его авторитетности бывает определяющей. В нашей бригаде на лагпункте № 17 бригадиром был Александр Маркович Дурмашкин, мой земляк -нижегородец, до ареста - начальник политуправления железной дороги, получивший двадцать пять лет по кировскому делу. К делу об убийстве он, естественно, никакого отношения не имел, иначе бы его расстреля­ли, но Кирова он знал лично. Главный криминал: членство в партии Ло­зовского до того, как ее включили в партию большевиков. К моменту нашего знакомства Александр Маркович отсидел уже половину срока. После войны, а шел 1949 год, заключенных набора 37 - 39 годов и более ранних осталось в лагерях очень мало, за семь лет я встретил таких сре­ди многих тысяч всего несколько человек, в числе которых был и мой бригадир. Длительное пребывание в лагерях и тюрьмах не сломило его психику, не изменило его идеологию, трансформировало, очевидно, но не сломило, он оставался, и в этом его уникальность, коммунистом-иде­алистом. Был он по характеру человеком мягким, доброжелательным, но вместе с тем принципиальным и стойким. Его уникальность состояла еще в том, что он не ругался матом и никогда не повышал голоса, - та­ких и на воле редко встретишь, а среди лагерных бригадиров их просто нет. Бригадир в лагере - заметная фигура: у него есть власть, неболь­шая, но есть. У бригадира обычно имеется заместитель, который выпол­няет всю черновую работу по управлению бригадой, есть "шестерка", что-то вроде денщика, которая занимается его обслуживанием. Замести­тели и "шестерки" были добровольцами в расчете получить какие-то привилегии. Бригадир физически не работал, его задача - заставить ра­ботать остальных; вся работа в лагере была организована на принципах принуждения и страха, а бригадир был орудием этих принципов, и на­чальство на эту должность подбирало людей, которые эти принципы способны были реализовать. Бригадиры, как правило, подкармливались дополнительно в столовой; если в бригаде кто-то получал посылку, то бригадиру по неписаному закону полагалась дань; место на нарах у бригадира было, естественно, лучшее. В общих лагерях бригадирами бы­ли зачастую личности наглые, беспринципные, часто - из уголовного элемента. У нашего бригадира ни заместителя, ни "шестерки", ни ка­ких-либо привилегий не было.

 

- 116 -

Александр Маркович удивил меня в лесу, куда направили нашу бри­гаду, чтобы принести спиленные деревья на дрова для столовой. Это бы­ло зимой сразу после нашего прибытия на лагпункт. Штабеля бревен ле­жали на расстоянии полутора километров от лагеря. Бревна были хоро­ши, очевидно, их заготавливали на шпалы; уложены они были аккурат­но, не как попало, по всей видимости - японская старательность. Брига­дир первым взял с комля бревно и возглавил колонну, когда мы напра­вились в зону.

- Александр Маркович, справимся без тебя, отошел бы, - посовето­вал кто-то; мы все лагерные порядки знали.

- Силы пока еще есть, труд отдаляет старость, - отшутился он.

- Но приближает смерть, - в тон ему последовало добавление. Мы, конечно, подумали, что бригадир чудит, но потом поняли, что это не чудачество и не показуха, - показухой в лагере заниматься на­кладно. Это - его убеждения, в соответствии с которыми он жил. В даль­нейшем мы привыкли к тому, что наш бригадир работал с нами на рав­ных. Уважения ему добавляло то, что он в бригаде был старше всех, и срок отсидел больше других, и получил "на всю катушку", и до лагеря не грузчиком работал.

Когда мы познакомились ближе, я все-таки спросил Александра Марковича, почему он работает вместе со всеми, имея возможность по существующим лагерным законам избежать физического труда

- Привычка. Потребность. Обязанность перед собой. Попробуем рассудить... Задание бригаде дается на всю ее численность и если я работать не буду, то вы должны будете мою норму выполнить - это раз, если я не работаю, то превращаюсь в надсмотрщика , что меня совершенно не ус­траивает - это два, если же работаю я, то никого не нужно понукать: личный пример бригадира, командира, любого руководителя действует лучше приказов, лозунгов, наставлений - это три. Да и чувство вины, может быть, не в последнюю очередь.

Я не мог не задать ему и другого вопроса.

- Вы были знакомы со Сталиным?

- Общаться с ним случалось, но говорить о нем не хочу. Трудно. Его роль в истории сложная, исследовать ее будут долго, но истинное значе­ние его роли осмыслят, я думаю, не скоро... Тех, кто звал его Кобой, уже нет: расстреляли. Остались те, кто обращается к нему: "Товарищ Ста­лин"; даже самые близкие - Молотов, Ворошилов. Сокращать дистан­цию не позволяет. Сергея Мироновича знал близко, воспоминания о нем самые уважительные. Он был прост и доступен, не страдал манией величия, в нем не было чванства, важничания, с ним можно было спо­рить.

- Вы считаете себя коммунистом?

- Конечно. Я не могу отказаться от своих убеждений из-за того, что меня посадили. Любую идею можно испоганить, изуродовать и превра­тить в карикатуру. Идеи социальной справедливости на протяжении

 

- 117 -

многих веков возбуждали, привлекали умы человеческие. Христианство - одно из этих учений, как и коммунизм. Если что-то не получается, не воплощается, то не идея в этом виновата, а исполнители, толкователи, вульгаризаторы, состояние общества, естественно, в первую очередь. Сказать попросту: "коль пироги печет сапожник"«»Идея - это зерно, ко­торое должно вырасти, для чего нужна соответствующая почва и агро­ном.

- Александр Маркович, а вы не допускаете, что в самой идее есть де­фекты?

- В идеалах - нет. Допускаю, что в теоретических умозаключениях, в схеме построения общества. Возможно, но я не теоретик, не идеолог. В исполнении - сплошь и рядом, когда под прикрытием идеалов подменя­ются истинные цели, т.е. когда налицо фальсификация, в конечном ито­ге она порочит саму идею. Идея порочится и тогда, когда к цели идут любыми средствами, напролом, отбрасывая нравственные устои, тради­ции, гуманность. В лагере я многое переосмыслил, многое увидел с дру­гой стороны, увидел мир, который мы строили, вывернутым наизнанку. Я тоже грешен: мог оправдывать силовые методы, хотя я по характеру и не экстремист, но к экстремизму других не был нетерпим. Как я пони­маю теперь, были у меня сделки с совестью, была на каких-то этапах ослепленность, глухота. Сразу после ареста я, конечно, был в шоке, но потом и сейчас я не воспринимаю свое положение, как несправедливость судьбы. В том, что я здесь, есть закономерность, мы сами, пострадав­шие, породили то, от чего пострадали, если не породили, то в лучшем случае не мешали рождению; поэтому я терпеливо несу свой крест. Ты меня, Миша, вызвал на откровенность, но я не жалею: такая потреб­ность есть у каждого человека, а такая возможность случается в лагере редко. Мне скоро будет пятьдесят, впереди еще долгий срок, можно счи­тать, что я уже свою активную жизнь закончил, а у тебя еще все впере­ди, - ты даже моложе моей дочери, тебе полезно знать опыт других и ошибки их тоже. Несмотря на мой горький опыт, я верю, Миша, в то, что уровень гуманизации общества будет повышаться.

- Добавьте, Александр Маркович, "жаль, только, жить в эту пору прекрасную..."

- В отношении меня ты, к сожалению, прав. Но я не думаю, что па­тология общественных отношений может длиться слишком долго. Мое­му поколению достались трудные годы и тяжелые испытания, твоему -должно быть легче, хотя начало твоей жизни может разрушить надеж­ды, сломать психику, но сохрани веру в человека, а главное - не ожесто­чись: ожесточение лишает человека радости бытия и отравляет жизнь окружающим. Трудно это в наших условиях, но продержись, осталось тебе всего каких-то два года.

- Даже меньше.

- Надеюсь, что они будут не самыми тяжелыми в твоих испытаниях. Сейчас в лагерях стало значительно легче и наконец-то отделили нас от

 

- 118 -

уголовников. Правда и то, что Хозяин непредсказуем. Может быть, на старости лет успокоится и станет вегетарианцем.

Пятидесятилетие Александра Марковича отметили шахматным турниром, других возможностей сделать ему что-то приятное у нас не было: посылок еще никто не получал, самодеятельность отсутствовала. Запи­салось на турнир шестнадцать человек, но было всего две партии шахмат.

Турнир открыли в выходной день, были у нас выходные, совмещен­ные с банными. Торжественно поздравили юбиляра, он был тронут. От­крывать турнир поручили нашему доктору, узбеку, все надеялись на его красноречие и южный темперамент.

- Уважаемый Александр Маркович! Общественность поручила мне произнести вступительное слово перед турниром в твою честь. Мы все тебя уважаем не только за то, что в нашем кишлаке ты старейшина, и не за то, что получил срок на всю катушку, - в этом твоей заслуги нет. Мы уважаем тебя за доброту и сердечность. Мы уважаем тебя за то, что твои мысли ходят не как кони-скакуны, а как слоны-ладьи. Если бы пешки выбирали короля, то мы бы королем выбрали тебя. Ты меня извини, но если бы я тебя не знал, а о тебе мне бы рассказали, то я подумал бы, что меня разыгрывают или пересказывают лагерную легенду. После того, что ты испытал, у человека должно быть отклонение в психике. К сча­стью, ты нормальнее нас всех. Ты сохранил достоинство, а главное, ува­жение к себе подобным - очень хрупкую субстанцию в нашей колбе. Желаю тебе, как врач, здоровья, и затяжной, тягучий турнир с лагерем закончить, как можно скорее, победой духа.

Шахматный турнир прошел организованно, Александр Маркович занял третье место, впереди были два перворазрядника, я оказался в се­редине таблицы. Александр Маркович мои проигрыши переживал боль­ше меня.

Атмосфера в лагере среди заключенных, во многом благодаря Дурмашкину, поддерживалась доброжелательная. Он умел найти добрые слова для каждого и в спокойном тоне разрешал возникшие конфликт­ные ситуации. К сожалению, вскоре меня отправили осваивать Колыму. " К сожалению" не потому, что впереди была неизвестность, а потому, что в лагерях не часто встречаешь человека, с которым и легко, и инте­ресно, и в то же время ты чувствуешь его теплоту, внимание и озабочен­ность твоей судьбой, который к тебе относится, как к равному, несмотря на значительную разницу в возрасте. До конца моего срока оставалось полтора года, казалось, что все худшее уже позади, но впереди был дли­тельный этап в пять месяцев и легендарная Колыма.

У меня всегда присутствовало желание встретиться с Александром Марковичем, но оно не осуществилось. В московской газете в начале шестидесятых я прочитал сообщение о его смерти, - это было уже после XXII съезда, и это сообщение попалось мне на глаза через несколько дней после его публикации.

 

- 119 -

С тех пор прошло много лет, но образ этого светлого человека уди­вительно стоек в моей памяти. Я заметил, что часто не идеи облагора­живают человека, а человек, подобный Александру Марковичу, своим поведением и отношением к людям облагораживает принятые им идеи.

Вокруг меня тайга - непроходимый лес,

Молчащая толпа таинственных древес,

Курчавой зелени нестриженная грива,

Из щедрой пропасти диктующих небес

Приемлющая бури терпеливо.

 

Жизнь пробуждается: всех радует весна.

Березы шумные проснулись ото сна,

Их нежная листва кругом зазеленела,

И дикая лесов нетронутых краса,

Набравшись сил, помолодела.

 

Вот пихта стройная, как будто на парад,

Одета в бархатный невянущий наряд,

И красотой дурманит, молодая;

А ели старые гвардейцами стоят,

Бездумно головой качая.

 

Молоденький лесок толпится тут и там,

Растет наперебой, - все тянется к богам –

К лучам далекого великого светила,

Хоть клонит головы он слабым ветеркам,

Но говорят, что в молодости сила.

 

Покой и тишина в задумчивом лесу,

Никто не трогает хрустальную росу,

Слезинки тайного томленья,

Никто не трогает зеленую красу,

Достойную немого восхищенья.

 

Лишь иногда пройдет пугливый ветерок,

Склоняя, шевеля молоденький лесок,

И шепчутся болтливые березы...

Пройдет, и мудрое спокойствие лесов

Мне снова навевает грезы.

 

- 120 -

* * *

Ты говоришь не то, хотя прекрасно знаешь,

Что я тебе поверить не могу, -

Не в форме дело: ты поёшь иль лаешь,

Спрямляешь мысли или гнёшь дугу.

 

Мы знаем: за словесной шелухою,

За штампами, за формулами фраз

Есть тайный смысл, который, как стеною

Китайскою разъединяет нас.

 

Но мы условились: ты говоришь, я внемлю,

А мысли каждого упорно о своем.

Ты семя мертвое бросаешь щедро в землю,

Но мы условились, что урожая ждем.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru