На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
По ошибке ::: Игнатов М.Д. Малыш Чуш Миш да Батя Власов и другие ::: Игнатов Михаил Дмитриевич (коми национальное имя – Чуд Миш Игнаторд) ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Игнатов Михаил Дмитриевич (коми национальное имя – Чуд Миш Игнаторд)

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Игнатов М. Д. Малыш Чуш Миш да Батя Власов и другие : Повесть-былина. – Сыктывкар : Анбур, 2015. – 64 с. : портр.

 << Предыдущий блок     
 

/былинка/

 

Случилось это более сорока лет тому назад. Я был тогда четырнадцатилетним подростком, но уже третий год работал в колхозе наравне со взрослыми. На трудодни тогда ни хлеба, ни денег не давали, а все колхозники у нас жили, питаясь овощами с приусадебных участков, да за счет того, что удавалось ста­щить с колхозного поля во время работы за пазухой и в карманах. Конечно, за это строго наказывали, если попадешься с поличным колхозному начальству; по­ловина взрослого населения нашей деревни в те годы отсидела различные сроки в лагерях, а многие и погибли там. Но умирать с голоду людям не хотелось, и все продолжали потихоньку воровать. И я, конечно, тоже, пока не попался с колосками. Правление колхоза подало на меня в суд. "Наградили" меня двухлетним "отпуском от колхозного ярма", и отправили под конвоем из родного Куломдина, что значит в переводе с коми на русский "гиблое место", в далекий уральский городок Верхотурье. Там, за высокими крепостными стенами, на огромной территории бывшего знаменитого на всю Русь монастыря, совдеповские "добродеи" устроили детскую колонию — с лесопильным заводом, с литейным и кузнечным цехами. Здесь мы, несколько тысяч "малолетних преступников", обязаны были искупать свою вину перед "самым свободным и прогрессивным в мире государством" честным исправительным трудом. Мне приходилось потом отбывать срок и во взрослых лагерях вместе о политическими заключенными, и на основании собственного богатого лагерного опыта могу смело заявить, что режим в детской колонии был во много раз суровее, чем в лагерях для взрослых "врагов народа". Условия труда также были настолько тяжелыми, опасными и вредными для здоровья, что после отбытия своего срока "исправившиеся" дети выходили на колонии духовными и физическими калеками на всю жизнь. Придурки и шестерки из самоохраны — так называют в лагерях надзирателей и вышибал из числа заключен­ных — свирепствовали в нашей детской колонии зверски, за малейшую провин­ность или оплошность беззащитных детей избивали до полусмерти, а иногда и до смерти.

Мне досталась работа на лесопильном заводе, где я целыми днями таскал двухкубовые ящики-носилки с сырыми опилками из-под пилорамы на пару с одним таким же, как и я сам, четырнадцатилетним подростком. Он был тоже из Коми, и плохо знал русский язык, поэтому нас обоих звали "комиками"; но, в отличие от меня, у него была двойная кличка — "Комик-монах". Мы и на самом деле казались русским детям комичными, потому что страшно коверкали их язык — не только по незнанию, но еще и потому, что в коми фонетике нет звуков "ф" и "х", и вместо них в русских словах мы произносили "п" н "к". Особенно смеш­ными выглядели наши ругательства, когда вместо "фраер" мы произносили "праер", вместо "фашиста" — "пашист", вместо "хуй" — "куй". Я спросил как-то у своего напарника, почему его зовут "монахом"? Оказалось, что из-за его имени Инокентий, так как для краткости мы его звали Иноком: отсюда и появи­лась у него такая взрослая религиозная кличка.

— А за что ты попал сюда? — поинтересовался я однажды.

— Да-а, по ошибке, — махнул он рукой и улыбнулся.

— По чьей ошибке?

— Да как тебе сказать... не знаю даже, кто тут больше ошибся — я или же учительница... А может быть сам судья.

— Ну, ну, расскажи, что произошло, — распалилось мое любопытство.

— Да ничего особенного, просто пошутил я не совсем удачно. В начальной школе мы все учились по-коми, а как перешел в пятый класс — начали русский изучать. В конце первого же урока учительница написала мелом на доске рус­скую фразу "Мы — не рабы. Рабы — не мы" и сказала, чтобы мы переписали эту фразу в свои тетради. Тут прозвенел звонок, и она ушла на перерыв. А во время перерыва я, дурак, подошел к доске и немного переправил зту фразу. Учительница обиделась и доложила директору, а тот в милицию. Вот за это и посадили.

— А как же ты переправил?

— Ты что, не знаешь, как ошибки исправляют на доске? Вытер одни буквы, написал другие и получилась такая фpaзa: "Мы — рабы, рабы немые".

Я расхохотался и смеялся долго-долго, аж слезы выступили.

— Ну и сколько же тебе за это дали, грамотею? — спросил я, успокоившись.

— Четыре года.  

— Пожалели тебя по молодости лет, — говорю ему. — Могли бы за такую шутку и "вышку" дать.

— Судья сказал, что по количеству ошибок и приговор: по году за жаждую ошибку. А я-то ведь из фразы всего одну буквочку вытер. Так что судья тоже ошибся, когда пошутил.

— Нет,— говорю я Иноку, — судья твой не ошибся. Давай считать: букву "и" ты вытер, "е" переставил на конец фразы, точку переделал на запятую, и стер второе тире. Получается четыре ошибки, — ничего не попишешь!

— Ну и куй с ними, с ошибками! Могила все проруки исправит у каждого. Пош­ли переть свой гроб, кирюка; видишь, он, с-сука, снова ужа полный — трука через край сыпется!

Почти полгода я таскал с грамотеем-Иноком "гробы с трукой" — как мы называли наши носилки с опилками — я за это время о многом успели перегово­рить и крепко подружились. Но однажды он не явился в столовую на ужин вмес­те с отрядом, а такое случалось в нашем лагере лишь в чрезвычайных обстоя­тельствах. Только поздно ночью появился он в нашем бараке, но не один — его привели двое дюжих "шестерок" на самоохраны, крепко поддерживая за руки, так как на ногах стоять он не мог. "Шестерки" посадили его на кровать, и один из них прошипел: "Если, с-сука, кому-либо проболтаешься — убьем!" После этого они удалились, а Монак-Инок, на раздеваясь и не расправляя одеяла, лег на койку, положил подушку себе на голову и весь затрясся беззвучно, рыдая. Я слез со второго этажа нашей двухярусной койки, тихонько тронул его за плечо и спросил по-коми:

— Что случилось, Инок? Расскажи, не бойся, — а не скажу никому, а нашего языка тут никто не понимает.

Он еще долго беззвучно плакал, укрывшись подушкой, но, наконец, успоко­ился, положил подушку себе под голову и поведал мне следующее.

Уже в самом конце смены, когда проревел гудок отбоя, пилорама останови­лась, и труха перестала ссыпаться бесконечным потоком в наши "гробы", он побежал на лесной склад, и поднялся на штабеля бревен, возвышавшиеся неподалеку от пилорамного цеха возле высокой кирпичной монастырской стены, служившей, как я уже говорил, лагерной оградой, с широкой запретной зоной по обе сто­роны. Разумеется, Монак-Инок вовсе не собирался бежать иа нашего монастыря, потому как сделать это было бы все равно невоз­можно — из-за густой паутины колючей проволоки вдоль запретных зон и на вер­шине стены, где через каждые сто метров в будках сидели охранники, воору­женные автоматами. А забежал Инок на штабеля, чтобы отколупать немного лиственничной смолы — рубинового цвета камеди, из которой получается отливчная жвачка, не уступающая по качеству заграничной жевательной резинке, — весьма необходимая для зэков вещь, потому что помогает временно от­влечься от постоянно сосущего и мучительного чувства голода. И задержался-то он, Инок, на штабелях совсем недолго — минут десять, не больше, но, на его беду, мимо в это время проходил один придурок из самоохраны, заметил его на бревнах вблизи запретной зоны после отбойного гудка, решил, что он собирается бежать, и повел с собой в охранку. А там целая банда придурков взяла Инока в оборот: "Сознайся честно, что собирался бежать — и мы тебя отпустим!" (Надо же ведь придуркам показать начальству, что они неда­ром повышенные пайки едят!). А Монах упирается, не хочет сознаваться, потому что лагерных обычаев всех еще не знает, по-русски понимет плохо, да и сознаваться-то ему не в чем, потому что и в мыслях у него не было о побеге. "Ах так, с-сука чучмековская! Настырничаешь! Сейчас мы тебя проучим, раз по-доброму не хочешь сознаться!" Хватают Инока четверо придурков за руки, за ноги, подбрасывают вверх и резко бросают задницей на каменный пол. Этот акробатический номер они повторяют несколько раз, и говорят ему: "А теперь иди в свой барак, и не смей, с-сука, жаловаться, а то убьем! Учти, все равно ведь никто тебе не поверит, что били — синяков нет, ушибов и ран тоже никаких".

И действительно — ни ушибов, ни ран никаких не видно, а Инок на ноги встать не может, потому что все внутренности у него оборвались от сотрясений. Пришлось "шестеркам" вести его в барак вод руки.

Черев три дня Инок скончался в лагерной больнице.

Только недавно, собирая материалы для будущей книги о своих безрадостных детских годах, я поехал в село Чудское, откуда был родом мой покойный солагерник Инок-Монак.

Я довольно легко нашел его родственников, потому что шутка Инока до сих пор жива в этой деревне, и люди помнят имя автора. Оказалась, жива еще даже его мать. Поплакала она всласть, слушая мой смешной до слез рассказ о ее покойном сыне, а потом поднялась, подошла к божнице с иконами, вытащила из киота небольшую бумажку и протянула мне. Это оказалось похоронное извещение из нашего лагеря, где было написано: "Штаб образцовой Верхнетуринской детской колонии ГУЛага МВД извещает Вас, что Ваш сын, Зырянов Инокентий Дмитриевич, 1932 г.р., осуж­денный 6.03.1946 г. по статье 206 сроком на 4 года и отбывавший срок наказания в нашей колонии, умер 13.10.1946 г. по собственной вине. Причина смерти: самовольно забравшись на штабеля бревен в нерабочее время, он случайно поскользнулся, упал со значительной высоты и скончался от внутрен­них кровоизлияний. Похоронен на Верхнетуринском особом кладбище.

 

Начальник штаба колонии

капитан /подпись неразборчивая/

Главврач санчасти колонии

/подпись неразборчивая/".

— По ошибке, наверно, составили да прислали такую справку, — сказала седая мать Инокентия, вздыхая и вытирая слезы.

Я не стал спорить с ней, но всплыли в памяти слова, сказанные когда-то Иноком: "Могила все прорухи исправит у каждого".

 
 
 << Предыдущий блок     
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.