На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Колымский финиш ::: Прядилов А.Н. - Записки контрреволюционера ::: Прядилов Алексей Н. ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Прядилов Алексей Н.

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Прядилов А. Н. Записки контрреволюционера. - М. : Б.и., 1999. - 151 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 121 -

КОЛЫМСКИЙ ФИНИШ

Последний год за колючей проволокой был не из самых худших, хо­тя он и прошел на Колыме и какое-то время в шахте под землей. А на­чинался он на магаданской пересылке после этапа на корабле "Алек­сандр Невский" из ванинской пересылки по Охотскому морю до столицы Колымского края, которая нас встретила первого декабря.

Ванинская пересылка была у меня первым широко известным среди заключенных пересыльным лагерем, как среди любителей сцены -МХАТ или БДТ. Знакомство не было добровольным и желанным, про­держали меня там четыре месяца.

Если считать, что заключение - это университет жизни, то следст­венная тюрьма - приемные экзамены, лагеря - теоретические и практи­ческие занятия, этапы - каникулы между сессиями, а пересылки - твор­ческий отпуск, когда у тебя ни заданий, ни особых забот нет. Хоть и на нарах, но отдыхаешь от ежедневного общения с киркой и лопатой.

Бытовые условия на пересылках были, конечно, хуже, чем в стаци­онарных Лагерях: ночлег на нарах без постельных принадлежностей; со­седи все время меняются; в баню водят, но регулярность нарушается;

нижнее белье прожаривают, но не стирают; грязи больше, порядка меньше. С питанием та же картина: условия для воровства благоприят­ные, качество отличалось так же, как на Красной Пресне от Лубянки, как в привокзальной харчевне от заводской столовой.

Познакомился я на пересылке и с больничным заведением, в лагерях его называют "стационар". Положили меня туда с воспалением среднего уха или вернее - с воспалением средних ушей, потому что отказали оба, и я сразу получил кличку "Глухой". В стационаре провалялся около месяца, но трагедии не было: кормежка лучше, лежишь на отдельной койке с матрацем и постельным бельем, санитарки разнообразят прозу жизни уколами, да и смотреть на них приятнее, чем на "толиков" и "пе-тюнь".

О ванинской пересылке ходило много легенд, в основном о ее ужа­сах, - всякая лагерная легенда рассказывает либо об ужасах, зверствах, безнадежности, либо о какой-то земле обетованной. Лагерные легенды интересны и занимательны, как и всякое произведение народного твор­чества, но когда их пересказывают, убеждая, что это быль, остается или улыбаться или возмущаться в зависимости от собственного настроения и личности рассказчика.

Воспоминания о ванинской пересылке у меня остались менее тягост­ными, чем о пересыльных тюрьмах, будь то Красная Пресня или Бутыр­ка. Правда, время было разное: с тюрьмами меня знакомили в 44-м году, а на пересылку я попал в 49-м. В тюрьме ты ограничен даже не камерой, а местом на нарах или под нарами, на пересылке пространства больше,

 

- 122 -

да и кормежка в 49-м была менее пакостна, чем во время войны. С ок­ружением - как повезет. На пересылке в мою бытность блатари не хо­зяйничали, на Красной Пресне они держали камеру в своих лапах. Лич­но я от этого не пострадал, но у каждого свой опыт и соответствующие ему воспоминания.

В ванинской пересылке постоянное общение среди его населения практически отсутствовало из-за частой смены обитателей, и я находил отвлечение от тягостных или грустных мыслей в созерцании моря, на которое из зоны был хороший обзор. В ясную погоду на горизонте можно было видеть и вершины сахалинских гор. Зона - не камера, да и воздух на берегу моря приятнее испарений сотни потных тел. Других приятных для глаза объектов там не существовало. За все четыре месяца у меня случился только один собеседник, парень моего возраста, с которым мы нашли общий интерес к поэзии, но и это общение продолжалось недолго. Информации мы там были лишены совершенно - одни лагерные "пара­ши" (слухи), легенды, байки, но я, как стреляный воробей, эту мякину всерьез не воспринимал.

Пересылка - специфический объект ГУЛАГа, и его можно сравнить с переходным периодом в экономике: было плохо, стало хуже, а впереди - неизвестность, но может быть еще хуже. Разница в том, что тебе на пересылке никто ничего впереди не обещает - ни процветания, ни облег­чения. А еще в том, что при сносных условиях (а меня, старого лагерни­ка, повидавшего всякого разнообразия, ванинская пересылка не шоки­ровала) можно пережить какое-то время и тут, а срок между тем умень­шается и впереди - просвет.

Наступила глубокая осень с затяжными ветрами, с непроходимой грязью в зоне - не до прогулок. В бараках все жили ожиданием очеред­ного парохода и этапа в тот край, откуда уже никуда не отправляют, по­тому что дальше - Америка, а назад не везут. В песне, где слова народ­ные, точно сказано: "обратной дороги уж нету".

В истории земной цивилизации есть корабли с именами, которые на­вечно останутся в памяти если не всего человечества, то многих наро­дов: "Бигл", каравелла "Санта Мария", крейсер "Варяг", броненосец "Потемкин", крейсер "Аврора", "Фрам", ледокол "Челюскин". В этом ряду должна быть и "Джурма" - ее все колымчане знали по имени. Где она сейчас? Порезали, наверное, на металлолом, а надо бы ее сохра­нить, как памятник, с нарами, с парашами. Историю, как бы она не гри­масничала, забывать не стоит.

Познакомиться с "Джурмой" не удалось, но мы были не в обиде: нам в конце ноября подали привлекательный на вид лайнер, полученный по­сле войны у немцев по репарации и получивший название "Александр Невский". Он тоже стал вносить посильную лепту в освоение Колымы, о чем святой князь и не мечтал.

Загружали чрево корабля живым товаром ночью, а утром он выхо­дил в очередной рейс на север. Трюмы заполнили на совесть, на трехъ-­

 

- 123 -

ярусных нарах лежали мы тело к телу. Мебель была скромная: пара па­раш ведер на десять. На второй день температура в трюме была такая, что разделись до нижнего белья, у кого оно было. Этап состоял из пред­ставителей всех статей уголовного кодекса, но путешествие прошло бла­гополучно, если не принимать во внимание шторма силой в районе ше­сти баллов, которым нас приветствовало Охотское море. Пострадала по­ловина населения трюма, и пол был украшен содержанием их желудков.

Блатной народ удивительно находчивый и предприимчивый: на вто­рой день, к всеобщему удивлению, в трюме появились консервные банки с американской тушенкой и сгущенным молоком, человек пятнадцать до самого Магадана пировали. Профессионалы, а они в приличном обще­стве всегда есть, нашли лаз, возможно - вентиляционный, по которому исследовали другие трюмы и нашли продукты. Вылазки совершали по­стоянно, и блатной команде, занятой серьезной работой по профессии, было не до мужиков. За исключением пирующих и страдающих осталь­ная часть населения трюма дополнительных неудобств сверх регламента до самого конца путешествия не имела. Магадан нас встретил холодным ветром, высокой влажностью и сносными морозами градусов в двенад­цать, но чистый воздух и небо над головой воспринимались, как подарок за наше терпение.

Магаданская пересылка по существу мало чем отличалась от ванин­ской: те же голые нары в два этажа, но народ там собрали приличнее -пополнение колымского особого лагеря для политических, его обозвали Берлаг. Существовала на Колыме и другая система лагерей - УСВИТЛ для всех прочих. На магаданской пересылке держали меня около двух месяцев, что опять можно отметить со знаком плюс: за окном колым­ская зима, я сижу на нарах, а срок идет. За все время на работу нас вы­гнали только один раз - таскали валуны с сопки к дороге. Зачем это по­надобилось, нам не доложили, но у нас появилось подозрение, что дру­гая бригада будет их переносить на сопку. В произведении Майи Рида, если не ошибаюсь, один путешественник попал в Сибирь в XIX веке на каторгу, и их там заставляли переносить землю с одного места на дру­гое, а потом - обратно. Он не понял смысла этого занятия и все списал на загадочную русскую душу. С тех пор мало что изменилось.

Один типичный представитель русской души по пересылке бродил. В общей массе он ничем от других не отличался, но привлекал внимание тем, что ходил с затычками в обеих ноздрях. На вопрос, зачем он заты­кает нос ватой, следовал ответ:

- Я не хочу дышать поганым воздухом, которым дышат вертухаи и надзиратели.

- Чем же ты дышешь? Не воздухом?

- Я им не дышу, я его глотаю. В лагерях тоже встречались оригиналы. С пересылки на постоянное место работы нас отправляли автотран­спортом по колымским дорогам через горные перевалы. Этот способ пу-

 

- 124 -

тешествия я уже испытал не один раз и перенес его без стресса. Опреде­лили меня на рудник имени Матросова. Герой Отечественной войны к добыче золота отношения не имел, а амбразура здесь была такая, что одним телом ее не закроешь.

Рудник - это горонодобывающее предприятие, конечный продукт -золотосодержащая руда, которую отправляли по подвесной дороге на обогатительную фабрику имени нашего куратора Лаврентия Павловича Берии, - так что в этом случае сомнений по поводу вывески ни у кого не возникало. Руду добывали из золотоносных жил горной породы. Основ­ной труд в шахте: бурение, взрывные работы, разборка забоя, откатка породы и руды по штрекам до клети, крепление выработок, прокладка путей. На взрывных работах, бурении и креплении работали вольнона­емные, в основном - ссыльные поселенцы и переселенцы, бывшие за­ключенные, на остальных работах - специалисты лома, кайла и лопаты. Мне доставалась разборка забоев, погрузка и откатка вагонеток. Прора­ботал я в шахте несколько месяцев, но этого вполне достаточно, чтобы иметь представление о труде шахтера. С того времени я в особую кате­горию отношу людей, которые своей профессией выбрали шахтерский труд. При мне на шахте аварий не случалось, но многие шахтные ава­рии редко обходятся без жертв. Взрыв метана, обвал пород с разрушени­ем креплений, отравление метаном, профессиональные заболевания (силикоз и прочие) - это неполный перечень всех прелестей труда в шахтах. Мне приходилось в лагерях и после знакомиться и осваивать са­мые разнообразные виды физического труда. В сельском хозяйстве тру­дился на прополке, копке картофеля, перелопачивании зерна, силосова­нии, на забое свиней, трактористом на пахоте и при уборке зерновых с комбайном; в строительстве - на штукатурке, побелке, продольной рас­пиловке бревен; на земляных работах с кайлом и лопатой при сооруже­нии аэродромов и прокладке железнодорожных путей; кроме того, рабо­тал шурфовщиком, монтажником (не высотником), слесарем на ремонте бульдозеров и экскаваторов. Тяжелее труда шахтера я не пробовал и по­этому к нему отношусь с особым уважением. В шахте специфика внут­реннего состояния особая: спускаешься в подземелье и чувствуешь себя полностью оторванным от внешнего мира, изолированным от солнца, неба, атмосферного воздуха, от всего живого на Земле. Появляется ощу­щение незащищенности и обреченности. В тюрьме подобного самочувст­вия не было: там можно посмотреть на небо через "намордник", солнеч­ные лучи иногда посещают камеру. Я не хочу сказать, что в тюрьме приятнее, - нет, там свои "прелести" для испытания психики и других составляющих человеческого организма.

Работу в шахте на руднике Матросова я не вспоминаю бранным сло­вом и не вспоминал, как самое тяжкое наказание. Причин для этого бы­ло несколько: мы не были голодными, до этого я видел широкое разно­образие лагерного труда, при котором условия были значительно хуже. Температурный режим здесь сохранялся постоянный, не мучили ни

 

- 125 -

дождь, ни мороз, ни жара, ни гнус. Не менее важно окружение, которое формирует твой психологический настрой. При спокойном, доброжела­тельном или даже нейтральном окружении даже тягостная или неинте­ресная работа не угнетает, а при враждебном, склочном или просто не­приятном окружении и интересная работа не может принести удовлет­ворения, а на работу идешь, как на допрос, ожидая каких-либо пако­стей. Здесь речь в большей степени не только о лагере. В лагере же при отсутствии блатной команды и борьбы за привилегии и утверждение своего превосходства взаимоотношения не выходили за рамки допусти­мых.

Лагерь при руднике Матросова был контрагентским. Так как рудник принадлежал другому ведомству - Дальстрою, - его вольнонаемный со­став никакого отношения к лагерному хозяйству не имел. В силу этого, а также, очевидно, того, что вольнонаемный состав - это, в основном, ссыльные переселенцы, отношение к заключенным, среди которых уго­ловная братия отсутствовала, было самое доброжелательное. Нам сочув­ствовали и нас жалели, бывало так, что они из дома приносили нам что-нибудь пожевать. Не знаю, как со временем будет изменяться психоло­гия народа, но в то время кроме сочувствия и посильной помощи от ок­ружавших нас представителей народа я не наблюдал.

В те времена я сделал для себя вывод, не изменил его и по сию пору, что народ у нас в подавляющем большинстве добрый и не жадный, если, конечно, не загонять его в адские условия, при которых человек превра­щается в дикое или домашнее животное. "Милость к падшим" присутст­вовала, и наблюдал я это неоднократно.

В лагере обстановка сохранялась спокойная, там не было деления населения на лагерную воровскую элиту и мужицкое быдло, совершен­но отсутствовало воровство, привилегий не наблюдалось. Кормежка по лагерным понятиям расценивалась, как сносная, то есть - не было ни го­лодных, ни сытых и можно было тянуть срок без дополнительной под­питки, чем большинство и довольствовалось. Разнообразием в питании нас не баловали, но тухлятиной и отбросами не кормили. Конечно, мясо морзверя или акулы - это тебе не крабы или телятина, но количество для нас было важнее качества. "Прищурясь", можно проглотить и вы­резку из кита. Главное - привычка: едят же лягушек, змей, собак и ко­шек, воробьев и ворон.

Нормы питания для подземки существовали повышенные в сравне­нии с обычными: хлеба полагалось 1050 грамм, овощей - 700, рыбы -182, мяса - 31, крупы - 180, муки - 113, сахара - 17, жиров - 12. Мясо обычно заменяли рыбой, муку - крупой, да и овощи периодически заме­няли крупой. Все это при выполнении норм не ниже ста процентов, а ниже на моей памяти никогда и не бывало. Проценты исправно выводи­ли и на дополнительный паек.

По количеству мне лагерных харчей хватало, за шесть лет организм к казенной пище привык, а так как я никогда гурманом не был, то про-

 

- 126 -

сил родителей продукты не присылать, исключение - сахар. Это не зна­чит, что хватало всем: потребности у всех разные.

Жили мы в бараках, разделенных на секции человек на сорок, обо­рудованных двухъярусными вагонками. Постельное белье выдавалось, в баню каждую декаду водили. Бараки на ночь запирались, для естествен­ных надобностей - параша. Я ею не пользовался, да и остальные стара­лись эту старую подругу игнорировать: народ собрался молодой, в основ­ном послевоенного набора за грехи военного времени, больше русских, но и представители Прибалтики, Украины и других регионов присутст­вовали.

На верхнюю одежду нам пришили три номера: на спине, на коленке и на шапке спереди. Со всех сторон видно, кто идет, как на футбольном поле. Прижилась почему-то эта практика только в спорте и на автотран­спорте.

В связи с тем что в лагере не было больших групп, представлявших кого-то или что-то, не появлялось групповщины и деления по нацио­нальным, профессиональным, земляческим, идеологическим, конфесси­ональным принадлежностям и пристрастиям и, соответственно, проти­востояния и борьбы за место под лучами северного лукавого солнца. Прослойка из интеллигенции по своей малочисленности не проявлялась, и у меня постоянного собеседника и товарища не нашлось.

У наших содержателей тоже служба протекала без особого напряже­ния: в лагере ни резни, ни драк, ни грабежей, ни разборок, а производ­ственные отношения их не беспокоили.

С последним, как я надеялся, лагерем мне повезло еще раз. На Ко­лыме существовали лагеря не столь спокойные - с другим внутренним климатом, с худшим питанием и скверными бытовыми условиями. У ме­ня даже уверенность появилась, что остаток срока протечет спокойно без потерь для физического состояния. Другое дело, а что потом? По су­ществовавшей практике могли добавить срок через Особое совещание, могли оставить в лагере до особого распоряжения, но я старался об этом не думать.

После нескольких лет обитания в лагерях человек как-то приспосаб­ливается к обстановке, к условиям и правилам содержания за колючей проволокой. Привыкнуть нельзя, но приспособиться заставляют сообра­жения безвыходности. Это, конечно, в том случае, если тебя не сломила эта обстановка морально или физически, превратив в доходягу. Правда, доходягу можно подкормить, и он примет человеческий облик, но если сломлен морально, дело значительно хуже, иногда - безнадежно.

За шесть лет скитания по тюрьмам и лагерям я ощущал себя челове­ком бывалым. Мне уже шел двадцать третий год - возраст по всем поня­тиям зрелый. Если бы не моя контрреволюционная составляющая, спо­койно бы закончил за это время институт и трудился бы, по всей веро­ятности, на ниве науки. Получилось иначе. С опытом отрабатываются собственные правила поведения. Сформулировались они, по всей веро-­

 

- 127 -

ятности, после бийской вакханалии. Там же появился и первый мой до­брый наставник - Андрей Павлович Ермаков. Он многое помог мне уяс­нить в сложной и неестественной среде обитания. Вторым наставником был Виктор Алексеевич Дмитриев в Чистюньке, третьим - Александр Маркович Дурмашкин в Тайшете.

Люди они были разные: Андрей Павлович - интеллигент не в первом поколении, профессор, Виктор Алексеевич - театральный художник, склонный к богемному образу жизни, Александр Маркович - партийный работник, коммунист. В характерах трудно было найти у них что-то об­щее, во взглядах, очевидно, тоже, но мне сложно об этом судить, потому что в лагере человек полностью не раскрывается. Общее у них можно было отметить в линии поведения, в отношении к окружающим, в оцен­ке ситуаций и людей. Они отличались в общей массе своей индивиду­альностью, авторитетностью, что при разношерстном населении случа­ется не часто. Меня в них привлекала внутренняя порядочность, отсут­ствие нерешительности, склонность помочь ближнему. Нужно добавить, что ни Андрей Павлович, который сидел второй срок, ни Александр Маркович, который отсидел двенадцать лет, не позволяли себе употреб­лять нецензурщину. Виктор Алексеевич не всегда сдерживался, но не злоупотреблял непечатными выражениями. В какой-то части благодаря моим наставникам шесть лет до Колымы в моей лексике эта плесень полностью отсутствовала, хотя вокруг не просто ругались, но и разгова­ривали матом.

О правилах своего поведения я не мог воскликнуть: "Эврика!", они сформировались подсознательно.

Первое. Не суетись, из любых изменений внешней среды не делай трагедии и не впадай в транс от неожиданности. В лагерях, как и в лю­бом сообществе животного мира, суетящихся и слабых духом или телом не любят. Слабого добьют, сильного не тронут или поддержат. Пожалеть тебя некому, посочувствовать - тоже; бывают исключения, но на них рассчитывать губительно и даже думать о них вредно.

Второе. Не унижайся ни при каких обстоятельствах. Если кто-то по­чувствует в тебе такую слабость, то найдутся любители из твоих содер­жателей или солагерников унизить тебя до крайней точки и покура­житься над тобой.

Третье. К окружающим относись ровно, не создавай себе кумиров и не выказывай превосходства. У всех разные способности, наклонности, знания, условия развития, но по мудрому учению все созданы равными, что не следует забывать. А здесь и условия и права одинаковые.

Четвертое. Все твои эмоции должны быть глубоко в тебе, чтобы на них никто не смог играть. В лагерях не бывает уединения (только в кар­цере) и все твои поступки или суждения становятся достоянием окружа­ющих, поэтому прежде чем что-то сделать или сказать, оцени ответную реакцию.

 

- 128 -

Пятое. Если имеешь возможность чем-то помочь ближнему - помо­ги, но не в долг, ничего не ожидай в благодарность.

Как это ни покажется странным, но в лагерях меня никто не уни­жал, не насиловал, не терроризировал и даже пальцем никто не тронул, не говоря уже о мордобое. В первое время, очевидно, из-за возраста от­носились снисходительно, в том числе и охрана, и уголовники, потом у них не было повода. В спецлагерях для политических отношения между заключенными были, естественно, человечнее, хотя лагерь есть лагерь, и сантиментов не было. Говоря об унижении, я не имею в виду общую обстановку: конвой с собаками, номера на одежде, режим переписки, от­сутствие бытовых условий, санитарии, гигиены, хамское поведение ад­министрации или разгул уголовной братии, - со всем этим приходилось периодически сталкиваться.

В мемуарной литературе лагерной тематики очень часто обобщают какое-то явление, представляя его, как некий лагерный закон. В частно­сти, это касается взяток. Было такое явление? Конечно, было. В основ­ном, за счет продуктовых или вещевых посылок в расчете на получение более легкой работы, на освобождение от работы, на какие-то поблажки и т.д. Мне не приходилось этого делать. Льготное освобождение от об­щих работ я не получал ни разу, в больницу попадал дважды: на Лубян­ке и в Ванино, оба раза не по своей воле. Не был я в силу характера и инициатором своего трудоустройства на работу в контору. Работу чер­тежника, нормировщика, бухгалтера мне предлагали, ничего не требуя в виде компенсации. Заявлять, что все в лагерях делалось за взятки или все бескорыстно,- нет оснований.

Многие склонны к обобщениям, часто для подтверждения своих взглядов, для усиления производимого впечатления на читателя, с аги­тационными целями. Из всего множества фактов отбираются те, что подтверждают заранее сформулированные выводы. Метод этот изобре­тен давно и используется многими представителями разных мастей.

Обобщения о постоянном голоде, зверствах, насилиях, вшах и грязи тоже лишены оснований. Все это встречалось, но были разные периоды, разные лагеря, условия работы и быта, составы администрации и лагер­ного контингента. Мне пришлось хлебнуть почти всего разнообразия ла­герной действительности, всего спектра лагерных условий. Однако са­мым тяжелым для моей психики была неволя.

На руднике Матросова меня травмировал режим переписки: разре­шалось отправить одно письмо в год. Это "разрешение" было для меня самым тяжелым наказанием за все время заключения. Одно! До этого я старался по возможности писать домой как можно чаще. Я знал, что до­ма ждут этих писем и как их ждут. Письмо - это сообщение, что я жив и, очевидно, здоров. Не всегда удавалось отправить письмо во время эта­пов, на пересылках. Часто из-за элементарных причин: отсутствия бу­маги, карандаша, конверта. Посылал треугольники из оберточной бума­ги, из бумажных мешков. Доходили. Из постоянных (стационарных) ла-­

 

- 129 -

герей после войны удавалось посылать 2-3 письма в месяц, иногда - каж­дую неделю. Одно письмо в год для меня было жестоким издевательст­вом, с которым трудно было смириться. Приходилось просить кого-ни­будь из вольнонаемных работников рудника о помощи. Они в большинстве случаев не отказывали отправить письмо, но мы понимали, что они рискуют нарваться на неприятности. С рудника за 10 месяцев мне уда­лось таким образом отправить домой помимо официального писем пять или шесть. Больше совесть не позволила подвергать кого-то риску. Од­нако все обошлось. "

Жизнь моя на руднике Матросова быстро вошла в привычную для лагеря колею: работа, сон, работа с перерывами на походы в шахту и об­ратно, на прием пищи и прочие бытовые надобности.

Через несколько месяцев ближе к лету меня неожиданно вызвал за­меститель начальника лагеря, капитан. Всякий вызов к начальству нер­вирует, если причина этого вызова неизвестна. Всегда готовишься к худ­шему, тем более, когда с этим начальством не знаком. В зоне я капитана видел, но никакой информации о нем не имел. Встретил он меня нор­мально, даже предложил сесть. Разговор наш свелся примерно к следу­ющему:

- Познакомился я с вашим личным делом. Не совсем обычное: в 16 лет - студент, тюрьма, лагерь. По молодости не всегда просчитываются последствия, да и предвидеть их зачастую невозможно. Я в органах уже давно, с ОГПУ. Разные были периоды, и люди служили и служат здесь разные, а от них часто зависят судьбы человеческие. С вами обошлись сурово. В вашем возрасте молодежь учить, воспитывать надо, а не са­жать в тюрьму. Хорошо еще, что срок заканчивается и до освобождения осталось не так уж много. На финише дыхание нужно сохранить, резерв не израсходовать. Придется начинать новую жизнь. Это тоже не просто, там свои трудности. Подготовиться нужно и выйти отсюда в нормальном виде. У меня лежит заявка с рудника: им требуется работник нормиро­вания в бюро труда. Справитесь?

- Думаю, что да. Нормировщиком я работал, технику нормирования знаю. Надеюсь, что специфику горных работ освою.

- Добро. На рудник я сообщу. Завтра вас там определят на новое ме­сто работы. Желаю успеха. Можете идти.

Я направился в родное стойло и был несколько не в себе: подобное отношение со стороны лагерного начальства не типично. Вместе с тем я был приятно удивлен таким оборотом дела и разнообразием человече­ских натур. Почему он со мной разговаривал доброжелательно? Что я ему? Что им управляло? Сочувствие? Жалость? Ассоциации? Может быть, повлияло и то, что на общем фоне содержащихся в нашем лагере статья у меня была не такая уж тяжкая - у большинства был первый пункт - и срок заканчивался. Сие осталось за кадром. Было у меня во время разговора подсознательное опасение, что капитан потребует со-

 

- 130 -

трудничества с органами, но оно не подтвердилось. В дальнейшем я с ка­питаном не встречался и не разговаривал, да и фамилию его не помню.

Всю последующую жизнь я убеждался в том, что натуру человече­скую переделать трудно, и она в какие-то моменты себя проявляет. Под влиянием внешних условий в человеке что-то меняется, но суть его в большинстве случаев остается до конца жизни. Эта суть не всегда про­является для обозрения, и часто маска скрывает естество. Принято су­дить о человеке по его образованию, профессии, карьере, национально­сти, происхождению, партийной или религиозной принадлежности и т.д. Все это как-то формирует взгляды, привычки, поведение. Однако чело­век с гуманной профессией врача или учителя может быть злодеем. Я бы не утверждал, что всякий верующий человек не может воровать, демок­рат не брать взятки, интернационалист не быть склонным к шовинизму.

В чистом виде последовательных приверженцев какой-либо идеоло­гии найти трудно. Однако существуют стереотипные характеристики, часто ложные, в зависимости от того, кто эти характеристики формули­рует. Стереотипные мнения культивируются и распространяются разно­го рода агитаторами и пропагандистами, задача которых все разделить на черное и белое.

Я не могу согласиться с тем, что любая идеология дает оправдание злодейству, но убежден, что злодеи используют любую идеологию для достижения своих целей. Они готовы нести любые лозунги, шагать под любыми знаменами, а при необходимости их поменять. Инквизицию ро­дило не христианское учение, а злодеи, которые его использовали, как прикрытие своим целям, для укрепления своей власти.

Могу предположить, что если бы Сталин после окончания духовной семинарии в силу объективных обстоятельств пошёл служить на ниву религии, то будучи упорным, самолюбивым и не бесталанным, смог бы достичь.по моим понятиям значительных высот и  отличиться не менее папы Александра Борджиа.

Все это я говорю к тому, что среди представителей любой нацио­нальности, профессии, партии, религии есть злодеи (в семье не без уро­да), так же как и люди глубоко порядочные. Без злодеев не было бы ГУЛАГа, Освенцима, инквизиции с кострами, работорговли, спаивания ин­дейцев и народов Севера, не было бы даже нищих, которых порождают в том числе и законы цивилизованных обществ. Идеология всеобщая, в том числе религия, рассчитанная на широкие народные массы, - не групповая и национальная - не может проповедовать злодейства, одна­ко под знаменами любой идеологии злодеи не только появляются, но и процветают, находясь у власти.

По профессиональной, религиозной, партийной, национальной при­надлежности нельзя оценить человека и судить о нем. Иногда даже трудно судить по его поступку: человек ошибся и клянет себя за это.

Лучше всего, по моим соображениям, человека характеризует его отношение к ближнему, в какой-то мере - его жизненная траектория, но

 

- 131 -

она зависит от многих внешних условий, докопаться до которых не всег­да возможно.

После встречи с капитаном жизнь моя в лагере несколько измени­лась. В бюро нормирования меня встретили приветливо. Там работало два сотрудника: старший нормировщик Павел Криволапов из ссыльных переселенцев лет 26 - 27-ми и Валя из договорников лет 24-х. Общались мы между собой запросто, по имени. Люди они были доброжелательные, сочувствующие.

С работой я освоился довольно быстро, а процесс нормирования мало чем отличался от того, что мне был знаком: туфта, т.е. приписки, были обычным, даже обязательным, явлением. Выводили процент выполне­ния норм за счет завышения категорийности пород, за счет фантазиро­вания объемов вспомогательных работ, за счет приписки объемов. Сум­марный учет объемов выполненных работ не вели, ревизоры, как прави­ло, этой нудной работой никогда не занимались, а вот нормы - строго по справочнику. Невыполнения норм заключенными в моей практике не встречалось, т.е. мы этого не допускали.

Мы не были оригиналами: туфта практиковалась повсеместно. Ши­роко известна лагерная прибаутка: "без туфты и аммонала не построили б канала". Каналы строили, руду добывали, лес пилили. Ходила и дру­гая: "без туфты, как не колдуй, все сосать мы будем лапу".

В шахте вся рабочая масса распределялась по горным выработкам:

по штрекам, забоям, ортам. За работой следили горные мастера из воль­нонаемных, конвой в шахту не спускался, нужды в лагерных бригадирах на работе не было. Легкой работы под землей не существовало, но и по­тогонной я бы ее не назвал.

Мастера прекрасно понимали, кто у них работает, на что эта рабочая сила способна, а нормы и проценты - забота конторы. Имело значение и то, что мастера были из людей, хлебнувших лиха и знавших, что от тюрьмы индульгенций никому не выдают.

Последние месяцы неволи работа у меня была бумажная, но важная, от которой зависело содержание желудков моих товарищей по зоне. Мне не приходилось мудрить и лукавить, отстаивая интересы заключенных, совершать подвиги: все, от кого зависели проценты выполнения норм выработки, не допускали появления цифры ниже 100%, долго агитиро­вать о необходимости оформления дополнительного пайка тоже нужды не было.

Наступил день, который для каждого узника важнее любой празд­ничной даты. Свой срок - семь лет - я отбыл "от звонка до звонка", как говорили в лагере. Из зоны меня выпустили точно по расписанию - 21 декабря. Из матросовского лагеря я освободился одним из первых, и в поселке горняков меня встретили хлебом-солью и брагой, которую там гнали многие. На ночлег устроил у себя старший нормировщик Павел, он жил вместе с женой в отдельной комнате.

 

- 132 -

На следующий день я отправился в соседний поселок Гастелло, где располагалось спецкомевдатура. Там мне преподнесли "подарок": ссыльное поселение до особого распоряжения, т.е. без указания срока. Все-таки пакость в день своего рождения Хозяин мне подготовил. Этот "подарок" продолжался шесть лет, пока Хозяина не призвал к себе Все­вышний. Мы надеялись, что его поместили в ад и навечно, - там уж ни кассаций, ни амнистий не предусмотрено. Обстановка стала меняться, ссылку всем сняли, но не сразу: сначала разбирались наверху, потом по­степенно ликвидировали лагеря, а затем дошла очередь и до ссыльных. Паспорт мне вручили в 56-м году.

До далекого еще выхода на свободу начиналась вольная жизнь на благодатной колымской земле.

 

- 133 -

УТЕС И МОРЕ

Ты стоишь неколебимый

Над пучиной морской,

А вокруг необозримый

Волн идет за строем строй.

 

Бьют они с упорством злобным

Темной ночью, ясным днем,

С воем бьют громоподобным

О подножие твоё.

 

Ты за жизнь земную цепок,

Как бы вал тебя не грыз,

Ты стоишь могуч и крепок, -

Что тебе бессилье брызг?!

 

И бесчисленным набегам

Ты даешь за боем бой.

Так проходит век за веком

Бесконечной чередой.

 

Море ж, в царственной ужимке

Не прощая ничего,

Ежедневно по песчинке

Рвет от тела твоего...

 

И когда твои обломки

Растворятся в море слез,

Вспомнят юные потомки,

Что Великим был Утес.

 

- 134 -

* * *

Хороша ты Охотского моря

Темно-синяя мощная гладь,

Когда море, с природой не вздоря,

Начинает в раздумье мечтать.

 

Лижет камни волною прибрежной,

Гравируя водой и песком,

Море тихо, маняще и нежно

Напевает о царстве морском.

 

Хороша ты Охотского моря

Темно-синяя мощная гладь!

Но люблю я, когда на просторе

Станут волны большие гулять,

 

Станут волны гулять и со свистом,

С диким воплем в ненастную дрожь,

Набегая на берег скалистый,

Разбиваться в серебряный дождь.

 

*  *  *

 

Бухта Ванино. Бухта Ванино.

Одурачена, оболванена,

И в железные взята тиски.

Конвоиры. Охрана. Стрелки.

 

Бухта Ванино. Бухта Ванино.

Формуляром судьба испоганена.

Впереди беспросветная тьма:

Золотая страна - Колыма.

 

- 135 -

От серпа мы пришли и от молота,

А теперь при машине ОСО,

Добываем мы радостно золото,

Как задумал Великий Сосо.

 

Что нам козни колымского холода,

Наши шубы на рыбьем меху,

Ну, а тонны добытого золота –

Это вам ни хи-хи, ни ху-ху.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.