На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Начался урок... ::: Рабинович М.Б. - Воспоминания долгой жизни ::: Рабинович Михаил Борисович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Рабинович Михаил Борисович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Рабинович М. Б. Воспоминания долгой жизни / Фонд регион. развития С.-Петербурга, Европ. ун-т С.-Петербурга. – СПб. : Европейский дом, 1996. – 368 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 22 -

Начался урок...

 

Раннее утре. Небе ясное, прозрачное, чистое, какое только бывает весенним утром День обещает быть хорошим. Выбегаю на двор, на ходу застегивая ранец. Легкий мороз щиплет щеки. Солнце не успело еще растопить пористую корку, прикрывшую за ночь рыхлый мартовский снег. Хрупкий слой промерзшего снега легко пробивается ударом каблука; снег при этом слегка трещит, проваливается внутрь и открывает то черный кусок земли, то снова снежок. Такое занятие замедляет ходьбу и незаметно удлиняет обычный утренний путь в училище. Во дворе сталкиваюсь с маленькой гимназисткой. У нее в руках сумка с книгами. Длинная русая коса, аккуратно заплетенная, вздрагивает, как живая, при каждом шаге девочки. Это — Валя Чистякова. Мы вместе идем к воротам и выходим в переулок. Дальше наши дороги расходятся, ей — направо, мне — налево.

 

 

- 23 -

Вскоре она скрывается за углом. Я иду по переулку, узкому, не мощеному, окаймленному небольшими деревянными домами и длинными заборами. За заборами — сады, яблони, груши; на деревьях еще нет листвы.

Я иду не торопясь. Ведь я вышел из дому вместе с Валей Чистяковой, а это значит, что времени впереди много. Еще успею зайти за товарищем. Валя Чистякова — мои живые часы. У меня есть еще другие живые часы. Это небольшая, пухлая, с красными, словно нарумяненными щеками, сонными глазами и медленной походкой гимназистка в форме частной женской гимназии Залесской. Если я встречаю ее, у меня ёкает сердце и я бегу опрометью, бегу, чтобы не опоздать.

Сегодня можно не торопиться. Я не тороплюсь. Мой путь не прямой, а ломаный. Время от времени останавливаюсь, привлеченный зрелищем. A в десять лет этих зрелищ на улице великое множество, только взрослые их не замечают. Самое увлекательное из них — это учение во дворе казармы пехотного полка, стоявшего здесь перед войной. Несколько шеренг солдат стоят сплошной серой массой. В стороне унтер-офицер обучает одиночек ружейным приемам... Но надо идти. Отрываюсь от решетки ограды, иду дальше.

Небольшой двухэтажный каменный дом глядит окнами на улицу. Высокая узкая парадная дверь приоткрыта. За желтыми створками двери крутая лестница с такими высокими ступенями, что через две ступеньки трудно шагать. Трудно, но можно. Считаю: раз, два, три, четыре... Прыгает на спине, пытаясь сорваться с кожаной привязи, ранец с учебниками и тетрадями, дребезжит деревянный ученический пенал... Пять..., восемь... десять... поворот вправо... еще несколько шагов и верхний пролет лестницы достигнут. Дверь с медной дощечкой: «доктор»... Дергаю ручку звонка. Металлическое звякание... За дверью шаги, и меня впускают. Дверь отворяет Стася, прислуга, — она говорит:

— Уже! А наш паныч еще только завтракает.

Из передней дверь в столовую. Заглядываю туда. В конце большого обеденного стола сидит мальчик. Смеющиеся умные глаза, высокий лоб, густые иссиня-черные вьющиеся волосы. Мальчик делает знак рукой, одновременно означающий и приглашение войти и то, что он не может говорить — его рот полон, щеки неестественно надуты. Вхожу. Мальчик продолжает жевать, прихлебывать чай из стакана и говорить. Он вскакивает, небольшого роста, подвижный.

— Пойдем черным ходом.

Коридор. Широкая стеклянная ширма на мгновение отражает две мальчишеские тени, блестящую пряжку ремня, пуговицы... Мимо кухни, где Стася что-то делает, выходим на черную лестницу и спускаемся во двор. Мой спутник на ходу застегивает шинель. Еще успеем, можно идти не торопясь. Улица полна учеников самых различных возрастов и в разнообразных формах; мелюзга — приготовишки, торопящиеся, чтобы не опоздать, неторопливые старшеклассники; идут группы и одиночки, мальчики, девочки... Серые с белыми пуговицами шинели гимназистов, черное сукно и желтые канты реалистов, зеленые околыши учеников коммерческого учили-

 

- 24 -

ща — «коммерсантов», скромная форма, как их называли — «городскольников» — учеников городских училищ, кругленькие шапочки гимназисток...

Идем вдвоем, идем проходными дворами, этот путь кажется нам более коротким или, во всяком случае, более занимательным, чем обычный. Двор, ворота, снова двор, забор, щель в заборе, канава, груда щебня, садик, калитка, двор, переулок...

Разговор пестрый, прыгающий с темы на тему. Об уроках, которые заданы и которые будут. Об учителях — судим решительно и безапелляционно: директор — хороший, так говорят: у нас он еще не преподает. Немка тоже хорошая, но злая. Историк не злой. Географ Петр Иванович, совсем хороший. Инспектор сердитый, но нестрашный. Француженка — самая злая...

— У вас арифметика первый урок? — спрашивает мой спутник.

— Нет, немецкий. А у вас?

— У нас география, — и не дожидаясь ответа, продолжает — мы Африку проходим.

Разговор переходит на Африку в целом, на слонов, носорогов, удавов, зебр, негров — в частности. Потом мы славим героизм Жана-Сорви-головы и меткость выстрелов Питера Марица, молодого бура из Трансвааля, так же дружно ругаем англичан. Поругав, вспоминаем, что сейчас другая война, они союзники, и решаем, что англичане начинают исправляться.

— Прочел «Пещеру»? — неожиданно спрашивает. «Пещера» — это длинный, в выпусках, приключенческий, неправдоподобный, псевдо-исторический роман «Пещера Лейхтвейса».

Отрицательно мотаю головой.

— Читай быстрее, мне вернуть надо. А то не дадут «Гарибальди».

Мы знаем, что если вовремя не вернуть «Пещеру» Остаповичу, нашему однокласснику, то не видать и других книг, которых у него много — и «Антонио Порро», и «Джузеппе Гарибальди», и «Тяжелый крест»... Обещаю вечером вернуть. Мы оба знаем, что книги вроде «Пещеры Лейхтвейса» относятся к числу домашней нелегальщины и читать их приходится тайно, а потому и медленнее, чем обычно.

Некоторое время идем молча. Вдруг спутник мой неожиданно прерывает молчание, — он произносит те русские слова, которые, по общему убеждению ломовых извозчиков, прибавляют силы их медлительным лошадям.

— Эх!.. —  говорит он ясно, но с какой-то неуверенностью.

С изумлением гляжу на него. Знаю, что это ругательство, хотя и неясен мне смысл этих слов. Из уст моего товарища слышу его впервые. Видимо, довольный произведенным эффектом, на мой беззвучный вопрос, он, не замедляя шага, небрежно отвечает:

— Хочется иногда облегчить душу!

Я не ведаю, что у него за тяжесть на душе, но продолжаю смотреть на него со смешанным чувством удивления и почтения. Он ведь на целый класс старше меня. Может быть, когда я перейду во второй класс, и мне захочется облегчить душу.

Мои размышления сбивает догнавший нас мальчик — это Остапович. Он, конечно, спрашивает про «Пещеру Лейхтвейса». Идем втроем. Последний двор, калитка, улица. К нам присоединяется мой одноклассник — Лева

 

- 25 -

Гинзбург. Нас — четверо. Толпа учеников густеет с каждой минутой, становится одноцветной — видны лишь черные шинели реалистов.

Большое двухэтажное здание училища. Проходим через калитку во двор, — парадная дверь не для нас. Вот и шинельная. Сторож Иван принимает наши шинели. На его лице, искривленном простудой, навсегда застыла какая-то горькая усмешка.

Сняв шинель, поправляю ремень, на медной начищенной пряжке которого четыре буквы: МАРУ, — Могилевское Александровское реальное училище. Мы расшифровываем иначе, каждый по-разному.

Смех, выкрики, возня, хлопанье входной двери — разноголосый шум гулко отражается высокими сводами шинельной. Вдруг все покрывает знакомый, резкий звон.

— Как раз вовремя, это второй звонок — говорит Лева, и мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Звонок продолжает звенеть, когда мы входим в класс. Затем наступает тишина. В класс входит наша наставница. Встаем. По коридору пробежал кто-то из опоздавших...

— Здравствуйте! — говорит Ольга Алексеевна.

— Здравствуйте! Здрасте! — нестройно отвечает класс.

Ольга Алексеевна близоруко вглядывается в журнал и вызывает: Гилевич! Это — дежурный.

Маленький курносый вихрастый Гилевич выходит и, торопливо крестясь, читает молитву о благе учения, о родителях и наставниках наших...

Гилевич крестится в последний раз и идет на свое место. Все садятся. Ольга Алексеевна вновь раскрывает журнал, обводит глазами класс и, наконец, произносит:

— Остапович, к доске, Bitte!

Урок начался.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.