На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ВТОРОЙ АРЕСТ ::: Вагнер Г.К. - Из глубины взываю ::: Вагнер Георгий Карлович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Вагнер Георгий Карлович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Вагнер Г. К. Из глубины взываю... (De profundis). - М. : Круг, 2004. - 271 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 115 -

ВТОРОЙ АРЕСТ

 

Приближалось 1 мая 1938 года. Накануне меня разбудил ночью нарядчик (или ротный) и велел одеться. Не соображая, что бы это могло значить, я оделся. Меня вывели к вахте и присоединили к группе людей, среди которых были два-три человека знакомых по палатке. Никто ничего не понимал. Затем нас вывели за проволочную ограду и повели куда-то в распадок между сопками. Впереди показался деревянный барак. Нас впустили в него и заперли снаружи. Так я оказался в РУРе (рота усиленного режима). Фактически это был арест, второй арест, теперь уже в лагере! Опять вспомнилось о моем злосчастном гороскопе. Скорпион словно продолжал висеть надо мной, караулить меня, на-

 

- 116 -

поминал о своей реальности. И мне было уже впору поверить в его значение...

Днем нас выводили под конвоем на общие работы. Грело майское солнце, но произошедшее настолько обескуражило многих, что мы работали кое-как. В конце концов, кто-то из наиболее энергичных людей крикнул конвою: «Почему с нами так поступили! Не будем работать!» И мы побросали лопаты. А конвою, в конце концов, было все равно, работаем мы или нет. Да и ответить нам они ничего не могли. Ведь все это были пассивные исполнители чужой воли. В РУРе нас продержали неделю, без всяких объяснений! Кормили баландой, на работе держали под конвоем, на ночь запирали на замок. Среди нас были и «бытовики», как оказалось, «отказники». Нары в РУРе были в два яруса. Я пристроился на верхних, рядом с каким-то «бытовиком». Однажды ночью он мне прошептал: «Будь со мной за женщину». Это был гомосексуалист. Я с отвращением отвернулся от него. Этого еще не хватало!

Половая проблема на прииске, где не было женщин, была, конечно, трудной, но тяжелая работа и голод поддерживали «равновесие». Но многие из «бытовиков» были на легких работах, питались (благодаря своей пронырливости) лучше, так что в этом отношении им было труднее, нежели нам. Не знаю, как повел бы себя в дальнейшем упомянутый гомосексуалист, но вскоре нас стали сажать в два грузовика и повезли. Куда? Опять никто ничего не знал. Мы ехали по долине до стана Мальдяк, затем выехали в долину реки Берелех, доехали до уже знакомого нам поселка Сусуман и помчались по автотрассе куда-то на юг, то есть по той дороге, по которой ехали в 1937 году из Магадана, но в обратном направлении. В одном месте, на расстоянии примерно 200 км от Мальдяка, оказалось ответвление трассы влево, и, перевалив две-три гряды голых сопок, мы попали в поселок Хатыннах. Тогда это был, кажется, центр СГПУ (северного горнопромышленного управления). Поселок расположился у основания сопки и состоял из двух рядов добротных деревянных домов. Несколько зданий были из саманного кирпича.

Нас подвезли к довольно длинному бревенчатому зданию, оказавшемуся местным Управлением НКВД. Выгрузили и повели по вырытой в толстом снегу траншее куда-то выше по склону сопки. Вскоре впереди показалось не очень большое деревянное строение, огороженное колючей проволокой и напоминающее мальдякский РУР. У ограды виднелась целая гора одежды, валенок, чемоданов. Эту зловещую свалку около барака и сам барак

 

- 117 -

ярко освещал прожектор с вышки. Похоже было, что эта куча есть ничто иное, как одежда убитых людей. Сердце невольно сжималось. (О газовых камерах мы тогда ничего еще не знали.) Нам тоже приказали побросать в эту гору все, кроме нижнего белья и после этого втолкнули в одно из двух помещений. Это была тюрьма СГПУ.

В помещении размером, приблизительно, 10x10 м две стены были заняты нарами. На них довольно свободно возлежали в нижнем белье «бытовики». Вся остальная масса людей (а было нас не менее 100 человек) вынуждена была находиться стоя, причем было так тесно, что мы наступали друг другу на ноги. «Параша» находилась около дверей. Тут же, поближе к двери, сидели кое-кто из больных, которые из-за сердца едва-едва переносили эту тесноту. Тут я понял, почему нас раздели до исподнего белья. В одежде мы не вынесли бы ни этой тесноты, ни духоты. Только во время раздачи баланды (жидкого супа вкуса помоев) наша «стоячая группа» рассаживалась на пол рядом спина к спине. После еды мы вынуждены были снова стоять. Жажду мы утоляли комочками снега, которые скатывали во время выводов на «оправку». На Колыме май — это еще зима с большой толщей снега. Мы же выходили на «оправку» в одном белье и босыми! Какая сила поддерживала сопротивляемость простуде? Вероятно, такая сила была, и лучше было бы назвать ее инстинктивной сопротивляемостью злу, убежденностью, что Правда победит Зло.

Вскоре меня (одного из первых) вызвали, дали одеть (из кучи) валенки, бушлат и повели к Управлению НКВД. Подвели к одному из кабинетов, и я очутился лицом к лицу с молодым следователем, чем-то напоминающим рязанского Назарова. «Ну, рассказывайте о своих преступлениях», — таково было начало, тоже очень похожее на рязанский допрос».

Я: Не знаю, о каких преступлениях идет речь.

Он: Не притворяйся! Ты же — саботажник. Ты умышленно не выполнял норму на прииске.

Я: Может быть, я и не выполнял, но я не саботажник.

Не помню в деталях всего допроса, но он сводился примерно к тому же, то есть к обвинению меня в умышленном невыполнении плана, что приравнивалось к контрреволюции. Хотелось сказать следователю: «А ты, сволочь, выполнял бы план с пустого супа и жидкой размазни. Посмотрел бы я на тебя, говно собачье!» Но разве можно было пикнуть... Револьвер следователя лежал на столе.

 

- 118 -

После первого допроса и составления протокола, подписать который я отказался, меня отвели в небольшую комнату в конце коридора, где стояло несколько человек, подобных мне. Их караулил (не разрешал сесть на пол) красноармеец с винтовкой со штыком. Подчеркну, что красноармеец стоял не снаружи у двери, а внутри этой камеры. Я прислонился к стене.

После этого меня еще раза два вызывал на допрос этот негодяй-следователь, требовал признания в том, что в числе своих единомышленников я ставил себе задачей свержение Советской власти на Колыме! Опять появилось на свет обвинение меня в том, что я эсер. Снова я отвечал, что эсеры были тогда, когда мне было не более 10 лет.

«Ты же, сволочь, стоишь по команде смирно уже час или два. У тебя офицерская выдержка», — кричал он.

Я действительно стоял в положении «смирно» по требованию следователя.

Не помню, тогда, или уже на другом допросе следователь достал со шкафа резиновую палку в виде не очень толстой колбасы и стал ею наносить мне удары по шее и по темени головы, так что от ударов образовались шишки (особенно на темени). Я опасался, что он нанесет повреждение черепу, но череп выдержал. «Я тебя заставлю говорить и признаться, мерзавец!» — говорил он. Но как он мог заставить, если признаваться было не в чем! Может быть, кое-кто другой не выдержал бы этой позорной сцены, плюнул бы следователю в морду или даже ответил ударом на удар. Возможно, это выглядело бы очень мужественно, но в тогдашних условиях это был бы конец. Считаю, что это испытание я вынес. Я не кричал. Из других кабинетов доносились крики, я даже узнал голос Юры Скорнякова и понял, что он тоже был привезен в Хатыннах (вероятно, ранее).

Снова меня отвели в камеру под штык красноармейца. Рассказывали, что тех, кто «признавался», хорошо кормили и позволяли лежать на топчане (он стоял около нашей камеры). Вместе с тем, ходили и такие слухи, что «признавшихся» увозили в сопки на «Серпантинку»1 и там расстреливали под звук работающего трактора. Проверить это не было никакой возможности. Только многих я больше нигде не видел...

Меня вызывали на допрос в течение четырех суток. Четверо суток я провел в камере с красноармейцем, не дававшим при-

 


1 «Серпантинка» — лагерь для смертников поблизости от Хатыннаха.

- 119 -

сесть. Четверо суток провел на ногах и ночью дремал, прислонившись к стене. Прислоняться тоже не разрешалось, но я ухитрялся это делать. От четырехсуточного стояния ноги у меня распухли так, что штанины обтягивали их, словно рейтузы. Обувь же никакая не подходила. В таком виде меня и повели обратно в деревянную тюрьму. Снегу справа и слева от дороги было еще на метр или более, а я шел по лужам босиком. И — ничего! Вот что значит внутреннее сопротивление злу. В тесную душную деревянную тюрьму я вернулся, упав в объятья товарищей, как в дом родной.

Что я тогда переживал — почти невозможно вспомнить, писать же неправду — не хочу. Мог ли я сказать словами Марины Цветаевой:

Мне все равно, каких среди

Лиц — ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной — непременно...

(1934 г.)

Нет, так сказать я не мог. Преобладающим было чувство, вернее, убеждение в необходимости все выдержать, все перенести. Я был обязан вернуться к тем, кто меня любил и кого я любил. Мне не было «все равно»! Думая так, я тогда же погиб бы.

В тюрьме велись разговоры, что все эти аресты и прочее — дело рук Гаранина — начальника всех колымских (дальстроевских) лагерей. Гаранин считался «ежовцем», проводником ежовских репрессий.

Естественно, что после допросов мы ожидали каких-то решений, дополнительных наказаний, может быть, даже расстрела. Ведь обвинение в подготовке свержения Советской власти на Колыме — это не шутка. К тому же зловещая «Серпантинка» была почти рядом. Мы видели ее во время оправок. Но, слава Богу, не слышали выстрелов.

Но вот однажды нас выпустили из деревянной тюрьмы, велели подыскать себе в горе обмундирования обувь и одежду и под конвоем повели по долине куда-то в сторону от Хатыннаха. Пронесся слух, что Гаранин разоблачен как вредитель, снят с работы, арестован и чуть ли не расстрелян. Трудно представить себе всю кровавую подноготную тогдашней дьявольской внутренней политики! Мы питались только слухами. Была уже весна. Речушка Хатыннах разлилась, кое-где нужно было переходить ее по бревнам, и тут я обнаружил, что за время сидения в РУРе и

 

- 120 -

хатыннахской тюрьме у меня что-то произошло с вестибулярным аппаратом: я потерял чувство равновесия. По бревну я не мог перейти через речку. Пришлось буквально переползать. Можно было, конечно, плюнуть на все и переходить речку вброд прямо в валенках. Но что-то меня останавливало от этого. Да и стыдно было перед другими. Впрочем, переползать было не менее стыдно...

Километра через два у подножья сопки показался поселок, состоящий из нескольких добротных бревенчатых построек, оцепленный довольно солидной проволочной оградой о вышками охранников по ее углам. Это был участок Нижний Хатыннах, когда-то, видимо, игравший в системе хатыннахских приисков немалую роль, но с обеднением золотых запасов в местных недрах превращенный в штрафной ЛП (лагпункт или командировку). Итак, из тюрьмы — снова в штрафное подразделение. На Нижнем Хатыннахе был свой РУР (как на Мальдяке), расположенный несколько в стороне в небольшом бревенчатом строении, за особой дополнительной проволочной оградой. В этот РУР нас и заперли на замок (Боже, сколько замков осталось у меня позади!).

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru