На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
1.Москва во мраке ::: Налимов В.В. - Канатоходец ::: Налимов Василий Васильевич ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Налимов Василий Васильевич

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Налимов В. В. Канатоходец. – М. : Прогресс, 1994. – 456 с. : ил., портр.

Следующий блок >>
 
- 223 -

Глава XI

ПОСТКОЛЫМСКИЕ СКИТАНИЯ

 

(И снова встреча с органами безопасности)

 

О триумфах, иллюминациях, гекатомбах1,

Об овациях всенародному палачу,

О погибших и погибающих в катакомбах

Нержавеющий и незыблемый стих ищу.

Не подскажут мне закатившиеся эпохи

Злу всемирному соответствующий размер,

Не помогут во всеохватывающем вздохе

Ритмом выразить величайшую из химер.

1951

Д. Андреев. Гиперпеон [Андреев, 1989, с. 124]

 

1. Москва во мраке

 

Наконец-то после двухнедельного пути поезд приходит в Москву. Нас встречает Татьяна Владимировна — сестра жены. Сообщает:

 —  Даниил Андреев арестован. Идут аресты в кругу его знакомых.

Радостное ожидание встречи с Москвой сразу омрачается.

Новые испытания. Переживет ли арест Даня? Переживут ли окружавшие его люди? Будет ли арестована моя жена? Что ждет меня? Мне надо было прожить некоторое время в Москве на нелегальном положении (паспорт с ограничениями), чтобы отыскать работу

 


1 Гекатомба — большое жертвоприношение, массовое убийство людей.

- 224 -

там, где можно жить и с дефектным документом2. Теперь все осложняется — я оказываюсь под двойной угрозой.

На поиск работы ушло два месяца. Это естественно — подходящую для меня интеллектуальную работу легко было найти только в большом городе, а там трудность с пропиской, к тому же список режимных городов засекречен. И еще возможно сопротивление со стороны секретарей партийных организаций.

Мне приходилось ночевать в разных знакомых мне домах, чтобы не примелькаться соседям. Приглашавшие меня люди знали, что идут на риск, но делали это добровольно, желая помочь.

И на московских улицах тоже приходилось быть настороже. Одетым следовало быть по-московски — в потертой, но добротной (в прошлом) одежде, с затасканным, но хорошим (в прошлом) портфелем. На лице должна была сиять радостная улыбка, свидетельствующая о том, что человек всем доволен и ни от кого не скрывается. И все же дважды я попадал в неприятные ситуации.

Однажды поднимаюсь по лестнице метро «Киевская». Передо мной какая-то пара. И вдруг она поворачивается и бьет его по физиономии. И тут, как нарочно, оказывается страж порядка. Он хватает меня за рукав, чтобы тащить в милицию как свидетеля. Только этого мне не хватало. С силой вырываюсь, выкрикивая что-то в оправдание.

 


2 Вот один из эпизодов. Меня готов был взять на работу акаде­мик Г. А. Шайн — директор Симеизской обсерватории в Крыму. Но воспротивился секретарь партийной организации А. Б. Северный (в будущем — академик). Шайн получил от начальника крымского МВД разрешение на прописку (правда, с оговоркой, что за будущее не ручается). Шайн пытался обойти конфликт с Северным, обратился непосредственно к Президенту АН СССР С. И. Вавилову с просьбой принять меня на работу приказом по академии. Вавилов отказался, ссылаясь на недемократичность, на что Шайн ответил, что он и так знает, кого принимает. На этом все кончилось.

Позднее я как-то оказался в поезде в одном купе с Северным. Разговор с ним не состоялся. Но в его поведении почувствовалась не­рвная напряженность. Как он оценил свой прежний рабский посту­пок?

- 225 -

Другой раз — стою в очереди у телефона-автомата на Никитской площади. Знакомый голос окликает меня. Узнаю В. А. Ефремовича, проводившего еще в мои университетские годы занятия по аналитической геометрии и топологии. Во всеуслышание он говорит мне:

 —  Василий Васильевич, а я тоже был в лагере3.

Очередь мгновенно рассеялась. Нас испугались, как зачумленных. С ночлегом я также как-то раз попал впросак. Остался у жены. И вдруг в начале ночи звонок в дверь. Входят двое в форме и еще один. Понимаю: пришли арестовывать Татьяну Владимировну — сестру жены. Она была на даче, но обыск все равно провели. На мой дефектный паспорт не обратили внимания —  это дело не их епархии, а милиции — рангом ниже. Обыск был проведен вежливо. Когда младший из них нашел серебряные ложки, оставшиеся еще от помещичьей усадьбы, то старший сказал — «оставить».

Позднее Татьяна Владимировна получила десять лет лагерей за знакомство с Даниилом Андреевым. Для нее это был двойной удар. Она еще после окончания войны4 ждала Даню как будущего мужа. И вдруг все рухнуло в один день. Другая женщина неожиданно оказалась избранницей. Несостоявшийся долгожданный брак, а потом еще и арест из-за бросившего ее человека. Сражена была и ее мать — она мечтала увидеть свою любимую дочь замужем за поэтом. Настоящим поэтом. Поэтом милостью Божьей. Она не намного пережила случившееся.


 


3 Он рассказал, мне, что в лагере «доходил», т.е. оказался в со­стоянии полного истощения. Врач предложил ему отдохнуть в пси­хиатрическом отделении. Он с радостью согласился. Все шло хоро­шо, пока не приехала комиссия. Всех, кроме него, признали сума­сшедшими и подлежащими освобождению. В Москву послали запрос: как быть с ним? Ответ: раз был в психиатричке, то все равно освобо­дить. Вот он и оказался в Москве. При поддержке профессоров П. С. Александрова и А. Н. Колмогорова стал преподавателем мате­матики в одном из вузов. Вот так — из тюремной психушки прямо на кафедру столичного института.

Всякое могло быть в стране чудес.

4 Д. Андреев был мобилизован в армию. Участвовал в обороне Ленинграда.

- 226 -

Вскоре после этого события последовал странный телефонный звонок. Незнакомый строгий и властный голос настойчиво требовал Ирину Владимировну (мою жену). Я понял — вызов на допрос, после которого возможен и арест. Сказал, что она куда-то уехала. И действительно, она вскоре уехала в санаторий по путевке, полученной еще из Дальстроя — московского филиала колымской вотчины.

Конечно, Ирину Владимировну в некотором смысле защищало то, что она последние годы не была близка к Даниилу. Но была и страшная улика. Центральным моментом в деле Дани был его неопубликованный роман Странники ночи. Речь в нем шла о мистической организации наших дней. Первая часть романа была посвящена Ирине Владимировне. Криминальной, с позиций органов безопасности, оказалась вторая часть, где в деталях в стиле Достоевского описывалось покушение на Сталина. Получив этот материал, органы ахнули — в их интерпретации это было не художественное произведение, а инструкция к действию.

Такого еще не бывало... И 25 лет политизолятора получает Даня в 1947 году. Из них 10 лет он просидел во Владимирской тюрьме. Вышел оттуда тяжело больным только в 1957 году и через два года умер, сумев за это время восстановить свои стихи5 и закончить два своих фундаментальных произведения: Роза мира (Метафилософия  истории)  и Железная мистерия (поэма). Разные сроки получили его друзья за то, что слушали, как он читал свои произведения. По одним источникам (от пострадавших друзей), их было около 100, по другим — много больше. Дело Даниила Андреева до сих пор не подвергнуто критическому ана-

 


5 Здесь примечателен один эпизод. Когда его жена пришла к на­чальнику тюрьмы для оформления документов при освобождении, он ей сказал:

 —  Возьмите вон там мешок.

—  Какой мешок? Зачем?

 —  Берите и убирайтесь.

Так представитель суровой власти спасал достояние нашей куль­туры. В мешке были записи на обрывках бумаги — в тюрьме Даня восстановил, казалось, напрочь изничтоженное.

- 227 -

лизу, хотя возможности для этого есть. Почему? Что там скрывается?

Но теперь возвратимся к моим делам. Несмотря на все волнения и напряженность, я пытался понять, что же стало с Москвой. Я бродил по улицам, переулкам, площадям. Все знакомо, все как было прежде, как я помню. Но опустел дорогой моему сердцу город. Нет знакомых, дорогих мне людей ни в квартирах, ни в научных учреждениях, ни в театрах. А если кто и есть, то они теперь уже не те.

Над всем городом распростерлась тоска, уныние. Если действительно это осознали посвященные в великую тайну будущего, то уместно прозвучат здесь слова Даниила Андреева [Андреев, 1990], написанные в камере Владимирской тюрьмы в первой половине 50-х.

 

ПОСВЯЩАЮЩИЙ К ПОСВЯЩАЕМОМУ

Но знай: радушьем этот век

Нас не встречает у порога:

К кострам сирот, бродяг, калек

Сперва скользнет твоя дорога.

Казнен изгнаньем, как Адам,

Клеймен судом, как лютый Каин,

Пойдешь по мертвым городам,         

Скорбеть у выжженных окраин,        

Сольются искры душ кругом

В безбрежном зареве страданий;

Им будет чужд и дик псалом

Твоих безумных упований.

Ты, как юродивый, молясь,

Бросаться станешь в пыль дороги,

Чтоб хоть земля отозвалась

На миф о демонах и Боге!

 

НЕИЗВЕСТНЫЙ. ТЕПЕРЬ  —  ЭККЛЕЗИАСТ 6

Ведь наград не ищу я

По излучинам ночи:

Знаю, действую, чаю —  

И не властен иначе.

(с. 198)


 


6 Экклезиаст (греч.) — проповедник

- 228 -

И если это так, то понятным становится услышанный мною однажды грубоватый «философский» диалог:

 —  Осволочилась жизнь.

 —  Ну и что?

 —  Кому что, а мне ничто.

 —  Говоришь, осволочилась. А дальше что?

 —  Ничто.

 — А что в ничто?

 —  В ничто — ничто: ни очередей, ни сволочей. Это — без поэзии. Но с поэзией, по-моему, «грустней и зорче» (как у М. Волошина), превращение «звука в луч» (как у Н. Гумилева).

А что же я увидел в науке? Позднее при встрече с учеными (и прежде всего с академиком А. Н. Колмогоровым — представителем вероятностного мышления) увиденное сформулировалось так:

Молью сильно поеден вероятностный кафтан. Но как прекрасен он на том, кому под стать.

Да, мы знаем, что мир оказался сложнее, чем думалось когда-то. Шипы сложности сильно потрепали кафтан. Но с каким уважением мы относимся к екатерининским вельможам от науки? И как уместен на их кафтане аксиоматический аксельбант.

А что же делать мне? Может, выйти в балагане на канат? Выйти так — сбросив обветшалый кафтан, с узором, нарисованным краской прямо по голому месту.

Смотрите, я исполняю свой танец на канате. И злобно кружится моль — негде дырки проесть.

И все же все оно есть, как есть, и никак иначе. Сгорбленный, грустно выйдет из балагана вельможа в обветшалом, изъеденном молью зипуне.

 

 
 
Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru