На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Беличья ::: Савоева Н. В. - Я выбрала Колыму ::: Савоева Нина Владимировна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Савоева Нина Владимировна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Савоева Н. В. Я выбрала Колыму. - Магадан : МАОБТИ, 1996. - 48 с. : портр. - (Архивы памяти ; вып. 1).

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 23 -

Беличья

В конце лета 1942 года я приняла больницу Севлага.

На подъезде с насыпи центральной колымской трассы виден был таежный поселок, разбросанный по перелеску. Я не увидела ни зоны, ни вышек, ни вахты — никаких символов лагеря, что меня весьма удивило. Возле чистого хирургического отделения мне встретились два патрулирующих надзирателя. Они же показали домик главврача, расположенный в центре поселка.

Валентина Залагаева, главный врач, ждала меня. Ей предстояли сборы и кое-какие формальности, связанные с расчетом и выездом. Мы договорились, что несколько дней я поброжу по больнице, осмотрюсь, познакомлюсь с персоналом, а потом мы подпишем акт сдачи-приемки.

По сути, больница находилась в стадии формирования. Она расселилась в бывшем поселке районного геологоразведочного управления. Дорога, ответвлявшаяся от центральной колымской трассы, заканчивалась возле оштукатуренного дома с высоким крыльцом и нетипичным для Колымы большим, широким окном, выходившим на южную сторону. Это было чистое хирургическое отделение с операционным блоком, приемным покоем и кабинетом главврача. Напротив стоял бревенчатый склад — обитель завхоза. Справа от 4Х0 стояли три строения — три отделения: гнойно-хирургическое, 1-е терапевтическое и отделение выздоравливающих (теперь такие отделения, называют реабилитационными или долечивания). В этом отделении долечивались преимущественно дистрофики и авитаминозники, перенесшие какие-либо острые заболевания и переведенные из других отделений. Слева от 4Х0 располагались барак хозобслуги и дом, в котором размещались контора завхоза, бухгалтера и нарядчика. В правом крыле этого дома находилась небольшая столярная мастерская с отдельным входом. За ним стояло особняком помещение местной электростанции, работавшей от движка. Два человека обеспечивали ее работу, два мастера на все руки — Красиков и Бобожко, заключенные, конечно.

За чистой хирургией стояло длинное строение 2-го терапевтического отделения, которое было приведено в соответствующий порядок и открыто уже при мне. За второй терапией — маленький домик главврача, за ним, почти в лесу,— большое строение филиала 1-го ТО.

От строения к строению, от крыльца к крыльцу шли дощатые настилы. Вечная мерзлота под снятым дерном, оттаивая за короткое лето, перемещение по территории делала затруднительным из-за разбухшего суглинка. Напротив двух хирургических

 

- 24 -

отделений стояла больничная кухня в низком неблагоустроенном помещении. Несколько на отшибе, ближе к центральной трассе находились гараж, баня-прачечная, ремонтно-пошивоч-ная мастерская и конбаза. Транспортные средства больницы составляли грузовичок «газик» и безотказная лошадка с гордой кличкой Орел. Шофер грузовичка зека Яша Велик жил при гараже и следил за своей машиной самоотверженно. Однако эпиграмма Варлама Шаламова не миновала его, правда, она настигла Велика несколько позже:

Остановилася машина —

Не работает мотор.

Вылезает из машины

Яша Белик—наш шофер,

И невинные глаза

Изучают тормоза.

Смотришь, «газик» наш уже

На ремонте в гараже.

Врачебный и фельдшерский состав произвел хорошее впечатление, хотя всюду чувствовались запущенность, отсутствие заботливой хозяйской руки. А ведь это была больница. Речь шла о жизни и судьбе людей, брошенных в колымский лагерный ад, в своем большинстве оклеветанных, измордованных, вечно голодных и навсегда перепуганных. Пресловутая 58-я статья была основным поставщиком больницы. Сюда присылали с приисков и лесоповалов таких больных, с которыми не в силах были справиться. Производственная и лагерная администрации рады были избавиться от них.

Бытовики и уголовники чаще попадали в больницу из-за бытовых травм, поножовщины, кроме того, были саморубы, самострелы, «мастырщики». Реже — с простудными осложненными заболеваниями или разного рода инфекциями.

Хорошее впечатление произвели врачи Петр Семенович Каламбет — зав. терапевтическим отделением и хирург доктор Свешников (он вскоре освободился, и его имени-отчества память не сохранила).

Петр Семенович Каламбет — полный, коренастый, белозубый, с густым жестким ежиком темных волос, которому перевалило уже за сорок,— был грамотным, толковым врачом, внимательным и заботливым. Каламбет был выходцем из крестьянской семьи, из приволожских народностей, во время эпидемии холеры его подобрал эпидемиолог Заболотный, основатель советской эпидемиологии. Он дал мальчику образование и воспитание. До ареста в 1937 году Каламбет работал врачом советского посольства в одной из западных стран.

 

- 25 -

С первого дня знакомства он стал моим добрым советчиком как в области медицинской, так и кадровой. Он очень хорошо разбирался в людях и знал им цену. Фактически я была единственным вольнонаемным человеком в этой большой больнице очень пестрого, смешанного лагерного состава.

Свешников — человек преклонных лет, хорошо сохранившийся, был всегда опрятен, подтянут, расчетлив в словах. Он был широко образован, безупречно владел своей- профессией хирурга, хозяйственная же сторона отделения была им отдана на откуп фельдшеру и старшим санитарам. Сквозь внешнюю лагерную оболочку просвечивала, я бы сказала, даже не интеллигентность его, а аристократичность. В больнице он держался обособленно, ни с кем не сближался. В свободное время после обхода, перевязок, операций уходил на трассу и часами гулял в одиночестве. В том же 1942 году он освободился, закончив пятилетний срок.

Когда он уходил из больницы на освобождение, персонал отделения попросил его оставить что-нибудь на память о себе» Свешников взял лист чистой бумаги и написал на нем всего одну строчку, одну фразу. Он написал ее по-латыни. Долго эта надпись оставалась загадкой. Фельдшер Блокитный хранил ее у себя. Потом как-то в отделение попал больной, который перевел эту фразу. Она звучит так: «Ненавижу чернь и ее сторонюсь». Фраза эта прозвучала как выстрел и вызвала сложные чувства: смятение, растерянность и обиду. И долго потом еще вспоминалась.

Закончилось мое первое беглое знакомство с больницей, я могла как-то суммировать свои впечатления. Первое, что я поняла,— мне предстоит большая, трудная, изнурительная и беспокойная работа. Но — благодарная. Второе — главным лекарственным арсеналом моим должно стать полноценное калорийное питание. Третье — дисциплина и ответственность персонала на всех уровнях должны стать нормой жизни.

Принцип «Все для больного!» должен быть законом для всех. Несоблюдение этого принципа несовместимо с пребыванием в этой больнице.

Я сочла необходимым в чистой хирургии и во 2-м ТО — самом большом корпусе этой больницы — заменить печное отопление паровым. Кухню, как один из главных лечебных факторов, из старого случайного помещения вывести, построив кухню заново; не откладывая ни на день, начать организацию подсобного хозяйства: тепличного, парникового, огородного.

Ванных в отделениях не было. В каждом отделении стояли

 

- 26 -

«титаны», отапливаемые дровами. Больных кое-как обмывали в тазах и над тазами. Больные поступали завшивленные. Туалеты были холодными, примитивными. Все это надо было менять. Такова была программа-минимум.

Еще не остыло на губах имя Залагаевой, моей предшественницы, как обрушилось на меня требование режимной части и военизированной охраны: обнести территорию больницы зоной, поставить вышки, оборудовать вахту.

Шла война. Свежие этапы сократились предельно, не хватало рабочих рук. Я заявила, что больница своими силами сделать этого не может. Нет лесоматериала, нет рабочих. Медицинский персонал работает круглосуточно за отсутствием сменности. Более того, я заявила, что в случае побега из больницы всю ответственность беру на себя. И могу это сделать в письменной форме. И это еще не все. Я заявила, что патрули надзирателей на территории больницы приносят вред, а не пользу. Стрелки, или бойцы, как они себя называли, бесцеремонно залезают в служебные больничные помещения и палаты, чем дезорганизуют работу, нарушают санитарно-гигиенический режим больницы и, что самое главное, своим постоянным присутствием действуют угнетающе на больных, что препятствует их быстрому выздоровлению, в чем прежде всего заинтересовано производство. Поэтому прошу охрану убрать, полагая, что ей найдется более разумное и полезное применение.

Вопрос о зоне затянулся и повис в воздухе и во времени. А охрана была снята. Именно это я считаю своим первым успехом на Беличьей. И не могу не высказать здесь слов признательности начальнику Севлага В. А. Селезневу, который с пониманием отнесся к моим доводам и резонам, принял мою сторону и принял на себя всю тяжесть давления со стороны бесчисленных ревнителей режима.

Персонал больницы, на сто процентов состоявший из заключенных, более, чем кто-либо, способен был оценить это завоевание, ибо обретал сам, пусть малую, но свободу. Я была уверена, что ни одно отделение не допустит побега. Жизнь подтвердила это.

Большой опорой, особенно на первых порах, являлся для меня Каламбет, человек с большим жизненным опытом и светлой, трезвой головой. Он приветствовал идею создания больничного подсобного хозяйства. Среди больных отыскал агронома. Агроном Дановский, специалист высокого класса, преданный своей профессии, с увлечением взялся за дело. Вместе с ним за два года мы построили большую двухскатную теплицу с зимним обогревом, парники и освоили открытый грунт, где стали выращивать морковь, капусту, репу, брюкву, турнепс и редис. «Ма-

 

- 27 -

териковские» сорта картофеля за короткое колымское лето не успевали вызревать.

Уже в 1944 году в рацион тяжелобольных регулярно входили тепличные помидоры и огурцы. Капуста на зиму квасилась (солилась) и обеспечивала больницу в течение года. Другие овощи, корнеплоды давались тертыми в сыром виде и шли на овощные рагу. В больничной пекарне было освоено приготовление лечебных дрожжей, главного средства против пеллагры.

Летом поправившихся, но еще недостаточно окрепших для выписки больных под присмотром фельдшера или старшего санитара мы выпускали на ягоды и орехи. Каждый съедал сколько мог, отсыпал себе про запас, а остальное ссыпал в общую тару. Брусника хранилась на складе в замороженном виде. Из голубицы и жимолости варили густые сиропы. Зимой из этих запасов делали кисели, морсы, что дополняло и украшало рацион.

В грибной период собирали грибы. Их сушили, солили впрок, разнообразя больничный стол, обогащая его белками. Очень помогал в сборе дикоросов для больницы наш культорг Варлам Шаламов, возглавлявший такие походы. Они совмещали приятное с полезным.

К концу 1943 года больничную кухню я уже смогла перевести в новую, построенную хозяйственным способом. Считаю, что очень нам повезло с поваром. Старшим больничной кухни был Александр Иванович Матвеев, бывший шеф-повар ресторана Московского ипподрома, найденный доктором Каламбетом. Дядя Саша, как все его называли, оказался магом и волшебником в своем деле. Больница во многом ему обязана своими успехами.

В феврале 1943 года из лагерной больницы прииска «Верхний Ат-Урях», на котором менялся рабочий контингент (лагерь ИТЛ ликвидировался), начальник Санотдела Севлага Ирина Алексеевна Попова перевела в больницу Севлага на Беличью заключенных врача-терапевта Андрея Максимовича Пантюхова со своим фельдшером И. П. Поршаковым, а из хирургического отделения приисковой больницы — фельдшера Б. Н. Лесняка с двумя лучшими санитарами, людьми честными, добросовестными, исполнительными, хорошо знающими свои обязанности. Это были два немца-колониста: Женя Нейман и рослый старик без трех пальцев на одной руке Алойз Петрович Гейм.

Это было щедрое подкрепление. Беличья, а следовательно, и я, получили сильных, грамотных, инициативных работников,

 

- 28 -

ставших моими союзниками, поскольку девиз «Все для больных!» приняли как должное, естественное, обязательное. Андрей Максимович Пантюхов, выпускник Омского мединститута, будучи мыслящим, хорошо обученным врачом, являлся блестящим диагностом, и клятва Гиппократа для него не была пустым звуком. Иван Пименович Поршаков, бывший военный атташе в Германии, «доморощенный» фельдшер, был очень ценим Пантюховым, врачом требовательным и строгим. На Беличьей Иван Пименович проявил многие свои таланты, знания и способности.

В начале 1944 года я получила возможность взять для больницы из санчасти совхоза Эльген разукомплектованную рентгеновскую установку, являвшуюся для Эльгена балластом. Поршаков смонтировал ее, довел до ума, и она заработала. Он остался при ней рентгенотехником. С его помощью у нас появился свой физиокабинет.

Фельдшер Лесняк Борис Николаевич сменил в хирургическом отделении престарелого фельдшера Блокитного, которому оставалось до освобождения несколько недель. И хирургическое отделение преобразилось: все засверкало чистотой от некрашеных полов до оконных стекол. Захламленная прежде операционная приобрела асептическую строгость. Скальпели и инъекционные иглы стали безупречно остры, отточенные им на речных голышах. Шла война, режущего инструмента, шприцев, игл катастрофически не хватало. На спинках кроватей появились подвесные дощечки, на которых крепились листки с кривыми температуры, пульса, дыхания. Это облегчало врачебные обходы, а графики по заполнении подклеивались в истории болезни. Лесняк все делал быстро, легко, умело, но еще и красиво, особенно перевязки. Я специально иногда задерживалась в перевязочной полюбоваться, как артистично, щадяще и весело он это делает. Больные любили его за веселый нрав и искреннее живое участие. Лесняк стал фельдшером и операционным братом двух хирургических отделений.

Первая на Колыме станция переливания крови была создана в больнице Севлага на Беличьей. Первым шагом в этом направлении явилась организация в больнице клинической лаборатории, которой до этого тоже не было. Еще в больнице Верхнего Ат-Уряха Пантюхов и Лесняк, раздобыв у геологов микроскоп, освоили основные анализы крови и мочи. Именно поэтому в отделении Пантюхова была выделена комната для лаборатории, через аптекобазу заказаны оборудование, посуда и реактивы. Лесняк прошел стажировку в Ягодном в нелагерной клинической лаборатории доктора Мараховского. Больница Севлага получила собственную клиническую лабораторию. Появился не только диагностический помощник врачей, но и был сделан первый

 

- 29 -

шаг к созданию станции переливания крови (обследование доноров и реципиентов). О серологических анализах мы договорились с лабораторией Мараховскога. Дело оставалось за инструкцией по переливанию крови и за сыворотками для определения групповой принадлежности. Несколько сот километров в кабине больничного грузовика с заключенным шофером я проехала до Магадана. От Магадана до Хабаровска — на самолете. Так я получила все необходимое, лично познакомилась с условиями и техникой переливания, после чего тем же путем вернулась на Беличью. Донорами стали все желающие, прошедшие предварительное обследование, начиная от врачей и фельдшеров и кончая хозобслугой.

Вторая станция переливания крови была открыта при Магаданской областной больнице (МОБ) хирургом Хорошевым.

Кровь донорская на Беличьей бралась в количестве не более 300 мл и не чаще одного раза в месяц. Доноры получали денежное вознаграждение и усиленное питание, в том числе свежие овощи, сливочное масло, сахар, дополнительный хлеб и табак. Одним из первых доноров стал Лесняк. К этому времени нам удалось заполучить еще одного хирургического фельдшера Платона Целика, которому Борис Николаевич передал гнойное отделение. Теперь на нем оставались чистое хирургическое, лаборатория и заботы по станции переливания крови.

Почему я так подробно рассказываю о Лесняке? Конечно, не случайно. Москвич, мой ровесник, почти однокурсник, избравший врачевание делом всей своей жизни сознательно, по велению сердца, по призванию. Из врачебной семьи, из врачебной среды, наконец. В вопросах дела мы были единомышленниками. Взаимные симпатии и уважение переросли в дружбу. С моим открытым, независимым характером своего расположения к нему я не скрывала, что в то время было весьма небезопасно. Через год после его освобождения из лагеря мы встретились в Магадане и 20 ноября 1946 года соединили свои судьбы. И вместе прошли еще многие испытания.

Надо сказать, что Беличья для лагерной Колымы была вопиюще нестандартным явлением, не имевшим аналога. Больница-лагерь на несколько сот мест, куда попадали заключенные с самыми разными статьями и сроками вплоть до двадцатипятилетников. Больница не имела ни вышек, ни вахты, ни зоны, даже простой ограды-плетня, не имела ни единого вохровца на своей территории. До 1945 года в больнице я была единственным вольным человеком.

Не имея семьи, я была круглые сутки на посту. Домик главврача находился на территории больницы, соединялся с хирургическим отделением телефоном. Врачи Колымы, особенно ла-

 

- 30 -

геря, воскрешали ставшие историей традиции русского земского врача — врача на все руки, в любой час дня и ночи приходившего на помощь больному. Домом моим, всем хозяйством его ведал старик Нисон Азарович, мой дневальный, или мажордом, как называл его Варлам Шаламов.

Я утопала в конкретной повседневной работе, заботах и планах. Мне не хватало суток. Но и работникам больницы я не давала покоя. Все подчинялось простому и ясному девизу «Все для больных!» Не исповедовавшие этого принципа в больнице долго не задерживались. Были и недовольные, не сразу подчинившиеся этому требованию, привыкшие к расхлябанности и безответственности.

Только два человека были в этой больнице необязательными, своим присутствием вызывали недоумение и внутренний протест истинных тружеников — это Варлам Шаламов и Женя Гинзбург. Гинзбург была сестрой-хозяйкой дома отдыха для заключенных забойщиков Бурхалы, передового прииска Севера. Сей оздоровительный пункт находился на территории Беличьей в административном подчинении больницы. Должность сестры-хозяйки не была обязательной. Гинзбург я взяла на Беличью по просьбе заключенных врачей, моих коллег, взяла во спасение от грозивших ей больших неприятностей в женском лагере на Эльгене. Вторым был Шаламов, недюжинность, даровитость которого мы с Борисом Николаевичем разглядели без большого труда, хотели его сохранить как русского интеллигента, человека нездорового, настрадавшегося от непосильного труда, голода, холода, произвола. Я сделала его культоргом больницы, он читал в палатах лагерную многотиражку, выпускал вместе с Лесняком больничную стенгазету. Летом, когда поспевал урожай открытого грунта, я ставила Варлама сторожем. Он жил в уютном шалаше, был сыт и независим. Агроном Дановский жаловался на него: «Здоровый мужик круглые сутки лежит на боку, хотя бы одну грядку в день прополол...» Я Дановского успокаивала, говорила, что у Шаламова болезнь такая. Ему нельзя.

Эти два человека были бельмом на глазу всего персонала, трудившегося в поте лица, и моим уязвимым местом, моей ахиллесовой пятой. Оба они еще оставались на Беличьей, когда и меня, и Лесняка там уже не было.

Очень мне повезло с агрономом Дановским. Он знал и любил свое дело и был одержим. Через меня, на мое имя выписывал с «материка» с помощью своих друзей семена лучших сортов скороспелых и морозостойких овощей. В погребе при кухне, построенном под руководством дяди Саши, старшего повара, хранились свежие и соленые овощи до следующего урожая.

 

- 31 -

Были всегда, есть и будут люди завистливые, подозрительные, желчные, недовольные. Были такие и в больнице. Руководствуясь своим жизненным опытом, они были уверены, что немалая часть даров агробазы уходит в Ягодное начальству. Возможно, я и пошла бы на какие-то компромиссы, дабы оградить Беличью от вохры, режимной службы, вмешательства в дела и порядки больницы. Но, слава Богу, нужды в этом не было. Те, от кого мы зависили, получали все это из ягоднинского совхоза, обслуживавшего поселок и начальство, не в последнюю очередь.

Когда станция переливания крови уже работала бесперебойно и продуктивно, возникла и была осуществлена еще одна довольно смелая идея — переливание асцитической жидкости. В больницу лагеря поступало немало медицинской литературы. До нас доходили журналы «Советская медицина», «Клиническая медицина», «Хирургия» и другие.

В 1934 году сотрудником Центрального института переливания крови (С. Я. Меерзон) было предложено переливание асцитической жидкости. Асцит — водянка брюшной полости. Асцитическая жидкость — транссудат брюшной полости, по существу плазма крови, но с меньшим количеством белка. АЖ просачивается через стенки кровеносных сосудов в ткани и полости. Для лечебных целей применялась АЖ невоспалительного происхождения — от больных сердечно-сосудистой недостаточностью, нарушением обменных процессов, авитаминозом. Таких больных у нас было много. Для того чтобы облегчить их состояние, производилась пункция брюшной полости и транссудат (АЖ) сливался на выброс.

Идея использования АЖ как наиболее дешевого естественного кровезаменителя была обсуждена на одной из врачебных конференций больницы, и было принято решение идею эту реализовать.

Отбор доноров АЖ производился в обоих терапевтических отделениях. Предварительное обследование донора включало в себя: полный анализ крови, анализ мочи, серологические реакции Вассермана и Кана. Определялась группа крови донора. Производился анализ самой АЖ на цвет, прозрачность, удельный вес, процентное содержание белка и другие. Хранилась АЖ в герметически закрытой посуде при температуре +2°— +5°С.

По всем отделениям больницы отбирались больные по соответствующим медицинским показаниям. В течение 1943—1945 годов было перелито с большим терапевтическим эффектом более 500 литров асцитической жидкости. Это была титаническая работа по трудоемкости, удивительная по своей смелости, а по

 

- 32 -

масштабам, очевидно, не знавшая прецедента в отечественной да и в мировой медицине.

Долго сохранялись истории болезни леченных этим способом. О них говорилось в годовых отчетах. В те времена ученые степени и многие материальные блага еще не имели всеобщего притяжения. А материала хватило бы не на одну диссертацию. Шла война. Золотым приискам нужна была рабочая сила, как фронту — солдаты. В сороковые годы на Колыме Беличья и ее феномен были широко известны.

Шли рабочие будни. В двух отделениях я сумела провести паровое отопление. Ко второй терапии была пристроена бойлерная. Приобрести бойлер — небольшой паровой котел — не составило особой трудности. Задача состояла в том, чтобы найти трубы и отопительные батареи. Я узнала, что на прииске «Штурмовой» давно без дела валяется то и другое. Я поехала в Ягодное, в Северное горнопромышленное управление. Начальник управления Гагкаев отсутствовал (я это знала), я обратилась к его заместителю, начальнику ГРУ (районное геологоразведочное управление) товарищу Шило, позже ставшему академиком и директором СВКНИИ. Тогда он дал распоряжение, и отопительные приборы со Штурмового я привезла. Для Шило его разрешение обернулось неприятностью. Когда Гагкаев вернулся и узнал, что Савоевой помогли в чем-то, дал заместителю выговор. Гагкаев не хотел, чтобы его упрекнули, даже заглазно, в землячестве. Но все же два отделения — чистое хирургическое и вторая терапия — получили паровое отопление...

В 1944 году за «самоотверженный труд и помощь, оказанную производству в оздоровлении рабочей силы», я была включена в список на представление к ордену. Однако, встретив мое имя в списке, Гагкаев меня из списка вычеркнул по тем же соображениям.

Шла жизнь со своими требованиями и заботами. Во всех отделениях появились теплые туалеты и ванные с душем. На чердаках были установлены бочки, куда помпой закачивалась горячая вода. В короткие сроки была ликвидирована вшивость. Добиться этого удалось двумя путями: установкой при прачечной дезкамеры и введением в штат больницы парикмахера. Таким парикмахером-энтузиастом стал Миша Василия, вчерашний доходяга, поставленный на ноги Борисом Николаевичем Лесняком. Василия был маленьким, щуплым, лысым, черноглазым, шумным и добрым. На поступающих в больницу волосы оставлялись разве что на бровях и ресницах. И это значило очень многое. Миша знал свое дело и подгонять или проверять его нужды не было. Сбои случались, когда в больницу поступали женщины: брить им лобки он категорически отказывал-

 

- 33 -

ся — стеснялся. Приходилось это делать кому-нибудь из фельдшеров или медсестер.

Самая низкая смертность из всех больниц Севвостлага была на Беличьей. Для нас это являлось самым большим вознаграждением за кропотливый, целенаправленный труд.

Но, как в каждой больнице, тем более в лагерной, смертность все же была. Шла война. В лагере не хватало обуви, белья, одежды. До моего прихода в больницу умерших хоронили без белья. Я это воспринимала как кощунство и вскоре добилась разрешения хоронить в белье «второго срока» носки, то есть не в новом, ношеном. В этом была еще одна победа нравственного характера. Новость эта облетела больницу, и больные, хотя каждый надеялся сохранить свою жизнь, приняли новость эту с большим волнением.

В хирургическом отделении поправлялся человек, потерявший одну ногу в результате производственной травмы. Прииску он был уже не нужен, для больницы оказался очень полезным. У него были золотые руки. Он был профессиональным переплетчиком, кроме того, владел искусством плетения корзин, плетней. Корзины в больнице были нужны, но не очень, а вот завалинки вокруг корпусов за лето 1943 года оплести лозой и засыпать под его руководством нам удалось. Первую завалинку вокруг чистого хирургического он сделал своими руками в знак благодарности. Конечно, ему помогали. Жаль, не сохранились в памяти его фамилия, имя. Осталось несколько тетрадей, им переплетенных, в том числе со стихами Шаламова.

Часто в бессонные ночи, когда мозг то неторопливо, то лихорадочно листает страницы прошлого, ярко высвечиваются какие-то события, эпизоды, картинки, в буднях жизни, казалось, забытые...

Так вспомнился врач Носырев, оперирующий окулист, по национальности бурят. Конечно, зека с 58-й статьей. Далеко не молодой, очень спокойный, уравновешенный, всеми уважаемый человек. И отбыл уже более половины срока. Вдруг пришло казенное, запоздалое письмо на его имя. Его извещают не в меру компетентные органы о том, что его дочь публично от него отреклась, отказалась как от врага советского народа. В известность о чем он и ставится. Нашли ведь его на Колыме, в больнице... Кто они: фанатики, садисты, потомственные подлецы или «люди нового типа»? Без боли нельзя было глядеть на этого человека. Единственная дочь, единственный близкий человек из оставшихся в запроволочном мире... За несколько дней Носырев изменился неузнаваемо. Стали дрожать его удивительно чуткие, выразительные и подвижные, как у пианиста, пальцы. Он почернел внешне и погас внутренне.

 

- 34 -

Какими-то отдельными кадрами вспоминается присланная на Беличью после очередного судилища (1943-й или 1944 год) заключенная Елена Владимирова, медсестра из больницы УСВИТЛа, молчаливая, замкнутая, скованная. Присланная на лечение из Магадана (?!). Доходили слухи, что в больнице УСВИТЛа на 23-м километре от Магадана арестована и осуждена целая группа заключенных за попытку написать книгу о своей тюремно-лагерной судьбе. Расспрашивать ее стеснялись, чтобы не травмировать. Создали условия максимального благоприятствования в лечении, питании, режиме. Оставили ей верхнюю одежду. Она имела возможность свободно гулять. Нет зоны, вахты, вохры. Гуляла она много, но избегала контактов.

Увезли ее так же неожиданно, как и привезли. Позже я узнала, что по той же группе были осуждены врач Федор Ефимович Лоскутов и медсестра Валя Бумагина. С ними я встретилась и вместе работала в 1950 году в больнице Маглага.

Вспоминается один эпизод на прииске имени Чкалова. Конвоир принимает у нарядчика возле вахты бригаду заключенных. В одном из доходяг узнает своего отца. Через шесть часов, сдав смену, по дороге в казарму убивает себя, приставив к горлу дуло винтовки. Первый прибывший к месту происшествия оперуполномоченный, еще до прихода врача на «поднятие трупа», находит в кармане его гимнастерки письмо на имя товарища Сталина, в котором он уверяет в невиновности своего отца и просит о его помиловании. О письме, очевидно, никто не узнал бы не расскажи о нем мне «по секрету» жена уполномоченного Валя, которую я лечила и которая очень мне симпатизировала...

Однорукий пожилой грузин Хорава... Когда я приняла больницу на Беличьей, хлеб привозился из комендантского лагеря в Ягодном. Больной Хорава пришел ко мне в кабинет прямо из отделения в больничном халате и тапочках.

— Зачем больным такой хлеб дават? — сказал он.— Это хлеб? Это не хлеб! Я буду делат хлеб и здэс, настоящий хлеб! Двадцать пять лет я делал хлеб. Зачем возит хлеб Ягодный? А? Старый хлеб, плохой хлеб.

Он потряс пустым рукавом.

— Один помощник давай. Печку сам кладу. Понравился мне Хорава, понравилась сама идея.

— Подумаю,— сказала я.

Возле электростанции стоял пустой домик с выбитыми стеклами. Привели домик в порядок. Поставили печь. Стали выпекать хлеб у себя, который нельзя было сравнить с привозным. Научились готовить лечебные дрожжи как средство от авитаминозов, бери-бери и пеллагры. Одновременно заложили фунда-

 

- 35 -

мент новой пекарни рядом с кухней. Хорава ходил с гордо поднятой головой.

Как-то вспомнила Жилина, его полные ужаса и мольбы глаза. Изможденный, серый, одутловатый, с застывшей на лице трагической маской, сидящий на полу в прихожей амбулатории промкомбината на Чай-Урье, узнавший о моем приезде и ждавший моего прихода.

По поручению начальника санчасти я обследовала Чай-Урьинский промкомбинат, где были пошивочные, столярные, жестяные мастерские, где старые телогрейки, стеганые штаны и бушлаты перешивались в зимнюю обувь — бурки с подошвой из автомобильных покрышек.

На промкомбинат направлялись больные-хроники и резко ослабленные люди. Здесь они работали в тепле, в меру своих сил, получали полезную в этих условиях специальность.

Войдя, я невольно задержалась возле человека, сидящего на полу. Белобрысый, обросший редкой щетинкой, он смотрел на меня с напряженной надеждой.

— Доктор! — проговорил он.— Спасите меня. Я хочу еще жить, мне всего двадцать семь лет. Они убьют меня голодом.

— Кто они?

— Доктор, я был в НКВД младшим следователем. Здесь я встретил двух человек, которых судил еще недавно. Они надо мной издеваются: отнимают мой хлеб, мою пайку, выбивают из рук миску с супом или кашей в столовой. Но они действуют не одни. Здесь многие им сочувствуют и видят в моем лице представителя зла, виновника их несчастий. Я был младшим следователем, выполнял то, что мне приказывали... Спасите меня, переведите меня, куда угодно, но только скорее.

К этому времени я уже многое знала о системе репрессий. Большая тревога жила в моей душе, и к профессии Жилина я не питала симпатии. Но все же мне было жаль этого человека. Он был лишь звеном единой цепи, продуктом времени. Позже я узнала, что он поправился и работает в больнице столяром.

Сколько прекрасных людей окружало меня на Беличьей! Как радостно делалось общее дело. Уже и цветы, и занавески были на окнах больницы, крашенные риванолом марлевые абажуры прикрывали наготу электрических ламп. На спинках кроватей сверкали белизной тканевые чехлы. Вокруг корпусов на клумбах до заморозков цвели махровые астры.

1945 год, девятое мая. День Победы. Праздник по всей стране, праздник в лагере, праздник в больнице. Мы победили!!!

Восьмилетники, те, что с 1937-го готовятся к освобождению, те, что пересиживали «до окончания войны», плачут от радо-

 

- 36 -

сти. Большесрочники уверены в благородстве победителей и ждут амнистии. Всюду чувствуется подъем, преумноженная энергия...

В начале сентября я была срочно вызвана в Ягодное и ознакомлена с приказом начальника УСВИТЛа генерал-майора Титова о моем назначении в Юго-Западное увправление на должность начальника санчасти ЮЗлага.

Как мне не хотелось расставаться с Беличьей... Сколько труда, души, энергии, сил я вложила в эту больницу, вывела ее в лучшие больницы лагерной Колымы. Это было официально признано и объявлено. Сколько усилий мне стоило убрать с территории патрулирующих надзирателей, которых я застала, принимая в 1942 году больницу, и появившихся вновь на следующий день после моего ухода из этой больницы. Сколько боев с режимной частью я провела!..

Я слышала много раз, что Юго-Западное управление — самое спокойное, благополучное: там нет золота, нет золотой лихорадки. На Юго-Западе — олово, оловянная руда. На Эльген-Угле — уголь, шахты. На Верхнем Сеймчане — совхоз,— женский лагерь. Начальник ЮЗГПУ — Груша, инженер, образованный, гуманный человек.

Приехала в Нижний Сеймчан. Выяснилось, что квартиры для меня нет. Поселилась в гостинице. Начальником ЮЗлага оказался Ю. Рудаков, с которым судьба свела нас на прииске имени Чкалова. Это все сулило благоприятные условия для работы. Как бы читая мои мысли, Рудаков мне сказал:

— Сразу должен предупредить вас, что в ЮЗлаге смешанный контингент — ИТЛ и каторжане, сокращенно — КТР.

Для меня это явилось полной неожиданностью. И растерянность, очевидно, была написана на моем лице.

— Вот так, Нина Владимировна,— заключил Рудаков.— Штука серьезная. ИТЛ в сравнении с ними покажется курортом, а Беличья — сном. Каторжане... Строжайший режим. Вместо фамилий — номера, на ногах — цепи. Полицаи, власовцы, немецкие прислужники — подручные оккупантов. Работают под землей. Специально для них лагерь построили, условия там не ахти... А впереди зима, трудно будет. Своей машины санчасть не имеет, вам придется пользоваться попутными. Но вы устраивайтесь пока в гостинице. А потом я вас познакомлю с «географией».

КТР для меня оказался «сюрпризом». Никто мне об этом не сказал раньше. А снег уже прочно лег, ледяной коркой покрылись ручьи. Лагерь для каторжан оказался еще страшней,

 

- 37 -

чем чкаловский в долине «Чай-Умри», как ее назвали заключенные. Трехъярусные сплошные нары в холодных, продуваемых бараках, убогий рацион, жесткий режим. Уже в ноябре морозы стояли — 40°С и ниже. От лагеря до шахты каторжан конвоировали автоматчики с собаками. Каторжане обязаны были ходить, заложив руки за спину. Им не разрешалось потереть рукой нос или щеку, уже побелевшую. К середине зимы не оставалось почти ни одного из них без отморожений.

В Нижнем Сеймчане была хорошо организованная райбольница ИТЛ. Каторжан с ИТЛ не смешивали. Я принялась строить больницу в лагере КТР. Приглядела для этого какое-то помещение бывшего склада. Строить зимой!..

Рудники, шахты, лагпункты были на большом расстоянии от Сеймчана. Санчасть не имела машин, как, например, в Севлаге.

Здесь мне приходилось ездить на попутных машинах, постоянно оставаясь зависимой от своих попутчиков, что меня очень стесняло, ограничивая время моего пребывания на том или ином объекте.

С большой благодарностью вспоминаю заключенного врача из ИТЛ — Философова, работавшего не за страх, а за совесть. Он сказал мне, что среди каторжан есть врач, и, похоже, хороший,— поляк Ковальский. Мне удалось вытащить его из шахты и поставить в больницу. Рыжий, веснушчатый, лет тридцати ляти, плохо говоривший по-русски, Ковальский оказался действительно грамотным терапевтом. Через месяц мы начали больницу уже заселять. Чуть легче стало дышать.

К весне я основательно выбилась из сил и нуждалась в отдыхе. Хоть что-то все же я сумела сделать в этом ледяном беспощадном аду.

В марте 1946 года Сануправление Дальстроя предложило мне шестимесячные курсы усовершенствования врачей в Москве. Я дала согласие и совместила курсы с первым за шесть лет отпуском. Побывала в Осетии — у себя на родине, навестила в Запорожье мать и сестру Бориса Николаевича Лесняка, освободившегося из лагеря 1 ноября 1945 года и работавшего по вольному найму в больнице Утинского золоторудного комбината.

16 ноября 1946 года я прибыла в Магадан на пароходе «Феликс Дзержинский». Борис Николаевич встретил меня у пирса в бухте Нагаева. А 20 ноября в Магаданском городском ЗАГСе мы обвенчались. В Нижний Сеймчан я уже не вернулась, но об одном отрадном событии хочу рассказать. Врач Ковальский, которого я вызволила из шахты, перевела в больницу ка-

 

- 38 -

торжан, еще до моего отъезда на курсы был освобожден подчистую и выехал в Польшу. Такие случаи были редки и потому волновали особенно.

После заключения брака мы с Б. Н. явились в санитарное управление. К нам отнеслись с пониманием, и мы получили назначение на прииск Ударник Западного управления Дальстроя: Борис Николаевич — на должность начальника санчасти прииска, я — на должность главврача больницы лагеря.

Больница лагеря находилась в нескольких километрах от приискового поселка, на берегу небольшой речушки с чистой и вкусной водой. На Ударнике больницу называли сангородком. Городок состоял из дырявой зоны без вышек, но с вахтой, на которой посменно дежурили два надзирателя. Фамилия одного из них была Поцелуйко. Вне зоны стояли три домика — главврача, надзирателей и аптеки. Кроме того, за зоной находилась конюшня и больничная баня-прачечная. Предшественник Бориса Николаевича совмещал должности начальника санчасти и хирурга. При въезде в сангородок на пригорке стояла собственная электростанция, работавшая от движка. Осталась в памяти фамилия заключенного машиниста — Литвинов. В зоне в трех строениях располагались отделения хирургическое, терапевтическое и выздоравливающих, а также резко ослабленных. Кроме того, в зоне стояли больничная кухня, ремонтная мастерская и контора, в которой обитали бухгалтер, медстатистик и завхоз.

Небольшая операционная позволяла делать не очень сложные операции. Сложных больных, если позволяло их состояние, до нас направляли в райбольницу Заплага, в Сусуман — центральный поселок района. Терапевтических больных вел заключенный врач Вячеслав Тимофеевич Денисенко, уроженец Туруханского края, человек простой, миролюбивый, приверженец крепкого чая и неразведенного спирта. Старшим поваром на кухне был сравнительно молодой по возрасту зека-бытовик по фамилии Калугин, неплохо справлявшийся со своими обязанностями.

В конюшне стояло две лошадки: одна больничная, рабочая, вторая — верховая, для начальника санчасти, на которой он объезжал весной, летом и осенью по бездорожью приисковые участки, разбросанные на десятки километров от центрального стана.

Я окунулась в свою работу, редко бывала дома днем. Борис Николаевич часто уезжал на отдаленные участки, не бывая дома по нескольку дней.

В первые месяцы по приезде на Ударник у Б. Н. возникали резкие конфликтные стычки с начальником прииска Заикиным, человеком властным и грубым, привыкшим к тому, что преж-

 

- 39 -

ний начальник санчасти повиновался его пожеланиям. С приходом Б. Н. на прииске резко возросла «группа В» — освобожденные от работы по болезни или немощи. Заикин требовал сокращения «группы В». Б. Н. на это не шел. Заикин раздражался, выходил из себя и угрожал. У нас складывалось впечатление, что на Ударнике мы долго не продержимся. Но вскоре Заикина сменил Федор Васильевич Завьялов, с которым мы быстро нашли общий язык, и к общей пользе работа наша шла продуктивно, спокойно, планомерно, в атмосфере взаимного уважения и доброжелательства.

На вольном стане была небольшая амбулатория с аптечкой, в которой мы с Б. Н. поочередно, а чаще вместе проводили приемы жителей поселка три раза в неделю. Наибольшие сложности являли для нас дети, которых в поселке было много.

Жизнь и работа на Ударнике давали нам удовлетворение, мы считали себя счастливыми. Мы видели плоды своего труда, а это выпадает не многим.

В 1947 году в нашу жизнь вошел человек по имени Дажицкий Войцех Якубович — поляк, ксендз, родом из Львовского воеводства. В 1939 году он оказался гражданином СССР. Такого «совместительства» ему не простили. После победы' над германским фашизмом в нашей стране свобод не прибавилось. Молодой священник, чистый сердцем, душой и помыслами, оказался на Колыме, приставленным к тачке, кайлу и лопате. Голод, холод и непосильный труд привели его на грань жизни и смерти. Весь ужас тюрем и колымских лагерей он принял безропотно, как испытание, ниспосланное Господом Богом, а потому не искал спасения, не обращался к врачам.

Борис Николаевич случайно на него наткнулся. Он прислал Дажицкого ко мне в больницу. Дав ему отдохнуть, физически укрепиться, поставили его вначале в больничную прачечную, а потом взяли к себе в дом в качестве дневального, то есть дом-работника. По найму в лагере, естественно. Он поселился в нашем доме и стал его экономом. Нисон Азарович освободился на Ударнике, мы собрали его и проводили домой. Дажицкий занял его место. Когда в 1948 году нас перевели на работу в Сусуман, Дажицкого мы взяли с собой. До окончания срока Дажицкий больше на тяжелые работы не попадал. Уезжал он с Колымы на Украину из Магадана от нас, Борис Николаевич посадил его в самолет.

Не сразу на «большой земле» Дажицкий обрел равновесие. Хлебнув немало мучений и издевательств, он все же занял свое место по сану, в коем остается и по сей день. Наша связь, наша переписка все эти годы не прекращается. Когда в 1979 году Б. Н. был тяжело болен, первым на мой сигнал о помощи от-

 

- 40 -

кликнулся Войцех Якубович, он нашел и прислал препарат, на который мы возлагали большие надежды, но в Москве найти не могли. Когда нам бывает плохо, есть кому за нас помолиться.

Но, как известно, хорошее не может продолжаться долго. Пришла в упадок райбольница Заплага в Сусумане. Сануправление лихорадочно искало главврача, который смог бы поднять ее. Выбор остановился на мне. Мы вынуждены были расстаться с Ударником и обретенными там друзьями.

Райбольница Заплага ничем не походила на Беличью. Высокий, плотный дощатый забор окружал больницу. По верху забор был опутан несколькими рядами колючей проволоки. Вахта с круглосуточным дежурством надзирателей утверждала свою ведомственную принадлежность.

Я прошла через вахту и оказалась на территории больницы. Первое беглое впечатление: грязь, мусор, запустение. Темные, не прозрачные от пыли и копоти оконные стекла больничных помещений. В отделениях неуют, неопрятность. На душе стало тревожно и тоскливо.

Начались больничные будни, обходы по отделениям и палатам, знакомство с больными и медперсоналом, с системой и эффективностью лечения. Затем — аптека, кухня, подсобное хозяйство, гараж, конбаза, прачечная, ремонтная мастерская, морг. Постепенно начинала вырисовываться общая картина, далеко не отрадная. В аптеке встретил меня фармацевт Герчиков, недавно освободившийся. И вид его, и все поведение были вызывающими. Он говорил со мной не разжимая зубов, в которых держал папироску.

— Выньте папиросу изо рта,— предложила я ему.

— А вы что — генерал? — спросил он, смерив меня взглядом.

— Ну, прежде всего я женщина... А для вас — да, я генерал, поскольку главный врач этой больницы. В аптеке я буду появляться часто и в разное время.

Герчиков нехотя вынул папиросу изо рта. Я попросила приходные и расходные документы за последние месяцы. Познакомилась с наличием медикаментов. Провожал меня уже совсем другой Герчиков.

Завтраки, обеды, ужины на прикроватных тумбочках я уже видела и осталась ими недовольна. Как-то зашла на кухню после ужина, после раздачи. На кухне было прибрано. Но в шкафу, дверку которого я приоткрыла, стояла большая эмалированная миска, полная говяжьей тушенки.

 

- 41 -

— Что это? — спросила я повара-заключенного, симпатичного молодого человека лет тридцати.

— Это для вахты,— ответил» он, опустив голову,— для надзирателей.

— И как часто вы это делаете?

— Ежедневно. Так было и до моего прихода сюда. Доктор! Я расскажу вам все, если дадите мне слово, что завтра меня в больнице не будет. Отправьте меня на любой прииск, я не пропаду: у меня бытовая статья, я повар по специальности. Иначе мне не жить.

Я пообещала ему.

— Вы не думайте, что с этой кухни кормятся только вахтеры. Мы на всю больницу получаем четыре банки тушенки в день. Одну из них брал главврач Соколов, которого вы сменили, одну банку — надзиратели и одну банку — заключенные врачи. Так было до меня, так при мне, и я ничего не могу изменить. Сам ем то, что варю для больных.

Он "вытер рукавом вспотевшее лицо и замолчал. Мы оба молчали. Потом я сказала:

— Я могу, конечно, отправить вас на благополучный прииск и договориться с приисковым врачом, чтобы вам помогли. Но мне не хочется вас отпускать. То, что вы мне сказали, никто от меня не узнает. Я сделаю так, что никто из нахлебников вас ни в чем не заподозрит. А пока пусть все остается, как было.

В больнице были три заключенных врача, надо сказать, доктора наук: инфекционист Шахов, терапевты Мнухин и Либерман. Кроме того, были еще четыре вольнонаемных врача: терапевты Жуковская и Геунова, хирурги Шарова и Попова. С вольными врачами я договорилась о ежедневном посменном дежурстве по кухне, то есть об обязательном присутствии при закладке продуктов «в котел» и при раздаче готовой пищи в отделения. Дежурства начались примерно через неделю после моего посещения кухни. Рацион больных изменился к лучшему. Заключенные врачи почти не скрывали своего раздражения. Надзиратели бросали косые злобные взгляды, когда я проходила через вахту.

Вскоре я разобралась без большого труда и поняла, что значительная часть медикаментов, особенно дефицитных, таких, как стрептоцид, сульфидин, получаемых отделениями, до больных не доходит, перекочевывает за зону. За зоной больницы начинался сусуманский аэродром. Сульфаниламиды тогда казались панацеей почти от всех болезней, в том числе и от гонореи(!). Проверка в отделении врача Шахова была подтверждена больными и фельдшерами. Я поставила перед санотделом вопрос об удалении из больницы врача Шахова.

 

- 42 -

Заключенные врачи пользовались правом бесконвойного выхода в поселок Сусуман, административный центр Западного управления. Из вольнонаемных многие предпочитали обращаться за медицинской помощью к заключенным врачам. Так как вход в больницу лагеря посторонним был запрещен, врачи ходили по домам. Когда был установлен контроль над больничной кухней и «спецпаек» медперсонала оказался несколько урезанным, врачи пошли в Сусуман к начальнику санотдела Григорию Трофимовичу Клочко с жалобой на притеснения со стороны главврача.

Несколько дней спустя вечером из моего кабинета позвонил Клочко и попросил прийти в больницу. В моем кабинете ждали моего прихода Клочко и заключенные врачи. Разговор не очень уверенно начал Клочко. С того, что вот, де, врачи являются основой лечебного процесса и он .считает справедливым, чтобы специалисты, каковыми являются врачи, получали бы улучшенное питание.

Я согласилась с Григорием Трофимовичем и сказала, что в этом плане делаю все, что разрешает мое положение руководителя больницы и врачебная совесть. Нетрудно убедиться, что среди медперсонала нет ни одного истощенного, разве что доктор Либерман, но у него язва желудка. Он получает соответствующий диетический стол. Все врачи получают молоко наравне с тяжелыми больными, Либерман — двойную порцию. Продукты на персонал больницы отпускает комендантский лагерь по установленным нормам. Если начальник санотдела Заплага сумеет изменить нормы питания для врачей и фельдшеров, и врачи, и я будем ему безгранично признательны. Улучшать питание медперсонала за счет больных я не считаю возможным. В № 24 врачи получают свежие овощи с больничного огорода. Вряд ли кто-нибудь мне возразит, если я скажу, что старшие санитары, раздающие пищу, уж как-нибудь врачам, фельдшерам и себе оставляют и побольше, и погуще. Наши врачи, кроме всего прочего, имеют частную практику в Сусумане. Я надеюсь, что начальник санотдела догадывается — гонорар они получают продуктами. Думаю, что я, главврач, питаюсь не лучше моих заключенных коллег.

Одна из четырех банок тушенки, которая прежде отдавалась врачам из общего скудного рациона вызвала у них такое бурное негодование. Я склонна думать, что это объясняется не голодом моих коллег, а протестом против отмененной устоявшейся привилегии. И я испытываю величайшую неловкость, что вынуждена объяснять начальнику Санотдела и докторам медицинских наук, сколь не к лицу нам обкрадывать больных, для

 

- 43 -

которых питание, как правило,- является одним из главных средств лечения.

Закончив эту речь, я встала и вышла из кабинета, оставив своих оппонентов подумать над сказанным.

Страсти после этой встречи утихли, и наши отношения с докторами обрели добрый и деловой характер. Когда в июне 1949 года мы с мужем уезжали в отпуск на «материк» и не исключала возможность того, что в Сусуман мы уже не вернемся, все врачи, вольные и заключенные, пришли ко мне с просьбой вместе сфотографироваться, что мы и сделали. Фотография эта сохранилась.

Что же касается фотографа, в больнице у нас был свой. Прозектор жил при морге во второй половине строения с отдельным входом. Там была небольшая комнатка и прихожая, где стояла обычная медицинская кушетка, рядом с ней — тумбочка и стул. Прихожяя и служила ему ателье. Не сомневаюсь, что надзиратели, да и лагерная администрация знали об этом. Морг находился за зоной, и этот приработок прозектора меня не интересовал. Где доставал он реактивы, фотобумагу, пластинки — его секрет. Был у него старенький, с гармошечкой фотоаппарат «фотокор».

Но малоприятное столкновение у меня с этим фотопрозектором все же имело место. Случилось это следующим образом. В какой-то очередной обход больницы я заглянула в морг, но зашла сперва за прозектором. Мы вели деловую беседу. Я сидела на кушетке- покрытой простыней почти до пола, он — на стуле. Сделав Какое-то движение ногой, я коснулась чего-то плотного, лежавшего под кушеткой. Поняла что под ней мешок зерна. Спросила прозектора, что там в мешке под кушеткой. Он страшно смутился, но по моему настоянию извлек мешок овса. Конечно, овес оказался из больничной конюшни и предназначался для поселковых кур. Для продажи или натурального обмена. Так был вскрыт еще один гнойник на немощном теле этой больницы.

Навести элементарный порядок в лечебном учреждении, направить все средства и все усилия на сохранение жизней, восстановление здоровья больных в разболтанном, расхлябанном коллективе, пестром по составу, было непросто. Я встречала и молчаливое сопротивление, и затаенную злобу. Но все же число союзников, число сторонников «нового курса» росло. Люди видели мою неутомимость, почти одержимость, искреннюю заинтересованность в деле и, главное, бескорыстие и справедливость. Что касается справедливости, тут, возможно, и были сбои из-за повышенной моей эмоциональности, самоуверенности. Но я хотела и старалась быть справедливой. «Удивительная у тебя

 

- 44 -

способность наживать врагов»,— нередко говорил мне муж. «Но и друзей — тоже!» — парировала я. Похоже, мы оба были правы.

Закрытый доступ к больничному котлу особенно задевал надзирателей. Думаю, что продукты оседали не только на вахте, но и передавались выше. Чем иначе объяснить поведение начальника режима, принявшего жаркое участие в провокации, затеянной против меня. Я назвала эту провокацию «операция «Ситец». Меня пытались обвинить в соучастии в хищении ситца в каком-то из трассовых магазинчиков. Арестован был заключенный водитель больничного грузовичка, якобы принимавший участие в грабеже. Три рулона ситца были спрятаны на скотном дворе больницы с ведома завхоза, бытовика Иваницкого, которого запугали. Был запуган угрозами и подключен к «операции» наш дневальный старик Геза Вер, венгр со статьей 58-10, муж сподвижницы Белы Куна, сосланной в Магадан. Все это было состряпано столь грубо, примитивно, шито, как говорится, белыми нитками, что у непредвзятого человека ничего» кроме удивления, вызвать не могло.

Я обратилась в райотдел НКВД с просьбой заняться этой историей. Разбором занимался сам начальник райотдела, человек на Колыме новый, фронтовик, неглупый и справедливый. С самого начала было похоже, что организаторы провокации большие надежды возлагают на недавнее мое исключение из партии. Райотдел быстро разобрался во всех хитросплетениях. Начальник режима, непосредственный шеф больничных надзирателей был разжалован и уволен из системы Дальстроя. Водитель больничной машины был из-под ареста освобожден. Судьбе было угодно, чтобы мы с мужем в первый наш совместный отпуск улетали в одном самолете с разжалованным организатором «операции «Ситец».

На полгода мы от Колымы отключились. Перемена мест, климата, встреча с родными, связанные с этим положительные эмоции дали нам возможность отдохнуть и собраться с силами.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=318

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен