На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
IX Ошацкий шталаг. Лейпциг. Удивительный конвоир ::: Мищенко Л. - Пока я помню ::: Мищенко Лев Глебович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Мищенко Лев Глебович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Мищенко Л. Г. Пока я помню… - М. : Возвращение, 2006. – 144 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 43 -

IX

Ошацкий шталаг. Лейпциг. Удивительный конвоир

 

В этом же городе находилось управление всеми лагерями и рабочими командами военнопленных Лейпцигского округа, так называемый шталаг (Stammlager). При нем был маленький собственный гарнизон солдат для разных нужд, в том числе для периодического инспектирования подведомственных лагерей и рабочих команд. Для этого обычно требовался переводчик, и меня, как достаточно знавшего язык, иногда брали для этого с фабрики. Вскоре меня с такой же целью отконвоировал в Лейпциг ефрейтор по фамилии Хладик (Hladik). По дороге он рассказал, что раньше уже был

 

- 44 -

в Лейпциге охранником в маленьких рабочих командах военнопленных, сначала французских, потом русских.

В Лейпциге мы прибыли в лагерь при заводе «HASAG». Лагерь состоял из двух зон — французской и русской. Рядом с французской зоной располагался барак солдат охраны. По соседству в неохраняемой зоне жили депортированные иностранцы, преимущественно чехи и поляки, работавшие на том же заводе.

С первых же часов нашего пребывания в Лейпциге поведение моего ефрейтора оказалось весьма нетипичным для немецкого охранника. Вместо того чтобы просто сдать меня охране в общий русский лагерь, он прошел туда со мной сам, осмотрел тесно набитые бараки и вернулся к лагерному начальству. После этого он отвел меня во французскую зону, в пустой чулан хозяйственного барака. По его указанию я притащил туда двухэтажную койку и два комплекта постельных принадлежностей. Он объяснил, что ему удалось добиться моего размещения здесь, так как из общего русского лагеря ему было бы сложно брать меня при срочных выездах.

Затем он принес мне газеты на русском языке для советских военнопленных. Я их, конечно, знал и раньше, они были полны пропагандистскими статьями о непобедимости и успехах немецких войск и о прелести «нового порядка» в Европе, который немцы установят после войны.

Я попросил Хладика лучше принести немецкие газеты, из которых можно было бы черпать сведения о положении на фронтах. Их немцы не решались сильно фальсифицировать, так как население получало письма с фронта и солдаты регулярно приезжали домой в отпуска.

Ефрейтор ответил, что это запрещено. Это было естественно: газеты проводили расистские идеи превосходства «арийской расы» и неполноценности всех других, особенно славян, как «унтерменшен». В одной из речей Гитлер назвал белорусов «Dieses im Sumpf geborene Volk» — «этот рожденный в трясине народ» — такие вещи, конечно, не следовало знать советским военнопленным.

Однако через несколько дней под вечер Хладик пришел в мой чулан с небольшим тюком. В нем оказалась кипа газет: «Лейпцигер тагесцайтунг», «Лейпцигер нойсте нахрихтен» и даже «Фелькишер беобахтер», главный нацистский официоз. Затем из тючка появились две простыни и наволочка. Взяв второе одеяло и подушку, он устроился в койке надо мной, сказав, что в казарме ему «душно и от воздуха и от соседей». И что «У-Фау-Дэ» (Unteroffizier von Dienst - дежурный унтер) разыскивать его не станет: пустые койки в казарме обычны.

 

- 45 -

Как солдат, подчиненный непосредственно шталагу, он не был строго обязан отчитываться местному начальству.

Почти полночи мы проговорили — с большим интересом, но и с некоторой осторожностью. Одно оказалось бесспорным: нацистов он не переносит, себя считает чехом, а не немцем. Мать его была немка, отец — чех. Он родился и вырос в Изерских горах - в Судетах и до войны работал гранильщиком хрусталя на заводе близ Яблонца. У него там жена и дочь. После захвата Гитлером Чехословакии и начала войны немцы мобилизовали всех лиц немецкой крови. Так он попал в Германию.

Рано утром, до поверки, он ушел в казарму.

Живя теперь на территории французов, я мог иногда с ними встречаться. Владея немного французским, я узнавал от них сведения из английских радиопередач. Французы получали их на работе от своих депортированных земляков. А я передавал это в командах нашим пленным, как и то, что вычитывал между строк в приносимых Хладиком газетах. Делал я это, конечно, осторожно, иногда иносказательно, и не ссылаясь, разумеется, на источники — среди наших были и стукачи.

С первых же наших посещений рабочих лагерей я увидел, что Хладик очень внимателен к условиям содержания людей. А они в большинстве случаев были крайне тяжелыми, в отличие от положения военнопленных стран-союзников СССР. Пленные этих государств находились под защитой Международной Женевской конвенции о военнопленных и инспектировались наблюдателями из нейтральных стран. Пленные получали гуманитарную помощь от Красного Креста и посылки от родных, если те находились на территории, занятой немцами. Советские военнопленные были этого лишены. Сталин отказался подписать конвенцию, заявив, что у Красной армии не может быть военнопленных. Мы не существовали для своей страны и были вне международных законов.

Мы с Хладиком бывали в командах, где помимо повсеместного недоедания, почти голода, были и холод, и жестокость обращения, доходившая порой до садизма. В одном лагере люди жили в конюшне с бетонным полом, без окон, только с электроосвещением, и еле обогревались чугунной печкой. В другом один пожилой военнопленный страдал недержанием мочи. Охранник поместил его на верхних нарах и заставлял лежащих под ним избивать его. Сходных примеров встречалось много.

При конфликтах немцы нередко обвиняли команду в «бунте» (Meuterei). Однако Хладик, человек объективный и гуманный, стоял

 

- 46 -

на стороне пленных. Он спокойно говорил, что условия должны обеспечивать работоспособность людей:

- Это необходимо для победы.

Аргумент звучал веско, но, тем не менее, явно раздражал начальство команд и производства и настраивал его к Хладику враждебно.

А он продолжал меня удивлять. Когда он конвоировал меня по улицам, я должен был идти по проезжей части у тротуара, а он по его краю рядом. Не раз прохожие отпускали по моему адресу оскорбления, не предполагая, что я могу их понять. Хладик всегда находил, чем их парировать. Однажды он сказал:

- Легко смеяться над тем, кто не может ответить.

В другой раз навстречу нам шла супружеская пара, и женщина сказала:

- Хорошо, что он не на свободе, стереги его хорошенько!

Хладик ответил:

- Er ist genau so frei, wie mir! (Он так же свободен, как я. «Mir» вместо «ich» — судетский диалект).

Я был удивлен не меньше встречных.

Как-то мы ехали на площадке трамвая. Стоявший рядом немец сунул мне сигарету за спиной Хладика, но тот, случайно обернувшись, это заметил. Немец смешался. Хладик ему тихо сказал:

- Я ничего не видел.

Раз, идя со мной, он остановился у зарешеченного забора. Там французские военнопленные убирали двор.

- Это был мой лагерь, - сказал он охраннику. Французы, увидев его, шумно его приветствовали.

- Как вам было при нем? - спросил я их сквозь ограду.

- Oh, tres bien, tres bien! (Очень хорошо!)

В лагере «HASAG» он часто разговаривал с депортированными чехами. Однажды они пригласили нас зайти в барак: у них был маленький праздник, возможно, день рождения. Тут я впервые услышал чудесную мелодию народной песенки «Дул пастух в дудочку на заре...». Хладик вынул свою губную гармонику и вторил хору.

Вскоре мы стали звать друг друга по имени - разумеется, когда не было посторонних. Однажды Эдуард спросил, не хочу ли я познакомиться с его другом, который бывал в СССР:

Он нас приглашает.

- Но как же это возможно?

- Я поведу тебя к ним якобы для того, чтобы сделать дезинфекцию их квартиры.

 

- 47 -

Такое использование военнопленных для частных работ допускалось. Под вечер мы пришли на Фохтштрассе, 2. С большими предосторожностями хозяин провел нас на второй этаж (на первом жил «эс-а-манн» — член штурмовых отрядов СА). В комнате был накрыт стол со всей возможной в пайковое военное время роскошью и торжественностью. Нас приняли как самых близких друзей.

Семья была из трех человек: Эрих Рёдель, его жена Фрони (Вероника) и девятилетний сын, тоже Эрих. Эрих был рабочий, столяр-модельщик высокой квалификации. Он научился немного по-русски, когда в 20-е — 30-е годы бывал в командировках на автозаводах Москвы и Минска инструктором. До прихода Гитлера к власти он был в партии социал-демократов (потом запрещенной). С Эдуардом он познакомился, когда тот был охранником в русской рабочей команде. Дорога Эриха на работу была мимо этой команды, и он иногда бросал пленным сигареты или еду и обменивался с ними парой слов по-русски. Хладик это заметил, завязал с ним разговор, и после нескольких встреч они подружились.

Мы долго говорили за столом. Потом маленький Эрих поиграл нам на скрипке и рассказал антинацистский анекдот. Я его запомнил, за исключением окончания. Женщина продавала селедку и расхваливала ее: «Херинг, херинг, зо фетт ви Геринг!» («Селедка, селедка, такая же жирная, как Геринг»). Ее посадили на две недели в тюрьму. Выйдя, она снова занялась тем же, но теперь уже с другой рекламой. Какой именно, я забыл*.

А затем Эрих-старший включил радиоприемник, и я услыхал «Последние известия» из Москвы с военной сводкой советского Информбюро. Я прослушал все. Содержания теперь не помню, но - забавно! — одна фраза осталась в памяти: «В Грузии закончен сбор чайного листа».

Здесь надо заметить, что радиоприемники в Германии во время войны разрешалось иметь всем. (В СССР их конфисковали в первые же дни войны и жители имели только радиоточки от государственных узлов.) Но прием, а тем более распространение сведений враждебного радио были объявлены нацистами государственным преступлением - «пораженческим настроением» (Defa'tistische Stimmung) и каралось вплоть до смертной казни отсечением

 


* В мае 2001 года шестидесятишестилетний Эрих-младший с дочерью Денизой везли меня в своей машине из Лейпцига в Дрезден. В разговоре, среди воспоминаний, я спросил, не помнит ли Эрих конца этого анекдота.

- Как же! Она говорила: херинг, херинг, зо фетт ви эс фор фирцен таген вар! (селедка, селедка, такая же жирная, как это было две недели назад!)

- 48 -

головы. Об исполнении таких приговоров я читал в немецких газетах. Наряду с тайными «современными» методами массового уничтожения в концлагерях (о чем рядовые немцы не знали) нацисты ввели и средневековые наказания. В их числе был позорный столб (Pranger-stein), к которому приковывали женщин за «расовые преступления» — связь с представителями «низшей расы». Такой столб я видел на площади в Ошаце.

Поздно вечером, когда мы уходили от Рёделей, они решили выйти вслед за нами и догнали нас. Я, как обычно, шел справа от тротуара, Эдуард с винтовкой слева по тротуару рядом, слева от него Эрих и Фрони. Прохожих не было, мы шли и разговаривали. Вдруг Фрони сошла на мостовую, подошла справа ко мне и, продолжая разговор, взяла меня под руку. Я сказал:

- Фрони, это же для тебя опасно!

Она ответила:

- Ах, не надо всегда думать об опасности!

И продолжала так идти со мной еще несколько десятков метров. Окна в домах были открыты, кто-нибудь мог выглянуть, мог появиться прохожий. А ведь у нее был сын!

Потом мы так же тайно посещали Рёделей еще раза два-три, но не задерживались долго.

С течением времени отношения Хладика с начальством рабочих команд ухудшались.

Однажды шталаговский писарь, тоже чех, земляк и приятель Хладика, дал ему знать, что на нас с ним поступил донос с обвинениями в антинемецкой деятельности. Тогда мы решили сделать упреждающий ход. В последнее время Хладику стали присылать из шталага пропагандные материалы для передачи их советским пленным. Я написал в шталаг заявление, где просил не использовать меня далее в качестве переводчика, а отправить на общие работы в команду. По недостаточному знанию языка я не всегда точно перевожу в конфликтных ситуациях, и это приводит к недоразумениям. Кроме того, я не могу доводить до пленных пропагандные материалы: это требует специального умения убеждать людей, которым я не обладаю: я по специальности физик и математик.

С этим заявлением Эдуард поехал в шталаг. Там ему приказали отвезти меня снова в команду «Копп и Габерланд» и после этого явиться в шталаг.

Мы простились с ним в Ошаце, как мы думали - навсегда.

Но мы встретились через девятнадцать лет, в 1962 году. Мне удалось разыскать и его, и Рёделя, и они приезжали к нашей семье

 

- 49 -

в Москву - я напишу об этом далее. Хладик рассказал, что его послали на фронт в Норвегию. Там он попал в плен к англичанам и после войны вернулся домой. В 1963 году Светлана и я гостили у него и его жены Марии в Дэсне. Он, между прочим, спрашивал, не завещать ли ему его дом мне. Я, конечно, отказался - при советских законах это было бессмысленно.

А еще через двадцать лет я был у Эдуарда в последний раз, уже незадолго до его смерти. И он открыл мне, почему наша с ним деятельность закончилась так неожиданно благополучно. В шталаге его вызвал офицер довольно высокого ранга, имевший золотой знак отличия, дававшийся только лицам, близким к нацистской верхушке. Он показал Хладику донос и сказал:

— Я мог бы отправить вас на виселицу, но мне это ни к чему. Если и вы этого не хотите, вы об этом нашем разговоре никогда никому ничего не скажете.

И Эдуард молчал сорок лет.

Здесь можно попутно заметить, что в истории наших с Эдуардом отношений большая роль принадлежала счастливым случайностям.

Собственно, сама моя встреча с Хладиком - случайность: моим конвоиром вполне мог оказаться нацист. Так же случайна встреча Хладика и Эриха Рёделя. Случаен и земляк Эдуарда — писарь в шталаге, и его осведомленность. А уж гуманность нацистского офицера и шталаге - случайность вовсе невероятная. И потом благополучно прошедший для Эдуарда фронт. И, наконец, последняя, почти комическая, случайность, благодаря которой мы снова встретились с Хладиком через девятнадцать лет, хотя ни у меня, ни у Рёделя не было его адреса.

Вот как это было. Я стал разыскивать друзей сразу после моей реабилитации в 1956 году. Первым нашелся наш с Рёделем общий друг Курт Кокцейус (о нем речь впереди). Курт дал неизвестный мне новый адрес Рёделя, и я послал ему письмо. Пораженный такой неожиданностью, Эрих рассказал о ней в их фабричной многотиражной газетке. В заметке, разумеется, говорилось об Эдуарде Хладике, и она сопровождалась фотографией моего письма.

В это время на фабрике оказался в деловой командировке человек с предприятия из Чехословакии. При отъезде он завернул свою дорожную еду в эту многотиражку. В поезде ему бросилась в глаза необычная заметка с фотографией письма, и он с удивлением нашел в ней имя Эдуарда Хладика, своего соседа. И я получил от Эдуарда письмо. Все прямо как у Александра Дюма.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.