На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
XVI Ванслебен. Подземная фабрика ::: Мищенко Л. - Пока я помню ::: Мищенко Лев Глебович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Мищенко Лев Глебович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Мищенко Л. Г. Пока я помню… - М. : Возвращение, 2006. – 144 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 72 -

XVI

Ванслебен. Подземная фабрика

 

Но вернемся в концлагерь.

В маленьком местечке Ванслебен-ам-Зее находилась глубокая -четыреста метров — шахта калийной соли, заброшенная, вероятно, еще с Первой мировой войны, и рядом с ней кирпичное здание прежней солеварни. Мы должны были превратить просторные — до четырехсот квадратных метров - выработки в толще каменной соли в цеха, установить там станки и начать на них работать. Одновременно мы переделывали солеварню в четырехэтажный лагерь для нас самих. На этой работе со мной приключился забавный казус.

Я работал на выемке старых прогнивших полов солеварни. Начав снизу, мы поднимались с этажа на этаж по лестнице и сбрасывали полы вниз. Я, как и другие, свыкся с хождением на высоте по остающимся узким балкам, державшим полы. Но однажды, оставшись после сброса пола четвертого этажа на дальней от лестницы стороне, я вдруг испугался идти двадцать метров по балкам, огибая по пути вертикальные стояки, несущие балки. Несколько секунд я не мог двинуться -возможно, это был результат усталости. Однако другого способа не было, и я прошел.

Немцы в концлагерях не разделяли строго разные нации, однако тесного общения с заключенными из других стран мы до Ванслебена не имели. Здесь же, пока не перестроили солеварню, все национальности размещались во временном жилье вперемешку и, притом, в очень тяжелых условиях. Тут я впервые увидел рядом с нами иностранцев. Сравнение было не в их пользу. Россияне, натренированные житейскими невзгодами, оказались более стойкими. Среди европейцев, привыкших к благополучию, чаще встречались случаи потери личного достоинства: неопрятность, нечистоплотность, выбирание окурков и еды из отбросов. Наиболее стойкими мне показались заключенные с винкелем i - Югославия. Но кто они были? В Югославии не меньше десятка народностей и пяти религий.

В достроенном здании условия несколько улучшились. На каждом этаже в больших залах на тесно стоявших трехъярусных нарах размещалось две-три сотни человек. Несмотря на многолюдность, очередей ни в уборные, ни к умывальникам не создавалось.

Перемешанность национальностей повторилась и здесь. Нашими со Столяренко соседями оказались юные итальянцы Серджо Луза и Стельо Дабоно из Триеста, а неподалеку спал парижанин Рене Лягрю, участник французского Сопротивления. Серджо знал фран-

 

- 73 -

цузский и, немного, немецкий, мы разговаривали, и он учил меня итальянскому.

Охрана в Ванслебене была жестокой. За проступки — наказание на аппель-плаце - площади проверок: до двадцати ударов резиновой дубинкой, очень мучительных, но не членовредительных — требовалось сохранить трудоспособность.

Еда была значительно хуже, чем в Бухенвальде. Но, по рассказам многих, в других лагерях было гораздо тяжелей. Николай сказал правду. И я благодарен ему и подпольщикам.

Быт в нашем зале, как и в других, вскоре получил небольшой русский акцент. Во всех командах появились русские лагерные весы -«три палочки, три ниточки»: тонкая планочка равноплечного рычага на нитяном подвесе посередине с двумя свисающими по краям заостренными лучинками, втыкаемыми в пайки хлеба при разрезке буханок. И дележ «с раскрикиванием». Так, во французской бригаде раздатчик клал руку на пайку и кричал:

- А ки? (Кому?)

И сидящий к нему спиной назначал:

-А Ибер! (Иберу!)

На пуск подземного завода ушел примерно месяц, и мы стали там работать. Конечной продукции завод не выпускал, делал только неизвестного назначения детали. Я работал на токарно-револьверном станке. Их в зале стояло около двадцати. В цехах жарко, но не душно — вентиляция достаточная, освещение тоже. До потолка метра два; он, как и стены, очень красив: каменная соль - как леденец - то белая, то розоватая или лиловатая с желтыми прожилками.

Смена одиннадцать часов, час на спуск и подъем. Мастера и форарбайтеры (наладчики станков) - гражданские немцы-рабочие — относились к нам неплохо. Один из них приносил мне для чтения Лессинга и Гёте. За работу и поведение бригады отвечал назначенный из ее среды «капо», из понимающих по-немецки. И всякие тут могли оказаться - от героев до подонков.

Я познакомился с прекрасным человеком, поляком Станиславом Валентиновичем Туровским (в фамилии я, к сожалению, не уверен). Он до революции жил в России, окончил в Орле гимназию и уехал в Польшу. Перед войной жил с женой и дочерьми в Домброве-Гурниче на улице Крулевы Ядвиги. Умный, смелый, интеллигентный, величайшего благородства человек. Сколько я ни пытался после войны узнать что-нибудь о нем, все было напрасно.

В Ванслебене работало много французов. С Рене Лягрю у нас сложились приятельские отношения, мы даже обменялись адресами.

 

- 74 -

Как-то в разговоре о предвоенной политике Франции Рене между прочим заметил, что французский министр иностранных дел Бидо - его крестный отец.

В 1955 году, после моего освобождения из советского лагеря, я узнал от моей тетки О. Б. Толмачевой, что после войны в наш с ней адрес на мое имя приходили два письма, из Франции и из Голландии -в Бухенвальде у меня был и знакомый голландец, Хайнс Мартене (Гольдсмит). Оба письма были отобраны сотрудниками МГБ. Я обратился в это учреждение, но безрезультатно. А адреса Лягрю у меня уже не было - при аресте советскими органами все мои бумаги были отняты и сожжены. Мне хотелось найти прежнего друга, но мало ли Лягрю в Париже! Но вот Бидо должны были бы знать почти все во Франции. И я попросил одного приехавшего в Москву француза обратиться к нему за адресом крестника. И это удалось! Мы начали переписку, и через несколько лет Рене с семьей был у нас в гостях. А Хайнса Гольдсмита я так и не нашел, сколько ни пытался.

Наша со Святославом Столяренко дружба с другими заключенными очень осложнялась характером Андреева. Ему была свойственна мелочная и злобная ревность к нашим знакомствам, особенно с нерусскими, поскольку языков он не знал и не хотел учиться. К большому сожалению, это в конце концов привело к разрыву с нами итальянцев, людей горячих.

Наши французы получали книги, а иногда и французские газеты — возможно, из Швейцарии или из оккупированной немцами части Франции, и они давали их мне. Однажды мне случилось сильно удивиться. Просмотрев газету, я передал ее почти незнакомому французу, а тот с виноватой улыбкой отказался. Я спросил:

- Вы ее уже читали?

- Нет! Но я неграмотен!

- Кто же вы по специальности?

- Cultivateur (земледелец, возможно сельскохозяйственный рабочий).

Я бы не поверил, но Рене подтвердил, что это возможно.

В Ванслебене возникла еще одна прочная дружба. Недалеко от моего станка работал молодой татарин, очень доброжелательный, неторопливый и спокойный человек, по имени Семен Садретдинов. Мы иногда перекидывались парой слов. Он говорил, что он военнопленный, солдат, родителей не помнит, вырос в детских домах где-то в средней России. Называл места, где жил. В какой-то особенно трудный лагерный день - не помню уж, что именно тогда произошло -он подошел к моему станку, когда не было наладчиков.

 

- 75 -

- Я хочу вам кое-что сказать. Я вам говорил неправду. Я не татарин. Я - еврей, из Москвы. А то, что я рассказывал — это жизнь одного солдата из моего взвода, который погиб.

- Что вы! Зачем же вы это мне сказали! Это никому нельзя говорить — мало ли в какие обстоятельства попадет человек!

- Я вам доверяю.

Наши добрые отношения продолжались, пока мы вместе были в Ванслебене. Я дал ему мой адрес.

После войны и моего ГУЛАГа он меня разыскал, и наши семьи оставались в дружбе до смерти его и его жены. Это был Самуил Срулевич Меджибовский, или - для простоты — Семен Семенович. В 1994 году Семен получил из Международной службы розыска Красного Креста в Арользене выписку из бухенвальдского архива, что там находился Семен Садретдинов. Для юридического подтверждения тождества были необходимы показания свидетеля в суде. Я их дал.

При моей отправке на этап из Бухенвальда Григорович-Барский там еще оставался. Он дал мне адрес своей невесты, тоже танцовщицы пражского Народного театра, Надежды Залесской. В Ванслебене заключенным разрешалось посылать через Красный Крест открытые письма на стандартных бланках на территории, занятые немцами. Я очень хотел узнать, что с Дмитрием, и послал письмо Залесской с вопросом об этом. Она наивно ответила, что это мне должно быть лучше известно, чем ей — она ничего о нем не знает. Вскоре я получил от нее посылку: сахар, печенье, галеты, рыбий жир, курагу. Нам троим это было ценно. Я поблагодарил ее, она прислала еще одну посылку, но о Григоровиче ей так ничего и не стало известно. В 1960 году я написал в пражский Народный театр письмо с просьбой помочь мне разыскать их прежних артистов и вскоре получил письма от них обоих.

Брак их не состоялся. В 1963 году Светлана и я встретились с ними в Праге по отдельности.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru