На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
12. ДЕЛА СИОНИСТСКИЕ ::: Бутман Г.И. - Ленинград-Иерусалим с долгой пересадкой ::: Бутман Гилель Израилевич ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Бутман Гилель Израилевич

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Бутман Г. И. Ленинград - Иерусалим с долгой пересадкой / вступ. ст. А. Белова ; ред. Р. А. Зернова. - [Израиль], 1981. - 232 с. : 15 л. ил. - (Библиотека Алия ; 84).

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 106 -

12

 

ДЕЛА СИОНИСТСКИЕ

 

Соломон и Владик, ездившие провожать Сашу в Москву, возвратившись, рассказали на комитете, что почти все сионисты России собрались в Москву провожать Сашу Бланка. И еще они сообщили, что в Москве был создан ВКК. Отныне сионистские группы в Москве, Ленинграде, Риге, Киеве и Тбилиси будут координировать свою работу. В Москве не была создана единая сионистская партия России. Даже по вопросу об организационной структуре сионистского движения на местах сразу же возникли разногласия, напоминающие разногласия Ленина и Мартова на II съезде РСДРП. Ленинград и Киев настаивали на организационной структуре движения с соответствующими требованиями к дисциплине. Остальные считали, что это ни к чему. В этом вопросе никто никого не переубедил. Зато по многим другим вопросам сразу же пришли к общему знаменателю. Позже решили выпускать «Итон». (Кстати, в Москве группа Бориса Шлаена тоже стала выпускать периодический журнал «Исход», в котором публиковались открытые письма по вопросам алии.)

ВКК не был постоянно действующим органом с резиденцией в определенном месте. На каждом заседании ВКК одному из пяти городов поручалось организовать следующую встречу. Представители, съезжающиеся на эту встречу, и образовали очередной состав ВКК. После встречи в Москве в августе 1969 года следующую встречу провел Рома (Рига) в ноябре 1969 года, затем Костя (Киев) - в феврале 1970 года и,

 

- 107 -

наконец, Леня (Ленинград) - в июне 1970 года. На последней встрече 13-14 июня в Ленинграде полноправными членами ВКК стали сионистские группы Минска, Вильнюса и Кишинева. Это было за день до 15 июня...

Создание ВКК было этапом, качественным скачком в движении. Сионистский трактор перепахивал неподвижные еврейские пласты России по параллелям и меридианам. И они приходили в движение.

Координация деятельности сионистских групп зарядила местные группы новой энергией. Само сознание того, что где-то в далеком Тбилиси или Кишиневе кто-то рискует во имя тех же идеалов, идет тем же путем, согревало и подбадривало.

Но помимо всего этого, координация давала и чисто практические результаты. Мы перестали вариться в собственном соку. Каждый член ВКК стал экспортировать и импортировать идеи.

В конце 1969 года из Риги пришел проект «Пушкин». Это несколько юмористическое кодовое название было дано идее сбора информации и издания книги о фактах государственного антисемитизма в СССР.

Как ни странно, этот проект постепенно заглох. И вовсе не потому, что таких фактов не было. Только теоретически в СССР можно было встретить еврея, который не сталкивался бы с антисемитизмом. Если и попадались редкие экземпляры, которые говорили, что они не замечали антисемитизма, то это вовсе не значило, что они не сталкивались с ним. Ибо между двумя понятиями: «сталкиваться» «.»замечать» такая же разница, как между понятиями: «слушать» и «слышать». Когда кто-то говорит, что он не «чувствовал» в СССР антисемитизма, я сразу вспоминаю двух молодых еврейских солдат американского экспедиционного корпуса в Европе во время Второй мировой войны: Аккермана и Фаина. Я вспоминаю маленького, слабого телом и сильного духом Ноя Аккермана, который ходил с выбитыми зубами, подбитым глазом, распухшими от чужих кулаков губами именно потому, что он

 

- 108 -

«сталкивался» с антисемитизмом и «замечал» его, давая ответ на любой вызов чувству национального достоинства еврея, независимо от того, касался ли вызов его лично или кого-то другого. И я вспоминаю здоровяка и силача Фаина, который служил в той же роте, что и Ной, и который сталкивался с антисемитизмом точно так же, как и Ной, но «не замечал» его. У него были мощные трицепсы, воловья кожа, под которой всегда равномерно работал насос для перекачки крови, и уши, которые слушали все, а слышали только то, что он хотел. Этой «болезнью Фаина», которую описал Ирвинг Шоу в «Молодых львах», болеют евреи на всех континентах.

Проект «Пушкин» заглох по этическим причинам. Мы не считали себя вправе обнародовать без согласия тех, кого это касалось, факты дискриминации по отношению к ним, ибо это, почти наверняка, могло бы повредить их дальнейшей «спокойной жизни». Не говоря уж о том, что многие из них отказались бы впоследствии подтвердить эти факты.

 

*  *  *

 

У дверей ЗАГСа сидела молодая еврейка с новорожденным на руках. Ее лицо выражало отчаяние. Проходившая мимо знакомая окликнула ее:

— В чем дело? Чем ты так озабочена?

— Да, вот, родился у меня сыночек и я не знаю, что делать, записать ему на два года больше или на два года меньше?..

— Запиши столько, сколько ему на самом деле.

—  Ой, об этом я так и не подумала, - обрадовалась еврейка и побежала к двери.

Этот анекдот я всегда вспоминаю в связи с переписью населения СССР в 1969 году. Предстояла перепись, а мы не знали, за что агитировать... Как ответить на вопрос анкеты — «Ваш родной язык?» Ответить, что еврейский... Но если слишком многие на-

 

- 109 -

пишут, что их родной язык еврейский, то это можно будет расценить как результат наличия какой-то культурной национальной жизни в СССР.

Ответить, что русский... Но если слишком многие напишут, что их родной язык русский, то это можно расценить как результат ненасильственной ассимиляции.

Что же лучше? На два года больше или на два года меньше...

И тут доставили из Риги агитационную брошюру: «Ваш родной язык», предлагавшую всем национально настроенным евреям, независимо от того, соответствует ли это действительности, указывать родным языком еврейский.

Я не думаю, что агитация в этом вопросе могла как-то серьезно повлиять на результаты переписи. Около 20 процентов опрошенных евреев назвали своим родным языком еврейский. Если исходить из того, что сторонники обеих точек зрения в какой-то степени взаимно нейтрализовали друг друга, то эта цифра, по-видимому, близка к истине: каждый пятый еврей еще не забыл язык, который знал в детстве.

Но не в этом дело. Когда тронутся эшелоны, среди пассажиров будут те самые, которые на вопрос анкеты 1969 года «Ваш родной язык?» честно ответили: русский. Оказалось, что можно говорить на «родном русском языке» и оставаться евреем.

 

* * *

 

Одним из результатов координации сионистской работы была идея создания всесоюзного летнего лагеря для еврейской молодежи. Осуществляла эту идею автономная группа нашей организации в Кишиневе при нашем техническом содействии. Ответственным за организацию лагеря от нашего комитета был Толя Гольдфельд. Арон Волошин, Саша Галытерйну Харик Кижнер, Шимон Левит и Лазарь Трахтенберг вступили в организацию, когда они заканчивали Политехнический институт в Ленинграде вместе с Толей. Возвратившись

 

- 110 -

в Кишинев, они создали там автономную ячейку Ленинградской организации и поддерживали через Толю с нами крепкую связь. Перед отъездом ребят в Кишинев Владик Могилевер организовал для них курсы интенсивного иврита, чтобы они смогли преподавать затем язык в кишиневских ульпанах. Десять дней по десять часов в день член Союза писателей СССР и будущий член Союза писателей Израиля Авраам Моисеевич Элинсон (псевдоним А. Белов) вместе с Владиком преподавали ребятам иврит. Программа курса была предельно насыщена: главы из книги Бытия о Иосифе и его братьях, отрывки из «Евгения Онегина» в переводе Авраама Шпионского и его же перевод стихотворения Симонова «Жди меня», басни Крылова в блестящем переводе Ханании Райхмана и его же стихотворные афоризмы и эпиграммы. И, конечно, масса упражнений. В перерывах наскоро ели, «запевая» популярными израильскими песнями. В конце курса Авраам Моисеевич подарил каждому курсанту книгу на иврите из своей личной библиотеки, причем выбрал такие, которые имелись и на русском языке, чтобы ребята в Кишиневе могли продолжать занятия самостоятельно.

Курс был закончен. Экзамен сдан. На заключительном вечере вслух мечтали о встрече Дома. Эти мечты сбудутся, но путь кишиневцев в Израиль тоже пройдет через Мордовские лагеря...

Подготовку к созданию лагеря начали еще зимой. К лету, поре студенческих каникул и рабочих отпусков, палаточный лагерь надо было подготовить к принятию нескольких сот человек в несколько смен. Первый год, возможно, несколько меньше. «Устные путевки» были выданы во все города, с которыми у нас и у кишиневцев была связь. Было подобрано место на берегу Днестра, отрегулированы вопросы быта, питания, палаток, учебников иврита и пособий по истории. В середине июня начиналась первая смена. Из Ленинграда в Кишинев уже вылетели первые преподаватели и студенты.

 

- 111 -

Член комитета Лева Ягман должен был преподавать в первую смену. Он взял отпуск и вылетел в Кишинев вместе с женой и двумя малышами. Но лагерь только начинал раскачиваться. К занятиям еще не приступили и Лева с Мусей решили пожить несколько дней в Одессе. Они сняли комнату, расположились в ней, уложили детей спать. Лева взял тазик и вышел во двор помыть перед сном ноги.

Но он успел вымыть только одну ногу. Его арестовали прежде, чем он поставил в таз другую.

У проблемы распространения литературы две стороны. Что распространять и как распространять... РИС занимался только первой. Вопрос — как распространять — встал с первых шагов организации.

Как противопоставить лавине клеветы на Израиль, на сионизм и еврейскую историю достаточно эффективную контрпропаганду? Сколько человек смогут прочитать двадцать один экземпляр «Эксодуса» за год? В среднем человек двести. А в Ленинграде евреев около двухсот тысяч. Среди них несколько десятков тысяч молодых, которых еще не засосала пучина мещанского быта, которые еще в состоянии воспринимать идеи и бороться за них. Когда дойдут до них стихи Бялика и МД., «Фельетоны» Жаботинского, «Эксодус»? Дойдет ли до них «Сказание о погроме», чтобы вскипятить кровь в жилах? При обычном кругообороте это было делом очень долгим.

Поэтому с первых месяцев существования организации мы пестовали идею распространения листовок во время массового скопления народа. Дважды в год Ленинград выходит на улицы и бесконечной рекой демонстраций течет через Дворцовую площадь. Демонстрантам давно уже безразличны лозунги и призывы, которые обрушиваются на них с трибун через громкоговорители. У нас на заводе давали день отгула тем, кто соглашался пронести Красное знамя несколько сот метров во время демонстраций. Это предлагали вну-

 

- 112 -

кам тех самых дедов, которые без всяких отгулов делали революцию 1917 года.

Но Ленинград - не Рио-де-Жанейро и не Кельн. Шумных карнавалов в нем не бывает. А разрядка людям нужна. Приятно отключиться от ежедневной нудной суеты, надеть новый пиджак и белую рубашку и итти по празднично украшенному городу под звуки музыки, покупать красивые воздушные шары дочери, которую почти не видишь по будням, а себе пиво и воблу (если повезет). А что там кричит с трибуны в микрофон тот пузатый дядя в очках - это его личное дело. Сам кричит очередной лозунг, сам же покрывает его бодрым «ура» — площадь единодушно молчит. Никого это давно уже не колышет. Только на какой-нибудь местнический призыв, типа «Да здравствует славный коллектив Техникума общественного питания!» может откликнуться несколько энтузиастов из проходящей мимо колонны техникума.

Даже сотня листовок, упавшая на Дворцовую площадь во время демонстраций 1 мая или 7 ноября, могла бы надолго взбудоражить весь город, по крайней мере, наших прямых адресатов - евреев Ленинграда. Еврейская молодежь увидит, что в городе существует подпольная организация сионистской молодежи, и это зажжет тех, кто еще может гореть.

Но как это сделать? Просто вынуть из-за пазухи пачку листовок и бросить? Это можно. Но это не просто самоубийство, это убийство организации. Кажется, десятки тысяч людей на площади, велик ли шанс, что агент КГБ окажется рядом с тобой... Велик. Преподаватель Университета из Ивано-Франковска Коля Бондарь приехал в Киев и присоединился к демонстрации на Крещатике. В руках он нес такой же по размерам и форме транспарант, какой несли рядом с ним десятки других людей. Его транспарант тоже начинался со слов «Да здравствует», только дальше стояло «самостийная Украина». Коля успел пройти несколько десятков метров. Потом я встречу его в лагере на Урале.

 

- 113 -

Ясно было, что листовки должны были упасть сверху, «как снег на голову». Возможное средство доставки — ракета. Соломон сконструировал простую ракету, которая работала на порохе, оставшемся у меня с охотничьих времен. При испытании ракета с трудом подняла в воздух саму себя. Ракету отбросили.

Решили использовать воздушные шары, наполненные специальным газом легче воздуха. Их как раз продают во время праздников. Во время ближайшего праздника купили пять шаров, принесли домой, связали вместе. Связка бойко поднялась под потолок. Привязали к ней пять листиков бумаги, имитирующих листовки. Шары с трудом поднялись под потолок и через полчаса уже отделились от потолка и стали опускаться. Газ очень быстро выходил через поры шаров. Как говорит советская торговая реклама: «Советское — значит отличное». И как добавляют антисоветчики: «от нормального». Шары отбросили тоже. Но почему именно на Дворцовой площади, где по теории вероятности лишь каждый двадцатый демонстрант — еврей? Не проще ли бросить листовки из слухового окна синагоги в праздник Симхат Тора? Во дворе синагоги, по той же самой теории, каждый первый — еврей или, по крайней мере, еврейка. Думали и об этом. И тоже отбросили: не хотели ставить под удар синагогу и верующих.

Ульпаны — неофициальные группы по изучению еврейской истории и языка — стали оптимальной формой, позволяющей решать сразу несколько проблем: концентрировать молодежь в группах, находящихся под влиянием организации, пробуждать в ней национальное самосознание, давать ей основы знаний еврейской истории и языка. Ульпаны стали магистралью, по которой боль Бялика и ярость Жаботинского переливались в сердца. Ульпаны стали базой кадров для организации, давая возможность присматриваться к людям в процессе занятий. Многие члены организации | начинали свой путь в ульпанах.

 

- 114 -

Маленькие еврейские республики, в которых за время обучения люди приходили от эмоционального сочувствия Израилю к идее о необходимости собственного выезда в страну — вот чем были ульпаны. Если бы в КГБ не базировали свою работу на тотальном: «Держать и не пущать», если бы они не напугали сами себя до смерти придуманным ими же страшным призраком, который они тоже назвали сионизмом, то могли бы многое увидеть. Могли бы, например, увидеть, что настоящие, а не высосанные из пальца сионисты объективно отвлекают наиболее динамичную часть еврейской молодежи от тенденции вмешиваться во внутренние дела России, от попыток изменить существующий строй, идя в авангарде коренного пассива Сколько потенциальных Гинзбургов и Даниэлей, пройдя через ульпаны, решили: хватит! Хватит делать счастливыми других. Кто, если не мы, еврейская молодежь, будет строить собственный Дом на собственной Земле на основе собственных Традиций? Кто защитит его от многочисленных врагов? Кто обеспечит будущее детей наших, внуков, правнуков?

С другой стороны, сионисты СССР были объективно мощным и активным союзником либерально-диссидентского движения. Еще в феврале 1917 года сионисты России горячо приветствовали Революцию, которая принесла свободу, равенство возможностей, идеологический плюрализм, установила парламентское правление, основанное на разделении властей, дала демократию, которой никогда не знала Россия. Но демократии было столько, что непривычная к ней страна не смогла ее переварить. В октябре произошел Великий заворот кишок. Только теперь Россия поняла, что такое самодержавие без всяких ограничений. Тоталитариссимус Сталин сперва восстановил империю, а потом округлил ее. Если в период борьбы большевиков за власть главным вопросом был «Кто кого?», то теперь главным вопросом стал «Кого куда»?

 

- 115 -

Эти события происходили в чужой и чуждой стране, в которую нас занесли исторические вихри. Мы уже здорово обожглись в 1917 году и хотели, чтобы сами хозяева решали, что для них хорошо и что плохо. Однако мы никогда не были безразличными к тому, что происходит на земном шарике, тем более там, где нам пришлось родиться. Нет, это был не пустой вымысел Шолом Алейхема, писавшего о жителях еврейского местечка, не спавших между двумя погромами... из-за сострадания к борющимся бурам Трансвааля.

Мы боролись с существующим в СССР режимом на узком фронте: прекратите искусственную ассимиляцию и дайте нам уйти. Но среди нас не было ни одного, кого бы не пронзила боль изнасилованной Чехословакии. Мы не ставили своей целью изменение существующего в СССР строя, но объективно мы раскачивали лодку, и болели за то, чтобы когда-нибудь она перевернулась.

Первый ульпан в Ленинграде возник ранней осенью 1967 года по инициативе Давида Черноглаза и Владика Могилевера. Они его организовали и преподавали в нем соответственно историю и иврит. По знакомству удалось снять у Дачного треста большой дом на самом берегу Финского залива в пригороде Ленинграда — Репино. Летом этот дом сдавался под дачу какому-то партбоссу, остальное время в нем работал ульпан.

В классных комнатах репинского ульпана могли бы разместиться не только два десятка его слушателей, но и небольшая сельская школа. Ульпанистки готовили горячие обеды, и в кухне рядом со сверкающей чистотой посудой стояли банки с мукой, крупой, сахаром. У этого просторного помещения был только один недостаток — продолжение его достоинств — в морозные дни в ульпане было чертовски холодно. Всю ночь с субботы на воскресенье дежурные топили классные комнаты, но даже возле самой печки из их ртов шел пар.

 

- 116 -

В Репино занимались первые члены организации и их знакомые, как правило, студенты или недавние выпускники. Уровень преподавания в ульпане был достаточно высокий, при окончании курса сдавались экзамены.

Второй ульпан организовали мы с Соломоном месяца через полтора после первого. Соломон занимался в нем хозяйственными делами, я преподавал иврит. Наш ульпан был расположен на несколько остановок электрички ближе к городу, чем Репинский. Мы арендовали флигель у частного владельца в Лисьем Носу. Комната в 15-20 квадратных метров и небольшая прихожая — вот все, что мы имели. Когда собирались все, сидели вплотную. Но это согревало во всех смыслах этого слова. Наши дежурные приезжали за две электрички до остальных студентов и успевали натопить наш скромный «альма-матер», как добротную деревенскую избу. Нам было тесно, но тепло. Обедов мы не варили — каждый привозил с собой завтрак. Везли с запасом, чтобы хватило на тех, кто приедет налегке. Во время долгой перемены ребята играли в футбол на зимней заснеженной улице, а девушки готовили «стол». Приходили голодные футболисты и продолжали борьбу уже за столом. Шуточки, прибауточки, подначечки — я не помню более веселого времени, чем те: воскресенья в Лисьем Носу.

Знания не были для нас главным, и академический уровень ульпана был намного ниже, чем в Репино. Кончая наш ульпан, парни знали иврит далеко не блестяще, но в организацию вступали почти все.

Однажды занятия в нашем ульпане пошли наперекосяк: мы заполучили настоящую израильтянку, правда, бывшую.

Когда немцы напали на Польшу и началась Вторая мировая война, два еврейских парнишки бежали в СССР. Затем немцы начали войну с СССР, и оба ушли в

 

- 117 -

партизаны, одновременно были ранены и вывезены в тыл. Вместе лежали в госпитале и затем женились на местных русских девушках. После окончания войны вернулись с ними в Польшу, а потом выехали в Израиль.

Лишь в начале шестидесятых годов пути друзей разошлись. Один из них врос своей судьбой в судьбу страны и даже его сын — его и той курносой девушки с Урала — стал пилотом израильских ВВС. А у другого все оказалось сложнее. Открылся туберкулез, и врачи посоветовали поискать место попрохладнее, чем Ноф-Ям. На семейном совете решили ехать в Пермь: сухой морозный воздух, сосновые боры. У жены в Перми братья, сестры - помогут устроиться. А наладится здоровье — тогда можно и вернуться.

Уехали в СССР. Вначале все было хорошо: дали отдельную квартиру в новом доме в Перми, окружили профсоюзной заботой. Но вскоре образцово-показательная часть представления кончилась — начались будни. Глава семьи — хороший дамский портной — едва зарабатывал на жизнь в артели, и призрак ОБХСС* все время витал над его рабочим местом - делать «левые» заказы запрещалось. Призрак витал, а реально над его рабочим местом постоянно висел портрет Героя Советского Союза Гамаль Абдель Насера. Жена, которая так рвалась к своим братьям и сестрам в Пермь, не смогла даже вручить им израильские подарки: носить «жидовские» рубашки они отказались. Старшую дочь Фейгу «забрили» в комсомол и теперь ей приходилось сидеть на нудных собраниях и слушать ложь об Израиле с плотно закрытым ртом. И даже маленький Соломончик с трудом отвыкал от иврита, грустил по родному Ноф-Яму и голубому морю. Решили ехать назад, но не тут-то было.

В таком положении «семью застал Владик Могилевер, ездивший в Пермь на несколько дней в командировку. Он пригласил Фейгу погостить в Ленинграде.

 


* ОБХСС - Отдел борьбы с хищением социалистической собственности в советской милиции.

- 118 -

Фейга приехала и произвела фурор, а кое-кого вогнала в бессонницу. Ей было немногим больше двадцати. Стройная, курносая, с ярко-белыми длинными волосами, ярко-черными бровями, ярко-красными губами, да еще в ярко-зеленой юбке, ярко-красной кепке и таких же сапожках, ярко-белых длинных перчатках. Все было новенькое с иголочки — Фейга искусно использовала преимущества единственной дочери модного дамского портного.

Фейга, которую мы все на ивритский манер звали Ципорой, первую треть жизни прожила в Польше, вторую — в Израиле, третью — на Урале. И каждая страна наложила на нее свой отпечаток. Она говорила на слегка ломаном русском языке и это придавало ей дополнительную пикантность.

Как-то мы с ней гуляли по Кировскому проспекту — она корректировала мой иврит. Проголодались и зашли в столовую Ленфильма. Столовая была полна. Только за одним столиком никто не сидел, однако стулья были наклонены к столу — занято. Продолжая разговаривать на иврите, мы подошли к кассе. Я выбил чеки  и приготовился ждать, пока освободятся места. Но ждать нам не пришлось. К столику с наклоненными стульями уже бежали. На английском языке нам очень вежливо предложили сесть. Приняли заказ. За соседним столиком разговаривали четверо с Ленфильма. Когда Фейга села и стала щебетать на иврите, разговор за соседним столиком сразу как-то смялся.  Даже не оглядываясь, я знал, что все четверо смотрят на нее. А она продолжала улыбаться мне, хотя эта улыбка была и не для меня. Ей нравилось дразнить мужчин. Иногда она забрасывала ногу на ногу в своей юбочке, которая даже в положении «стоя» была намного выше колена, брала в рот сигарету и с удовольствием наблюдала, как начинают ерзать представители бессильного сильного пола. Нравиться — было ее хобби и в  этом  она достигла профессионального уровня.

 

- 119 -

Фейга много рассказывала об Израиле, ставила наш иврит, от нее я впервые услышал израильские песни: «Любимая без пижамы», «Хочу тебе нравиться» на популярный мотив утесовской «Любовь нечаянно нагрянет». Однажды я привез ее в наш ульпан, чтобы ребята услышали, как звучит настоящий иврит, узнали из первых рук о жизни в Израиле. На обратном пути в Ленинград мы шли по перрону; Фейга, как всегда, была весела, смеялась и щелкала семечки. Когда ее кулачок был полон шелухи, Фейга развернулась и движением сеятеля швырнула всю шелуху на сравнительно чистый перрон, метрах в двух от ближайшей урны. Я удивился вслух.

— А что, это тебя волнует? Это что, твоя страна, что ли? Уберут! — кокетливо улыбнулась Фейга.

Меня это не убедило. Даже в центре Дамаска я бы бросил шелуху в урну.

Фейга уехала. В сущности, она была самым заурядным человеком, но она жила в Израиле, она говорила на иврите, и все наше отношение к Израилю мы выплеснули на нее.

Когда пойдут эшелоны, семья Фейги Вульф покинет СССР навсегда. Отныне ее отец будет искать умеренный климат в другом месте.

Ульпаны, плодились и размножались». Жизнь в них кипела не только по воскресеньям. Мы вместе справляли праздники и День Независимости был нашим любимым праздником. В ульпане на квартире у Бориса и Раи Фурман в Автово читали стихи. И не только Бялика или МД. Борис, простой рабочий-монтажник, писал отличные стихи, полные национального чувства. Даже маленькая Сонечка Фурман уже сочиняла:

Мне бы в птицу превратиться,

Крылышки расправить, 

Полететь и покружиться

Над местом, где пришлось родиться...

 

- 120 -

«Над местом, где пришлось родиться» — как точно могла девятилетняя кроха передать суть сионизма.

Бориса тоже арестуют. Но не за то, что в его квартире работал ульпан. И не за его стихи, которые гуляли по рукам. Найдут другой предлог. А Сонечка «расправит крылышки». Через девять лет я встречу ее уже загорелым сержантом израильской армии с пилоткой под погоном.

Рижане передали нам видовой фильм об Израиле. Это были цветные диапозитивы, отснятые с присланных из Израиля открыток. Они устроили пробный показ, потом Давид Черноглаз составил комментарий и фильм начали крутить. Конечно, сперва он вышел на широкий экран в ульпанах. Потом пошел гулять по частным квартирам — в группах уже появились ответственные «киномеханики». Фильм рождал новых ульпанистов. Новые ульпанисты учились крутить фильм.

Из   Москвы   привезли   несколько   сот  учебников «Элеф милим», отпечатанных на копировально-множительной машине типа Эра в одном из городов Сибири. Иметь такую машинку казалось сладкой грезой, она бы решила все проблемы размножения литературы и, в первую очередь, учебников. Но греза превратилась в явь и весьма неожиданно.  

В одном из учреждений Кишинева стояло несколько таких машин. Ответственный за эти машины ушел в отпуск и ключи от помещения, где они стояли, передали Давиду Рабиновичу, приятелю членов организации Арона Волошина и Саши Гальперина. Ребята решили воспользоваться моментом. Они сняли копировальный блок с одной из машин и поставили нас в известность. На заседании комитета было решено доставить блок в Ленинград, докомплектовать его и произвести монтаж. Проект получил условное наименование «Катер». Ответственным за него был Соломон Дрейзнер.

Блок был доставлен в Ленинград вместе с техническим описанием. Соломон сделал необходимые черте-

 

- 121 -

жи. Изготовили недостающие детали, и на квартире Гилеля Шура начался монтаж. Четыре группы организации выделили своих членов для участия в монтаже: Натана Исааковича Цирюльникова, Гилеля Шура и Бориса Старобинца. Им помогал Борис Лойтерштейн.

Однако пока в Ленинграде шел монтаж, в Кишиневе шло расследование. Вся множительно-копировальная техника находится в СССР на специальном учете. Как только пропажа обнаружилась, в учреждении началась паника. Поскольку сам Давид Рабинович был ответственным за хранение, трудно было предположить, что он мог снять пропавшие узлы. С него вычли стоимость исчезнувшего блока. Не исключено, что проверили его связи и начали следить.

Комитет в Ленинграде снова собрался, выделил для Рабиновича 200 рублей, и я передал их через приехавшего в Ленинград Сашу Гальперина.

Тем временем работа на квартире Гилеля Шура была, в основном, закончена. «Катер» уже смог сходить со стапелей...

Специальная техническая экспертиза, назначенная Ленинградским КГБ, даст высокую оценку работе Соломона и его товарищей. Прокуратура в Ленинграде и Кишиневе присоединится к этой оценке. В хищении узлов Эры обвинят не только кишиневцев. Гилель Шур и все члены ленинградского комитета, участвовавшие в обсуждении проекта «Катер», к пышному букету своих статей прибавят еще ст. 189 Уголовного Кодекса РСФСР — заранее не обещанное укрывательство похищенного.

В 1969 году из Риги в Израиль уехал член Союза художников СССР Иосиф Кузьковский. Мы с Евой только один раз побывали у него на квартире - праздновали День Независимости Израиля в 1968 году — но Нам сразу стало ясно, что эта квартира в Риге то же, что квартира Саши Бланка в Ленинграде. С той раз-

 

- 122 -

ницей, что сам Кузьковский молчал — говорили его картины. Я не помню ни одной картины, которая не кричала бы о нашем страшном прошлом, не обвиняла бы галут, не была бы обращена лицом к Ближнему Востоку.

Художники — не баснописцы, но и они в СССР научились говорить эзоповым языком. Кузьковский овладел этим языком в совершенстве. Вот .Давид и Голиаф». Маленький Давид взобрался верхом на поверженного великана. У Голиафа доспехи и шлем русских былинных богатырей. Картина написана после Шестидневной войны. Вот «Мачеха». Высохшая старуха с острым носом и злыми глазами в русском деревенском платочке гладит еврейского мальчика. Ее костлявые руки с длинными когтями пытаются привлечь пасынка к себе. Мальчик хочет вырваться из цепких объятий старухи, но не может. Мачеха держит крепко. Вот «Хора». Искрометный танец парней и девушек, обнявших друг друга за плечи. На лицах чувство достоинства, уверенности в себе, независимости. Не сразу замечаешь, что весь кружок молодых израильтян покоится на чьих-то руках. И только вглядевшись, видишь: да это руки самого Кузьковского… А вот и его лицо, доброе, счастливое лицо отца, держащего на руках играющих детей. Тысячи детей своих в маленькой, такой далекой и такой близкой стране.

А вот картина «33,3». Только евреи, жившие за железной занавеской, могут понять, почему так называется картина, на которой изображен человек, в нетерпении прильнувший к приемнику. В тысячах приемников настройка не менялась годами. Приемники только включались и выключались. Волна все время оставалась одна и та же — 33,3 метра. И когда сквозь треск радиопомех доносилась мелодия «Хатиквы», жизнь во многих квартирах замирала, и никаких других голосов уже не звучало. Только «Голос Израиля». На берегах Белого и Черного морей люди склонялись к приемникам, а их души были на берегах моря Красного. Как воссоединить людей с их душами?

 

- 123 -

К 1970 году мне стало ясно, что организация продвигается вперед только в одном из двух пунктов своей программы: в борьбе против искусственной ассимиляции, за пробуждение национального самосознания еврейской молодежи. Разрослось ульпанистское движение. Если в 1967 году мы начинали с двух ульпанов, то в 1969-1970 учебном году только группа, которую я представлял в комитете, организовала пять ульпанов. А сколько их было по всей стране...

Но для того, чтобы уехать в Израиль, мало было национального самосознания, мало было желания. Нужен был еще и элементарный билет, хотя бы до Вены. И здесь мы, несмотря на все наши старания, топтались на месте.

Писались открытые письма, публиковались в заграничной печати. Ноль внимания. Отсылались в Президиум Верховного Совета паспорта с заявлением об отказе от советского гражданства. Милиция штрафовала за проживание без документов и возвращала паспорта. Подавали официальные документы в ОВИР, пройдя через строй шпицрутенов при получении характеристики, в которой должно было указываться, что она представляется именно для выезда в Израиль, чтобы хитрые евреи не избежали гнева «общественности» по месту работы. И через полгода получали по телефону ответ из двух слов: «Вам отказано». И трубка замолкала. А если какой-нибудь бедолага, который за эти полгода успевал потерять работу, семью, друзей, не успокаивался и шел в ОВИР, то ему подсчитывали количество русского сала, которое он съел с детства по день подачи заявления в ОВИР.

—  Да, но где же логика, ведь оставшись здесь, не только я буду продолжать есть ваше сало, дети мои, внуки будут его есть, если к тому времени оно еще будут в магазинах.

—  Сгниете здесь, а Израиля не увидите, как своих ушей, — подытоживали беседу в ОВИРе, — и не забудь закрыть дверь с той стороны.

 

- 124 -

Как-то, кажется, в 1968 году, организация занялась выяснением — кто подавал и кто получил разрешен» на выезд в Израиль из Ленинграда за год. Из четырнадцати семей, подававших документы, в семи получи!? ли разрешение по принципу: «На тебе, Боже, что не тоже». В Израиль выпускали только для получений пенсий по старости или инвалидности. 

Все члены организации, подававшие документы на! выезд, получили отказ.

За каждым подававшим наблюдали десятки внимательных глаз потенциальных олим. Редко кто решало разрушить налаженный быт и стать белой вороной рад! несомненного отказа. Израиль находился на друга планете. Получить билет до Вены и до Венеры был! одинаково легко. Медведь плевал на всех и спокойно сосал лапу.

Как заставить медведя отрыгнуть евреев из своего чрева? Какой должна быть десятая казнь для фараона который уже выдержал девять и не собирался капитулировать? Как расшевелить наших братьев по ту. сторону занавеса, считающих нас «молчащими евреями», хотя мы и вопим во все горло? Как докричаться до общественности Запада, у которой уже, возникло привыкание к положению евреев в СССР, как к чему-то само собою разумеющемуся? Как поразить западного обывателя, хладнокровно переворачивающего газетные страницы с сообщениями о голодовках и даже самосожжениях в знак протеста?

К началу 1970 года в коридорах Власти уже четко стучали шаги Никсона и Брежнева, идущих навстречу друг другу. Брежневу были нужны товары и технология Запада, Никсону — мир и беспрепятственная конвергенция умов. Китайский фактор тоже действовал вовсю. Москва хотела, чтобы с Запада было видно только одно из двух обличий СССР: добродушная улыбка и протянутая «рука дружбы». Сильный удар по престижу СССР из-за нарушения прав человека был бы воспринят очень болезненно, особенно если учесть, что

 

- 125 -

некоторый нажим по этому поводу стали оказывать коммунистические партии Франции, Италии и Англии.

Если бы можно было в какой-то момент привлечь внимание всех сил в мире, заинтересованных в соблюдении нашего права на выезд из СССР... Если бы можно было сфокусировать давление всех благоприятствующих этому факторов во времени и в пространстве...

Моя встреча с бывшим советским военным летчиком Марком Дымшицем стала нулевой отметкой в длинной цепи событий, которые привели через полгода к разгрому организации, а через год - к тому, что тронулись первые эшелоны.

Все пять ульпанов, действовавших осенью 1969 года в рамках нашей группы, были недоукомплектованы, и я через знакомых разыскивал кандидатов. Мне рассказали о бывшем военном летчике, который самостоятельно пытался учить иврит, даже не имея учебника. Я попросил передать ему приглашение в ульпан. Он пришел ко мне сразу же. Моложавый брюнет лет сорока, в аккуратном сером костюме, гладкие волосы зачесаны назад, густые черные брови. Познакомились, поговорили. Марк был вежлив, в меру откровенен, в меру осторожен. Он во всем любил меру и недолюбливал слишком веселых и восторженных. Военная дисциплина соответствовала его характеру, и он, как мне кажется, принимал ее с удовольствием. Когда мы с ним договаривались о встрече, я знал, что он будет на месте вовремя или чуть раньше.

Первая встреча была короткой. По-видимому, каждый составлял себе мнение о другом. Выполняя свои диспетчерские функции, я направил Марка в ульпан на квартире члена нашей группы Миши Коренблита. Преподавал иврит в ульпане его однофамилец Лев Львович Коренблит.

Марк с женой и двумя дочерьми жил недалеко от меня на Ново-Измайловском проспекте. Он стал за-

 

- 126 -

ходить ко мне в связи с занятиями в ульпане. Очень быстро разговоры перешли от иврита к Израилю, и стало ясно, что мы единомышленники. Больше того, Марк тоже прошел через те же иллюзии, что и я, придерживался левых взглядов и даже имел красную книжечку члена КПСС. Во время блокады Ленинграда пятнадцатилетний Марк потерял родителей. С детским домом он был вывезен из Ленинграда, попал в специальное, затем в летное училище. В 1949 году закончил его и женился на русской девушке, с которой вместе был эвакуирован на барже из осажденного Ленинграда уже в начале войны.

Марк попал в последнюю волну, когда еврейских парней еще принимали в летные училища не только в порядке исключения. Но закончил он училище уже в пик яростного антисемитизма и, надо думать, испил чашу до дна. В 1960 году его поставили перед выбором: демобилизация или издевательское назначение. И он, прирожденный летчик, в 33 года майор, штурман полка, ушел из армии. Или, точнее, его «ушли». Вернулся с женой и двумя маленькими дочками в Ленинград, пробовал найти работу в гражданской авиации — бесполезно: «инвалидов пятой группы» в воздух отпускать боялись, особенно в Ленинграде, рядом с границей. Но воздух манил. Марк уехал в Бухару, работал на маленьких двенадцатиместных самолетах АН-2, затем вернулся в Ленинград, закончил заочно сельскохозяйственный институт. Осенью 1969 года он работал инженером в институте по проектированию птицеводческих комплексов.

Самая яркая черта характера Марка Дымшица — воля. Говорят: «Посеешь привычку — пожнешь характер; посеешь характер — пожнешь судьбу». Придя к выводу, что его место в Израиле, Марк с его характером должен был идти до конца. Так и было. Его первые планы: построить воздушный шар, затем — соорудить самолет — были результатом одиночества. Он понимал, что для него лучшим вариантом был бы захват готового самолета, но одному это было не под силу.

 

- 127 -

И в это время мои поиски ульпанистов привели к нашей встрече.

Однажды, в конце ноября — начале декабря, мы с Марком гуляли недалеко от моего дома. Наверное, к этому времени он уже решил, что может рискнуть.

Когда разговор снова завертелся вокруг проблемы выезда, Марк вдруг сказал:

— Не фантазировать надо, а просто улететь.

— Как? — удивился я.

—  Захватить самолет, — спокойно сказал Марк, и было ясно, что все давно им обдумано.

Действительно, план у него был: мы едем в Ереван, покупаем билеты на маленький АН-2 местных авиалиний, в воздухе заставляем пилота изменить курс и лететь в сторону Турции. Если пилот отказывается, самолет ведет сам Марк. Все просто, ясно и страшно. И совершенно неожиданно.

Когда я представил Еву и маленькую беззащитную Лилешку и все, что им грозит, первым моим импульсом было — немедленно отказаться. Но я не отказался. Шальная мысль пришла мне в голову, и чем больше я о ней думал, тем глубже она застревала. А что, если это и есть десятая казнь, которая заставит фараона капитулировать? Может быть, это мой звездный час, бывающий в жизни только раз. Пройду мимо — никогда не прощу себе.

Конечно, делать надо не совсем то, что предлагает Марк. Даже если нам повезет и мы перелетим, это будет решением только нашей личной проблемы. А эшелоны с потенциальными олим останутся стоять в тупике. Если уж рисковать, надо рисковать по крупному! Надо захватывать огромный лайнер, все пассажиры которого будут наши. Это невозможно сделать в Ереване, надо делать здесь на месте, в Ленинграде. В Финляндии сажать его нельзя — финны выдадут по консульскому соглашению. Нужно лететь в Швецию и устраивать там пресс-конференцию о положении ев-

 

- 128 -

реев в СССР. Вид десятков мужчин, женщин, детей, только что переживших смертельный риск ради выезда в Израиль, скажет иностранным журналистам гораздо больше, чем сможем сказать мы сами. Вот это будет бомба! Если и она не заставит заговорить весь мир, значит «больному уже ничего не поможет».

Уникальная ситуация! С одной стороны у меня за спиной стоит комитет и организация — около сорока преданных делу ребят, с другой стороны — опытный пилот, готовый на риск и, кажется, достаточно рассудительный. Но пилот ли? А, может быть, просто агент КГБ, понимающий в самолетах не больше меня?

Я задаю Марку несколько технических вопросов, говорю, что мне надо подумать. Для него это естественный ответ, так же как и ответ: «нет». Только ответ «да» удивил бы его и озадачил.

Первый, с кем я говорю о захвате самолета, — Соломон. Я уже загорелся. Операция может привести к тому, что мы, наконец, стронем с места пункт первый программы организации: свободный выезд. Мой энтузиазм передается Соломону. Мы договариваемся проверить Марка. 20 декабря я приглашаю Марка в гости и знакомлю его с Соломоном. Накануне был день рождения Евы, и нам есть что выпить и чем закусить. Соломон и Марк разговаривают весь вечер. Конечно, о плане захвата самолета ни слова. Оказывается, они служили в одном и том же Забайкальском военном округе, у них есть общие знакомые.

Распрощались с Марком поздно вечером. Соломон подытожил результаты: «Я не знаю, кто этот парень, но то, что он летчик, это точно. И то, что служил в Забайкалье, тоже».

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru