Кузнецов Эдуард Самуилович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Кузнецов Э. С. Мордовский марафон / ред. и послесл. Н. Рубинштейн ; худож. Б. Пэнсон. -  М. ; Иерусалим, 1979. - 256 с. : ил. - В прил.: Черновол В., Кузнецов Э.C. Статус политического заключённого: с. 242-250.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 187 -

КАНДАЛАМША

 

Полосатую колонну

Первоклашка конопатый

В драной курточке зеленой

Расстрелял из автомата.

 

Глазки яростью пылают —

Дед его при Николае,

Папочка при Сталине

К лагерям приставлены.

 «Вы уж, пожалуйста, присмотрите за ним...».

Толстая тетка в ядовито-зеленой кофте осуждающе поджала губы: «Не украдут, чай».

«Да нет, я чтобы он Потьму свою не проехал, — виновато зачастила мама. — Я и проводнице сказала... но все-таки».

С верхней полки свесилась лохматая голова с красными спросонья глазами и тут же исчезла.

«Давай, казак, двигай к свету, — дядька с усами, как у Чапаева, потянул Олега за рукав. — Глазей». От него густо, как от папы, пахло табаком и вином. «А вы бы, дамочка, составили нам компанию. Что там до Потьмы-то!.. И нам бы весельше». «Ой! — вспыхнула мама. — Я бы с дорогой душой, да ведь за день не обернуться, а мне завтра в Москву вылетать — на врачебную конференцию».

«Врет! И чего она все врет!» — Олег сердито вжался носом в окно. «Олежка, сумку вот я тебе за спину ставлю, там бутерброды

 

- 188 -

с сыром-маслом — поешь. На остановках не выходи, а там тебя дядя Витя или дядя Коля встретит — я им телеграммой вагон отбила. Да ты и сам смотри: дядя-то Витя — старший лейтенант, у него на погонах три звездочки треугольником таким, знаешь?»

«Да знаю я, мам, — буркнул он не оборачиваясь. — Ты иди а то поезд тронется».

«Иду, иду, родной. Да скажи им там в Сосновке, что через месяц я тебя заберу, сама приеду. Через месяц, слышишь? Тебе как раз в пионерлагерь очередь подойдет».

«Ты же им все в письме написала».

«Ну да, ну да... — она нагнулась и чмокнула его в затылок

 — Ты там побольше гуляй — тебе кислород-озон нужен».

«Ну же, тронулись!» — крикнул Олег про себя. Лязгнули буфера, и вагон чуть дрогнул.

«Ой! Ну я побежала, Олежек. Привет там всем и не болей. Слышишь?»

«Пока». Он прилип к окну, словно увидел что-то такое интересное, от чего нельзя отвести глаза и на миг.

«Вот она молодежь-то нонешняя, — ядовито колыхнулась зеленая тетка. — От горшка два вершка, а туда же — матерью родной брезгует».

Чапаев хмыкнул что-то неопределенное и зашуршал газетой.

 

Посреди надернутого ряской пруда сонно покачивается гнилое бревно. На нем раскорячилась жирная, зеленая жаба — глупо тараща глаза, противно тряся дряблым подбородком, она квакает: «Фулиган на фулигане!» Но вот сзади, смешно взъерошив красный хохолок, весь дергаясь, как в мультяшке, появился аист. Раз — и жаба у него в клюве, только ножки дрыгаются, раз — и нет ее...

 

Снова зачастил дождь, исчиркав косыми кляксами стекло. «Охо-хо! — протяжно вздохнул Чапаев. — Опять. И без того грязищи по самое некуда... Видно, и в этом году погниет все».

«У вас все не слава Богу, — вскинулась жаба. — То жарой вас иссушит, то дождем проймет. Небось, как в пивнушку,

 

- 189 -

водки этой проклятущей нажраться, вам и грязь, и метель нипочем, а как в поле...».

«Гм, — хохотнул Чапаев. — Это верно, без водочки-то мы никуда. Да ведь старые еще люди сказывали: «В кабак далеко, да ходить легко, в церковь близко, да ходить скливко».

«Хозяина на вас нет — с палкой вот и...».

«Вот бы ты, мамаша, и шла в колхоз, поучила бы нас, что к ему».

«А что? И поучила бы! Перво бы наперво все пивнушки заколотила... Поменьше бы пили да раздавали разным Вьетнамам—Африкам...».

«Только бы и беды... Ну, ладно, маманя, мне тебя все равно не переговорить. Дреману-ка я лучше минуток двести, а ты Пальца, если что, толкни».

Олег задумался, почему по радио все за Вьетнам и негров, а между собой их ругают, потом ему вдруг пришло в голову, что в Потьме его могут не встретить или он не узнает дядю Витю и дядю Колю — он видел их всего раза два-три, еще когда в школу не ходил. Папа их почему-то не любит и ругает паразитами, кровососами и еще как-то.

Мимо окна мельтешили хилые деревца скучного осинника, неспешно проплывали пышные кусты боярышника, с механической обязательностью выныривали и пропадали телеграфные столбы, связанные друг с другом провисшей паутиной проводов...

«И зачем мне эта Сосновка? — вяло думал Олег. — Лучше бы в Кандалакшу...».

Олег сразу узнал дядю Колю по военному плащу и резиновым сапогам — точь-в-точь как на прошлогодней фотографии, где хоронили бабушку. И еще — по круглым мясистым ушам, смешно торчащим из-под фуражки.

«Ну, герой, сам приехал?»

«Ага».

«Молодцом! Давай лапу... В каком классе?»

«В третий перешел».

«Двойки есть?»

«Не-ет, двоек нет. Тройка есть, по арифметике».

 

- 190 -

«Молоток! Мой Васька тоже кое-как в четвертый переполз А что у тебя в сумке-то? Ну-ка...».

«Там письмо для вас», — вспомнил Олег.

«Ну, письмо можно и потом, в поезде, а то размокнет еще — дядя Коля джвикнул молнией. — Ну-ка, ну-ка... Ага, мука блинная — хорошо! Ну, консервы рыбные — этого и у нас полно, сыр тоже водится, а это что? Ух ты — рис! Молодец Настька!.. А дрожжей обещала, чтой-то не видать».

«Дрожжей, она сказала, нет нигде, ей обещали, но не достали».

«Жалко, — дядя Коля разочарованно причмокнул, и толстое лицо его озабоченно поскучнело. — В самый бы раз теперь надо».

Местный поезд еле тащился, и, когда они сошли в Сосновке — дождь уже перестал.

Грузный, как шкаф, дядя Коля вроде бы не спешил, но Олег едва поспевал за ним, то и дело спотыкаясь о шпалы. С обеих сторон узкоколейки то бесконечно тянулись какие-то потемневшие от дождя склады, то опутанные ржавой проволокой деревянные заборы, над которыми торчали сторожевые вышки.

«А где же лес, дядь Коль?»

«Лес-то? — чуть притормозил тот. — Есть. Как не быть. Во-он там, за поселком», — махнул он куда-то рукой.

«И речка?»

«И речка. Вот погоди, пойдем и на рыбалку, и в лес. Из ружья постреляем. Стрелял когда из ружья-то?»

«Нет».

«Ну вот и постреляешь. И Ваську с собой возьмем».

«А овчарка у вас есть?»

«Овчарка не овчарка, а был Казбек, да и тот копыта откинул, едри его под хвост... Обожрался чего-то. А что отец-то твой, бывает?»

«Ага. В январе приезжал...».

«Ну и где он сейчас?»

«В Кандалакше».

«Это в Мурманске, что ли?»

«Не-ет, до Мурманска еще поездом. Он у своего друга дяди Леши. Добывает апатиты», — с удовольствием выговорил Олег — он любил всякие непростые и не очень понятные слова.

 

- 191 -

«А как же Настя, матерь то есть твоя, пишет, он на путину завербовался?»

«Так то весной было, а сейчас третье июня. Уже вернулся, — сказал Олег и для точности прибавил: — Наверное».

«А Василий-то Иваныч, дядя Вася, что ли, он как — ндравится тебе?»

«А он мне что? — Олег прикинулся равнодушным и побегал, балансируя руками, по рельсе. Револьвер железный купил, — остановился он. — У меня его Витька Зарайкин из 4-го «Б» взял поиграть и врет, что потерял». Недавно этот дядя Вася выпроводил его в киношку — картина, говорит, мировецкая, еле билет достал. А там мура какая-то про стройку и про любовь, и в зале почти никого, он ушел с середины, а дома дверь на крючке — еле достучался...

(«А знаете, дядь Коль, почему Кандалакша называется?» «Нет. Ну-ка расскажи».

«Там были каторжники, а когда пришла революция, они кандалы сбросили и сказали: все, кандалам ша! — конец, значит». «Гм. Вот оно что. Молодец! Мой тоже в четвертый перешел, не бельмеса...». «Я в третий только, дядь Коль». «Тем более».

«И это я не в школе, это мне папка рассказал, вот как зимой-то приезжал».

Олег еще тогда спросил: «Они что, пап, были на каторге за народ?» Отец как-то чудно хмыкнул и сказал: «За народ, не за народ... В общем, царя хотели сковырнуть».

Тут вмешалась мама: «Они были герои-революционеры и боролись за счастливую жизнь для народа».

«Ну коне-ечно, — ответил отец. — Они все позвякивали цепями да приговаривали: «Вот сейчас мы сидим за народ, а потом народ будет за нас сидеть». Да как расхохочется, чуть со стула не свалился — он уже выпимши был.

Тут мать на него накинулась: «Ты что буровишь-то, пьянь несчастная! Мальчишке-то!.. Я вот на тебя заявлю куда следует! И пусть тебе категорически запретят портить ребенка!» А он ей: «Плевать я хотел на твое «куда следует». А приезжать все равно буду, ты мне никто, одно роковое заблуждение молодости, а он — сын!»

 

- 192 -

Из-за этого крика Олег так и забыл спросить, почему Кандалакша, а не Кандаламша? Правильно должно быть Кандаламша.

 

*   *   *

Дом ему не понравился. Он почему-то рисовался ему высоким теремом с винтовой лестницей и, может, даже с башенками, а оказался обычным деревенским домом. В палисаднике торчала черная рогатка раздвоенной посредине березы — то ли болезни и старость, то ли безжалостные руки хозяев ободрали с нее почти всю кору, — по двору- разгуливали куры, с тыльной стороны к дому лепились какие-то сараюшки, посреди огорода гордо торчала, похожая на большой скворечник, уборная — в дощатой дверце ее зияло кособокое сердце...

В горницу он успел заглянуть только мельком, пока топтался у двери, пристраивая свою куртку на вешалке — утыканной гвоздями доске с грудой старых шинелей, пиджаков и солдатских бушлатов, — ничего, кроме большого телика на допотопно пузатом комоде да края широкой кровати с горкой подушек, он не разглядел. Четверть примыкавшей к горнице кухни занимала огромная, почти под потолок печь, перед черным зевом ее вызывающе белела газовая плита, вдоль другой стены тянулся большой стол, застеленный цветастой клеенкой, под его тяжелым, из толстых досок брюхом пристроился выводок табуреток. В красном углу висел портрет Ленина, простенок украшали какие-то грамоты и семейные фотографии под стеклом.

«А ну-ка, ну-ка, где он, мой внучек-то?» — задребезжал из угла дед.

«Да тута, тута он. Сейчас вот куртку-то повесит... Ты, пахан, пока Нинка-то не нарисовалась, покорми его чем-нито, яишенку, что ли, сваргань, а я в магазин смотаюсь — все-таки, едри его под хвост, происшествие сегодня, да и Витька грозился заглянуть. Иди, иди к деду-то», — подтолкнул он Олега.

«А ну-ка, ну-ка, давай к свету... Орел! И пиджак вроде как военный».

Дел был в валенках, под линялым кителем бугрился большой живот, кое-как выбритое лицо в сине-красных прожилках, края лысины окаймляли неопрятные кустики серых волос, одно ухо торчало, как у дяди Коли, а другого почти не было.

 

- 193 -

«Уроки учишь? Папку-мамку слушаешь?»

«Учу».

«То-то. Много ли их там, уроков-то! Из школы пришел, ^уроки-задачки сделал, что надо по дому помог и гуляй себе на здоровье... Ты не болен, часом? Бледный вроде.».

«Я всегда такой. Малокровие».

«Вот оно что. Город он и есть город... Обличьем ты вроде как

отца пошел — нос не нашенский и брови сурьезные».

«Это вам на войне, дедушка, ухо оторвало?»

«Ухо-то? Считай, на войне — стервец один оттяпал, враг народа, значит».

«Как оттяпал?» — не понял Олег.

«Зубами. А ты как думал? У нас тут хуже, чем на фронте — там-то война отвоевала и все, а у нас ей ни конца, ни краю не видать.' Но ничего, мы ему за это все бока оттоптали, а потом его и вовсе шлепнули — к стенке, значит, поставили. А как ты думал! Посягнул на жизнь при исполнении служебных обязанностей!..»

«А зачем он вас куснул?»

«Эка что спросил. Озверел, значит. Не буду, кричит, на вас работать! Ах так? Майор говорит: «К лошади его!» В производственную зону, значит, волоком. Тогда еще порядок был ого-го! Которые не хотели социализм строить, их к стенке — саботаж называется, но сперва-то и по карцерам, вражина, насидится, и за лошадью поволочится. Вот так. Ну, я давай-ка глазуньей займусь, а ты поди пока погуляй, осмотрись — я в окошко кликну».

«Дедушка, я не хочу — я в поезде два бутерброда, мамка дала, съел».

«Ну смотри. Когда надумаешь, скажешь... А себе я все-таки сварганю штучки три».

«А он на вас прямо бросился?»

«Этот-то? Ну да. Вот как мы его к лошади-то цепляли, повалили на снег, я и давай ему вязы выворачивать, а он тяп — и нету уха!.. Мне потом грамоту и премию дали деньгами».

Олег задумчиво направился к двери, но та распахнулась, и через порог шагнула квадратная тетка в зеленом брезентовом плаще.

«Ой, — запела она умильно, — вот он, племянничек-то... — Она сочно чмокнула его в щеку и, отступив на шаг, окинула

 

- 194 -

взглядом с ног до головы, весело щуря глаза и одобрительно прицокивая языком. — Чистый какой да белый, не то что мой охламон... Не прибегал еще?» — обернулась она к деду.

«В магазин попер», — отозвался тот.

«Ты про мужика, что ль? Так я его на дороге ветрела... Я про Ваську спрашиваю».

«А-а... Придет, куда он денется».

«Я пойду погуляю, теть Нин?» — спросил Олег.

«Иди, родненький, иди, — разрешила она. — Да сапожки резиновые, вон под вешалкой, надень — заляпаешься весь».

В чулане стояли какие-то бидоны и кадки, густо пахло прошлогодними щами, в курятнике тоже ничего интересного не обнаружилось, а взобраться на чердак Олег не решился — лестница была так кучно обляпана куриным пометом, что ступить некуда.

Где-то за облаками солидно пророкотал самолет. В развилке черной березы сидела, нахохлясь, ворона, Олег пульнул в нее камнем — она даже не шелохнулась. Корявые стволы, почти без ветвей, как руки нищего, молитвенно воздетые к небу, — на рукавах его грязного зипуна тут и там белели латки.

«Та-та-та-та-та!» — послышалось где-то. Олег вышел за калитку и замер: в дальнем конце улицы уныло плелась, увязая в грязи, толпа пленных немцев. Солдаты с автоматами на груди и с овчарками на поводках не спускали с них глаз. «Та-та-та-та-та!» — строчил по немцам чумазый карапуз — палка так и дергалась у него в руках.

Из-за угла вывернулся мальчишка. «Что за гусь?» — презрительно прищурился он.

«Сам гусь», — не растерялся Олег и на всякий случай попятился к калитке — конопатый был на полголовы выше его.

«Чего у моего дома тасуешься? А ну вали отсюда!»

«Я к дяде Коле», — ответил Олег, уже поняв, что это и есть Васька.

«А-а! — сообразил и тот. Ты теть Настин, из Саранска? Ну да, я и забыл... Держи пять, — протянул он руку. — Васька. А ты — как ныне сбирает вещички Олег, да?»

Олег кивнул.

«В каком классе?»

«В третий перешел».

«Сопляк еще. Я — в четвертый».

 

- 195 -

«А зачем у вас немцев водят?»

«Каких немцев?»

«Ну вот с собаками-то».

«Сам ты немец. Балда! Это же зэки».

«Как зэки?»

«Ну жулье там разное, бандиты... А то еще есть лагерь — вон, где труба, видишь? — так там враги народа — шпионы и предатели. Дядя Витя у них начальником отряда работает, ему скоро капитана дадут».

«Дядя Витя — летчик, мамка говорила». «фиготчик, а не летчик. Летчик шмякнется и в лепешку... А ты кем будешь?»

«Путешественником». Олег хотел сказать «и пиратом», но сдержался — с тех пор, как Раиса Сергеевна подняла его на смех на уроке «Кем я хочу быть», он про пирата помалкивал,

«Это туда-сюда мотаться? Без кола без двора?»

«Зато разные страны!»

«Больно надо! Вон я в кино смотрел: один на велике вокруг света ехал — вся морда грязная, и дождь по нему лупит... Сразу видать, что лопух!»

Олег насупился. «А я в машине!» — наконец нашелся он.

 «А где у тебя машина-то? Она, знаешь, сколько стоит?» 

«Мне папка купит «Запорожец».

«Жопорожец» он тебе купит. А мы вот уже накопили — очереди ждем. Только долго. Я лучше достану денег и куплю себе мопед».

«Ври!»

«Запросто! Вот зэк убежит, я его поймаю — все! Знаешь, сколько за него дадут?»

«Сколько?»

«Тыщу рублей! Раньше, дед говорит, мешок муки давали, ну это когда еще было, а теперь — деньгами. Тут как по радио сказали, что два опасных удрали, так все как кинулись ловить! Кто с чем! Я с ружьем хотел, да у пахана патроны запертые, Так я с напильником...».

«Поймали?»

«Еще бы. Только уже не здесь — за Молочницей. Одного забелили — он на дереве прятался, а другому солдаты руки-ноги поломали, чтоб не бегал больше».

 

- 196 -

«А Том Сойер и Гек Финн помогли убежать Джиму — он в цепях сидел...».

«Ну и дураки!.. А кто такие?»

«Они в Америке разбойники были».

«Ну, ясно. Их самих за проволоку надо... Как у тебя с деньгами — мать дала?»

«Два рубля», — вырвалось у Олега. Вообще-то у него была целая пятерка: два рубля мама дала «на мороженое и кино» а новенькую трешку прислал в письме отец. За три рубля Олег надеялся купить старую, пожелтевшую от соленой океанской воды «Лоцию», в которой все моря, проливы и течения — без нее моряку гибель, — а два рубля ему нужны были на бинокль. Если бы он знал, что Васька спросит про деньги, он бы приготовился и соврал что-нибудь, но тот спросил так неожиданно...

«Слушай, — схватил его Васька за локоть. — За рублевку мы такое с тобой увидим! Куда там кино?»

«А что?» — машинально спросил Олег, лихорадочно соображая, как бы ему отказаться от всего, что бы ни предложил Васька, отказаться и не заработать «жадину-говядину».

Васька воровски стрельнул глазами по окнам: «На Молочнице... Ну где вот моя мать-то работает — два километра отсюда. Так там у Кольки-Жмота в пристройке две бесконвойницы живут — зэчки, которые без охраны, а наверху дырка, так он лестницу приставит, и все видно"...»

Васькина таинственная скороговорка сулила какую-то ужасную тайну, на зов которой нельзя было не откликнуться. «А что там?» — невольно понизив голос, спросил Олег. «Так к ним же солдаты ходят...».

«И что они?»

«Как что?! Не знаешь, что ли, что папка с мамкой ночью делают? А они при свете... Покраснел-то! Как девка!» Олег отвернулся.

 

Расправив белоснежные паруса, поскрипывая мачтами, стремительная «Эспаньола» лихо пенит изумрудные воды Карибского моря. Скрестив руки на груди, мужественные бородачи с ятаганами и широкоствольными пистолетами за красными кушаками не спускают с него преданных глаз. «На рею подле-

 

- 197 -

ца!» — сурово бросает он. «Пощади!» — валяется в ногах у его Васька. «Нет тебе пощады-прощенья во веки веков! Аминь!»

 

«Ты не обижайся, — тронул его за рукав Васька. — Это я так просто. Ты бы глянул только: обалдеешь, какие они там номера откалывают. А одна, Танька-Дешевка звать, толстая такая и сиськи, как у коровы. Так она и без солдат, выпьет когда, вся голая ходит, в одних чулках, или возьмет и на голову станет: «Я акробаткой работала!» — кричит, а чулки все в дырах. Колька, гад, по полтине с носа дерет, ему и кличка Жмот. Ну? Идем?»

«Не-а», — мотнул головой Олег.  «Сдрейфил? — прищурился Васька. — Очко играет?»

«И не сдрейфил вовсе. Просто мне неинтересно и все».

«Эх ты, сопля!» — Васька презрительно сплюнул и, шагнув на дорогу, смаху пнул консервную банку.

«Вась, — заискивающе позвал Олег. — А ты кем будешь после школы?»

Васька поджал толстые губы и снова сплюнул.

«Офицером, конечно, — снизошел он все-таки. — Как дядя Витя. Он деньгу зашибает что надо, и работенка не пыльная... Слушай! — вдруг загорелся он и шагнул к Олегу. — Займи мне полтину. До субботы верну, сукой быть! Возьму у пахана на кино, он обещал, и верну».

«У меня нет... только рублями», — снова заскучал Олег.

«Так давай рубль. Какая разница? Сдачу я тебе сегодня же верну».

«Я не могу», — смущенно промямлил Олег. '«Ну ты и жмот, ох и жмот! Сразу видать, что городской...». 

«Сам ты жмот... Мне бинокль надо купить».

«На кой он тебе хрен? Бинокль!.. Да у нас в магазине за полтора. рубля такие бинокли — отсюда Потьму видать».

«Врешь?!»

 «Больно надо».

«А где это?»

«В Молочнице. Только тебе все равно не продадут, они для взрослых, у кого паспорт. Но я могу, по блату: мы с продавщи-

 

- 198 -

цыным сыном во какие кореши, на одной парте сидим. Для тебя так и быть слетаю».

Олег, нырнув рукой в брючный карман, на ощупь отделил хрусткую трешку... Васька, скользнув глазами по окнам, выхватил деньги и сунул их за пазуху.

«А полтину я тебе в субботу верну. В крайности—в воскресенье», — заверил он.

«А они с ремешком?»                             

«А как же! С желтым есть и с черным. Тебе с каким?»

«С желтым».

«С желтым так с желтым. Ну, пока — я полетел. Да смотри матери не проболтайся. Если спросит, скажи: в клуб пошел на бильярде играть. Понял?»

Береза, словно ставшая на голову баба, растопырила толстые, в венозных буграх ноги, сквозь дыры в черных чулках тут и там зияла белая кожа... Олег отвернулся.

«С биноклем все в порядке, но где разыскать старинную «Лоцию»?—задумался он.—Может, написать отцу? Пусть поищет у старых моряков—их там полно, ведь до моря рукой подать до Кандаламши».

 

*   *   *

Засучив рукава цветастого платья, тетя Нина топталась у плиты. Пахло жареной картошкой.

«Нагулялся? — обернулась она к двери. — А где же Васька? У калитки ведь сшивался...».

«Он в клуб пошел, играть в бильярд».

«Что же он не пожрамши-то? А ты садись-ка щец похлебай да картошка вот доходит уже, и марш на печь — полы буду мыть. Да и поспи малость — тоже, небось, с утра на ногах-то...».

«Мы в шесть встали, по радио».

«А ты чего же не пошел на бильярде-то?» — дед отложил газету и снял очки.

«Я не умею, дедушка».

«Это ты зря. Бильярд — первейшая штука, кто умеет. В доме офицеров или, скажем, на курорте шушера всякая футболы гоняет, а кто посолидней, тот на бильярде. И знакомство можно свести, и вообще».

«Я в шахматы могу, — похвастался Олег. — Первое место в нашем классе».

 

- 199 -

«Шахматы — тоже хорошо, но все же не то. Шахматы — м-ра умственная, увлекся и, глядишь, обыграл ненароком какое ни то начальство — ему и обидно. А в бильярд — ничего, в бильярд не обидно».

Есть ему не хотелось, но из вежливости он кое-как дохлебал миску щей и, поковырявшись в сковороде с картошкой, вскарабкался на печь.

«И куда эта кобелина провалилась? — услышал он уже засыпая. — Опять нажрется до блевотины».

«К Витьке, небось, заскочил, — успокаивающе пробубнил дед. — Вместе и придут».

«Завтра с утра, — успел подумать Олег, — напишу отцу в Кандаламшу».

 

*  *  *

Что-то грохнуло, и он проснулся.

«Он же как есть бродяга!» — выкрикнул дядя Коля.

«И нами вроде как брезгует», — поддержал его дед.

Олег догадался, что сидевший спиной к печи остроплечий мужчина в зеленой рубахе — дядя Витя. На вешалке топорщился его китель с тремя звездочками на погонах.

«Значит, за хозяйственника выходит? — дядя Витя бросил письмо на стол. — Рационально».

«Проворуется — к нам на семерку попадет или на первый*»,

— рассмеялась тетя Нина.

«Не проворуется, — осадил ее дед. — До полета дожил, под судом-следствием не состоял — значит, умный человек».

«А что это она, Настька-то, в конце самом пишет рэ и пятерку? Пять рублей, что ли? А какие пять рублей, не пойму».

«Ну ты даешь, прапорщик! — развеселился дядя Витя. — Какие же это пять рублей! Это по-немецки пэ и эс — значит «после следует». Всегда в конце письма ставится».

«Ты смотри, — обиделся дядя Коля, — какие нынче грамотные все. Нет чтобы по-русски, давай им по-фрицевски... Шибко-то грамотные полосатую вон шкуру носят! А мне, — громыхнул он кулаком по столу, — плевать с высокой колокольни! Вот хоть бы и Настька — училась, училась на врача этого, а всего сто десять получает, а я неученый, а две сотни вынь да положь, и Нинка — сто шестьдесят!» «Грамота делу не помеха, — веско сказал дед. — Хотя при

 


* Номера лагерных зон.

 

- 200 -

нашей специальности и без нее не велика беда! Я вот с 32-го по самый 70-й при лагерях, а скажи мне: иди министром — ни за какие коврижки! Сколько их за мой век, министров этих, сковырнули — был и сплыл, а я, к примеру, как ходил в почете так и на пенсию с музыкой проводили. Когда б не нога, я бы и еще послужил».

«Белую-то всю скушали, — тетя Нина поднялась из-за стола, вышла в сени и тут же вернулась с графином какой-то мутной, как кисель, жидкости. — Ну-ка домашненькой...».

«У меня тут, — дядя Коля пьяно икнул, — один штукарь, едри его под хвост, ручку, понимаешь, вертанул, — он подцепил из голубой миски кусок студня. — Да... Так обидно... За пачку индейского* один, уже освободился, смастырил — наборная и с красной звездочкой на конце. Ну, мне показалось на одного, я его завел за баню да по боку, да по шеям, а тут узнаю — не он. Вишь, как оно бывает... Да, не он, а зверек один, армян, в больничке сейчас лежит. Ну, черножопый, приедешь — я тебе пропишу! Я тебе... В общем, жить будешь, а на бабу не потянет!»

«У нас бы за такое «по боку» крику не обобраться», — сказал дядя Витя.

«Я потому и ушел от вас к жулью — с ними не в пример легче. Больно вы цацкаетесь со своими «политиками».

«Скажешь тоже — цацкаемся! А посади-ка к нам любого блатного-разблатного — белугой взвоет... Можно и без «по боку» такой регламент учредить, что только держись! Впрочем, мы и физическими, так сказать, мерами не пренебрегаем, но чтобы без свидетелей».

«Без физических нельзя, это так», — подтвердил дед.

«Мо-ожно! — вдруг не согласился дядя Витя. — Еще как мо-ожно!.. Конечно, если пара тысяч контингенту — тяжело, а как у нас все наперечет, так если с него глаз не спускать, то всегда нащупаешь, где у него болит. Я вот его свидания лишу или на голодный паек посажу, а то, например, книги да тетради заберу на проверку вроде, да обложки пообрываю, да тетрадь-другую вроде как потеряю, да письма все перекрою, он и взвоет, а взвыл да обругал — пожалте, в карцер, на хлеб на воду." сегодня как раз, хоть не курю, задымил «Беломорину» и захожу в одиночку к Зибельману — у него и слюнки потекли, ду-

 


* Имеется в виду индийский чай.

 

- 201 -

мал — попросит, но нет — вытерпел... Как, спрашиваю, жалобы имеются? Ночью холодно, говорит, нельзя ли бушлат? (а вы что, я ему... у нас это строго — только на вы... да вы что - июнь на дворе! А там и в самом деле не так холодно, как сыро — под окнами-то болото, да и погода вон какая. Ну-ка попробуй на фунте да на воде, да в одной курточке тряпичной целый день ни присесть, ни прилечь... Июнь, говорю, на дворе уже. Он глазами так и сверлит — съел бы! Ах вы, кричит, такие-сякие, книги мои порвали, людоеды! Ах, ты так? Я сейчас сажусь — и рапорт: «За оскорбление и так далее» — пятнадцать суток ему еще обеспечено как пить дать».

«Эка невидаль — пятнадцать суток! — дядя Коля заметно опьянел, лицо его взялось ярко-красными пятнами, глаза сделались неподвижные и мутные, как запотевшее стекло. — Мы бы за лайку эту сперва требуху ему оттоптали, а уж потом и пятнадцать».

«Разве теперь карцер, — сказал дед. — Вот раньше был карцер».

«Ничего, — утешил их дядя Витя. — Вон тот же острослов уже чирьями весь оброс. Я из этого Зибельмана сделаю Гибельмана, язычок-то я ему укорочу».

Дед возмущенно крякнул: «Эх вы! Ра-апорт написал! Так разве укорачивают-то! Тьфу-ты, глаза бы на вас не глядели!»

«Ты, отец, устарел, — рассмеялся дядя Витя. — За новой стратегией следить надо!»

«Учи, учи, яйцо курицу. Укащику-то за щеку, говорят».

«Ну, отец, это ты, если на то пошло, органам скажи — их установка: пусть, говорят, лают власть, зато будем знать, кто что думает. Вот и терпим. Другой этой власти сует во все дыхательные и пихательные — терпим. То есть как терпим? До поры до времени... А этого Гибельмана я проучу, чтоб не острил. Вызываю я его, в январе еще,—с характеристикой годовой ознакомить. Ну там нарушения перечислил и все прочее, Тик предписано, и в конце: «Взгляды свои не осудил, к советской власти относится отрицательно». А он: это ложь, я к советской власти отношусь очень положительно. То есть, я ему, как так положительно? А так, говорит, — я на нее с прибором уложил  !»

«Ха-ха-ха! — закатился дядя Коля. — Во, дает, падаль! Так и ляпнул?»

 

- 202 -

«Ну да! А то еще...».

«Вот ты говоришь, — вклинился дед, — ручку сперли. А что же эти ученые-мудреные? Уже и в космос летают, и тому прочее, а нет чтобы, значит, такую пилюлю изобресть, чтобы как кто напаскудничал, утром встал и сам на себя донес в доскональности»

«Ну ты, отец, и удумал, — рассмеялась тетя Нина. — Эдак всех пересажать придется — сторожить будет некому. Вот хоть бы и Виктор, не в осужденье будь сказано, где доски-то для сарая добыл?»

«Ну это ты...» — рассердился дядя Витя.

«Дак я в похвалу. Молодец! Это я вот бате — насчет его пилюли. Мы ведь тоже не лопухи, не из дому стремимся, а в дом».

«А ты, не дослушавши, не тарахти, — оборвал ее дед. — Нас эта пилюля не касается, а скармливать ее, которые на подозрении или замешаны, непутевые всякие, а пуще всего которые против партии и народа идут».

«Во! — воскликнул дядя Витя. — Мудро! Вот ты, отец, и сочини этим ученым: так, мол, и так...».

«Сочинил уже», — дед гордо выпрямился.

«Ну и?»

«Покамест молчат. А вот я предложение в ЦК написал — «Об улучшении в области лагеря» называется. Счас я вас ознакомлю». Дед приподнялся и, запустив руку за портрет Ленина, извлек оттуда зеленую школьную тетрадь.

«А ну тебя, пахан, — сказал дядя Коля. — Люди повеселиться собрались, а ты тут...».

«Ну и дурак, коли так», — обиделся дед.

«Вот ты в том году Конституцю писал. Послушали, что ли, тебя?»

«А как ты думал?» — строго взглянул дед. — Что мне ответили-то, аль не читал? «Ваши предложения будут приняты во внимание!»

«Ну и где же их приняли? Нам эту Конституцю читали на политзанятиях, я уж слушал, слушал, а чтой-то насчет того, чтобы стрелять врагов народа не уловил,..»

«Ничего, еще уловишь», — сухо отрезал дед.

«Это ты, отец, и в самом деле перегнул малость, — сказал дядя Витя. — Сейчас другая линия — гуманизм».

Дед с трудом выдрался из-за стола, тетрадку, свернув ее


 

- 203 -

трубкой, кое-как запихнул в карман галифе, накинул на плечи шинель и отворил дверь. «Гума-ани-зм! — передразнил он уже с порога. — Новая ли-ния! Понимала бы вошь в голове! Вы в партии-то без году неделя, чтобы меня линиям учить. У нас всегда гуманизм!» — отпечатал он и вышел.

«Во расходился!» — хохотнул дядя Коля.

«С ума стал съезжать, тяжко с ним, — пожаловалась тетя Нина. — Тут как-то Васька очки ему ненароком кокнул, так он нам всю плешь проел: в карцер его и все! Сам, кричит, буду дежурить! Да чтобы я родную кровь в карцер,—чуть не задохнулась она от возмущения, — как зэка какого-нибудь проклятого!.. Пет-тух старый!»

«В сарае он, что ли, задумал карцер учредить? Или в чулане?» — спросил дядя Витя.

«В сарае. Окно, говорит, заколочу досками...».

«Это он не со зла — без работы скучает... Вот и проекты оттого же пишет».

«А ну его к хренам собачьим, — дядя Коля потянулся к графину. — Давай-ка еще саданем... Ты мне вот что разобъясни, — продолжал он, опорожнив стакан. — Ну вот ты кончишь свой институт на юриста этого, и что же?»

«Как что же?»

«Ну денег-то тебе, едри его под хвост, накинут или как?»

«Денег-то особенно не накинут, но...».

«Так на кой хрен, — перебил его дядя Коля, — мозги тогда сушить?»

«Ну, брат, сейчас в нашей системе без ромбика-то выше майора не прыгнешь».

«Тяжело, небось, и учиться, и работать-то?» — спросила тетя Нина.

«Да не сказать, чтоб очень. Профессора к нашему брату, эмвэдэшнику с пониманием относятся — очень-то не жмут».

«А в Горький ты чего из Саранска перевелся? Езды ведь больше... Лучше учат там, что ли, или, может, кралю там себе завел?» — тетя Нина весело подмигнула.

«Стал бы я из-за крали в такую даль переться!.. А вот я как на сессию-то поеду, так в Горьком-то хоть колбаски вволю наемся да пивка попью. А в Саранске голяк!»

«У нас один, — дядя Коля икнул и уронил на пол вилку. — Что, стервец, удумал. Москвич называется! Со свиданья шел,

 

- 204 -

мать у него была, так передача-то ему не положена, а он взял и колбасу эту к хрену привязал».

«Ну?» — спросил дядя Витя.

«А как же! Под ту колбаску мы в дежурке два пузыря раздавили. А стервеца в изолятор, потому как колбаса им законом запрещена».

«Это что! — как-то подвизгивая, захохотала тетя Нина. — Я вот вчера... Или когда? Да, кажись, вчера... Ну да, вчера... Ох, смеху-то!.. Верка у нас Шилова в изоляторе сидит. Оторва — я тебе дам! В том году за растрату пришла, тихоня такая, все плакала сперва да краснела, как матом кто пульнет, а теперь... Да, только сидит она всю неделю, и, как ни загляну у ней в камеру, все дым столбом. Ах ты, думаю, паскуда, где ж ты табак-то прячешь? А днем на работу их гоняют, с изолятора-то. Ну, с работы идут, я ее наголо раздела, все то перещупала — нет ничего, хоть убейся! Да... глядь, а у ей вроде как нитка свисает прямо с того места. Я ка-ак дерну! Ну вот словно сапог из болота выдернешь — чвак! — так оттудова пачка махры и выскочила!»

Чтобы не слышать их хохота, Олег зажал уши руками и затаился, больше всего боясь, как бы они не догадались, что он не спит.

«А ну, играй песню, Нинка!» — крикнул дядя Коля. «Эх! — взвизгнула тетя Нина, и пол затрясся от ее топота:

Нас четыре, нас четыре,

Нас четыре на подбор:

Аферистка, чифиристка,

Ковырялка и кобел!*»

 

«Мимо тещинова дома, — заревел дядя Коля,

никогда так не пройду —

Либо свистну, либо дерну,

Либо жопу покажу!»

 

 «Ай ту-ту-ту-ту-ту-ту,

Приходи в субботу ту, - топала тетя Нина,

Буду париться нагая,

Покажу она какая!..

 


* «Ковырялка» и «кобел» — лесбиянки (лагерный сленг).

 

- 205 -

И-эх! Ну же, Витька, давай, твой черед!»

«Да я новых-то не знаю».

«Эх, ты, уче-еный! Ах ты, Витя-Витя-Витя, — снова задрожал пол, —

На тебя не угодишь —

То велика, то мала,

То лохмата то гола!»

Олег тихонько соскользнул с печи, сунул ноги в сапоги и -юркнул за дверь.

На крыльце, упершись палкой в землю, сидел дед. «А-а, — обернулся он к Олегу. — Черти полосатые, разбудили мальца. Топают, как лошади... А ты погуляй, погуляй — вроде распогоживается».

«Васька не приходил, дедушка?»

«Придет еще, куда он денется. Тоже неслух растет. Народ теперь все никудышный какой-то. Вот хоть бы и Зинка-почтарка. Сижу сейчас, а она мимо забора юбкой метет, я ей культурно:

так, мол, и так, что же ты, милая, газеты-то через день на третий носишь? А она — фырк: «Надо, так сам сходи на почту!..» Страху никакого не стало, вот и расползается все по швам. Раньше-то они, пононешнему сказать, 45 рублей получали и как за почту-то свою держались — лишь бы не в колхоз! А теперь. ей 75 платят, и она же недовольна. Или возьми хоть моих. Вон огород-то, глянь — сорняку по пояс. И хоть бы что! Уродит — хорошо, а нет, так и в магазине купим. Хозя-яева!.. Бывало, пойдешь к майору, поставишь ему бутылку, так он тебе этих зэков пригонит — они и огород вскопают, и дров на всю зиму напилют-наколют...».

Дед вытащил из кармана тетрадь и аккуратно расправил ее на колене.

«Ты вот, — взглянул он на Олега холодными, как осенняя лужа, глазами, — послушай-ка, что я написал. Тебе полезно от старых людей умному поучиться».

Васьки все не было, какое-то смутное беспокойство смущало Олега. Ему не терпелось выскочить за калитку, чтобы поскорее начать ждать...

«Об улучшении в области лагеря» называется. В Москву, в Центральный Комитет коммунистической партии Советского Союза.

 

- 206 -

Я, Бакайкин Кондрат Семенович, как верный большевик-ленинец с одна тысяча девятьсот тридцать четвертого года,  начал он размеренно и веско, — считаю своим партейным долгом сообщить. Я, как состоявший на воспитательной работе при лагерях 38 лет ветеран, имею драгоценный опыт. Награжден грамотами, медалью «25 лет победы над фашистской Германией», значком «За отличную службу», воинское звание — старшина в отставке.

Со всей беспощадной прямотой, как нас учит товарищ Леонид Ильич Брежнев на 25-м съезде нашей родной коммунистической партии, сообщаю. Сердце кровью обливается, смотря, как народ распустился. Анекдоты рассказывают, болтают, непочтение властям оказывают. Народ должен любить порядок и иметь страх к начальству. Раньше хотя были временные заблуждения насчет культа личности, но вражеский элемент, который угодил в лагерь, не знал, выйдет ли отсюда живой. Теперь кормят их от пуза, как в народе говорят, а работают они легче, вот и не боятся. Бить, конечно, превышение, но и не бить нельзя, если он тебе в глаза всю родную партию, весь Центральный Комитет и Политбюро лает похабно. Это в лагере. А которые поставлены пресекать, сами радио капиталистическое слушают. Это, значит, глубоко зараза корни пустила, и надо ее вырвать ежовой рукавицей, выместь железной метлой, чтобы земля под ногами горела. Надо объявить по всей нашей обширной бескрайней стране, чтобы добровольно ехать Сибирь покорять. А которые сибиряки, тех — в пустыне каналы строить добровольно. Это так просто, для бдительной проверки, как навроде учебная тревога в армии. Всех верных большевиков-ленинцев предупредить загодя, чтобы следили, которые уклоняются и высказываются. Бдительно следить и хватать. Так мы махом выполем все вредные сорняки.

И про лагерь. Чтобы только кому, как бывало, шепнуть «лагерь», он бы бледнел и дрожал. Жулики всякие и бандиты-хулиганы — это все временный элемент, достоин снисхождения, потому по несознательности, а с контрой никакой пощады. По первому разу кто болтает — 10 лет и работать без воскресенья по 12 часов. Потом, если переисправился, пусть выступит по радио или в газете и покается, что он служил вражеской разведке и расскажет все про своих дружков-приятелей. А нет — еще 15 лет, по отбытии которых, если снова не пере

 

- 207 -

исправился, значит, подлежит к высшей мере социальной защиты через расстрел как в корне гнилой.

Прошу принять мое предложение для спасения любимой родины. С партейным приветом. Бакайкин.*

Ну?» — поднял он глаза на Олега.

Тот молчал, не зная, что сказать.

«Иль не понял ничего?»

«Понял... А их теперь хорошо кормят?»

«Моя б воля — я их вообще не кормил бы. А так, как бы тебе не соврать... баланду ихнюю раздают, так от вони с души воротит. И ведь какие закоренелые — ему говорят: пиши на поми-

(лование — домой пойдешь, а он — нет! Да от одной этой баланды, кажись, не то что помилование, сапоги бы лизал». «Дедушка, а магазин, где бинокли продают, до скольких работает?»

«Бинокли? У нас отродясь такого не было. Не знаю, и в Саранске-то вашем есть ли».

Олег похолодел. «А в Молочнице?»

«Тем более... Кыс-кыс-кыс-кыс! Иди сюда, рыженький, иди сюда, иди... Кыс-кыс...».

Из огородного бурьяна выскользнул рыжий котенок и, боязливо вздрагивая, захромал к деду.

«Кыс-кыс-кыс-кыс...». С неожиданной ловкостью и силой дед подцепил его снизу палкой — котенок шмякнулся об забор и, жалобно мяукнув, свалился в лопухи.

«Гад!.. Гады!» Олег выскочил из калитки и полоснул из автомата сперва по деду, потом по окнам, и строчил, пока не расстрелял всю обойму. Сначала взялась крыша, но вот лопнули стекла — из окон выпрыгнули красные языки пламени, и тут же весь дом скрылся в клубах огня и дыма.

Слезы мешали ему, и он то и дело спотыкался на бегу о шпалы. Смеркалось. Опять зачастил дождик. Где-то исходила истошным визгом свинья. Над заборами всех трех лагерей враз вспыхнули лампочки и прожектора.

Он остановился, смахнул кулаком слезы и пошел, стараясь ступать как можно тверже: «Кан-да-лам-ша!»

 

 


* Примечание автора: Сии глубокие мысли—не плод досужей фантазии, но скромно заимствованы у прапорщика Глинова В.Р., с которым автор свел Лакомство еще в 1962 году и до сих пор никак не может раззнакомиться.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=443

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен