На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ТРЕТИЙ АРЕСТ ::: Лука (Войно-Ясенецкий В.Ф.), архиепископ - Я полюбил страдание ::: Лука (Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович) ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Лука (Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович)

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Лука (Войно-Ясенецкий В.Ф., архиепископ). "Я полюбил страдание..." : Автобиография / запись Е. П. Лейкфельд. - М. : Изд-во им. Святителя Игнатия Ставропольского, 1998. - 206 с. : ил. - В прил.: Воршевский Е., протоиерей. Памяти архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого): с. 89-92. - Примеч.: с. 93-206. - В тексте примеч.: документы, письма, воспоминания.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 79 -

ТРЕТИЙ АРЕСТ

 

Через год, в 1937 году, начался страшный для Святой Церкви период—период власти Ежова как начальника Московского ГПУ. Начались массовые аресты духовенства и всех, кого подозревали во вражде к советской власти. Конечно, был арестован и я.41 Ежовский режим

 

 


41 Накануне ареста у Владыки Луки был обыск. Он про­исходил, как обычно, ночью. Пришли несколько чело­век в гражданском, милиционер, дворник. Сняли иконы, рылись в ящиках стола и шкафах. Молодой чекист рас­потрошил шкатулку с письмами покойной Анны Ланской. Владыка Лука сидел в углу, не произнося ни слова. В общую кучу на средину комнаты летели книги, одежда, медицинские рукописи. Молодой чекист попросил раз­решения закурить. Епископ ответил: "Вы роетесь в пись­мах моей жены, вы совершаете неизвестно что в моем доме, так делайте же и дальше, что хотите..."

В это время Владыке Луке исполнилось шестьдесят лет, и левый глаз у него полностью ослеп.

- 80 -

был поистине страшен. На допросах арестованных применялись даже пытки. Был изобретен, так называемый, допрос конвейером, который дважды пришлось испытать и мне. Этот страшный конвейер продолжался непрерывно день и ночь. Допрашивавшие чекисты сменяли друг друга, а допрашиваемому не давали спать ни днем ни ночью.

Я опять начал голодовку протеста и голодал много дней. Несмотря на это, меня заставляли стоять в углу, но я скоро падал на пол от истощения. У меня начались ярко выраженные зрительные и тактильные галлюцинации, сменявшие одна другую. То мне казалось, что по комнате бегают желтые цыплята и я ловил их. То я видел себя стоящим на краю огромной впадины, в которой расположен целый город, ярко освещенный электрическими фонарями. Я ясно чувствовал, что под рубахой на моей спине извиваются змеи.

От меня неуклонно требовали признания в шпионаже, но в ответ я только просил указать, в пользу какого государства я шпионил. На это ответить, конечно, не могли. Допрос конвейером продолжался тринадцать суток, и не раз меня водили под водопроводный кран, из которого обливали мою голову холодной водой. Не видя конца этому допросу, я надумал напугать чекистов. Потребовал вызвать начальника Секретного отдела и, когда он пришел, сказал, что подпишу все, что они хотят, кроме разве покушения на убийство Сталина. Заявил о прекращении голодовки и просил прислать мне обед.

Я предполагал перерезать, себе височную артерию, приставив к виску нож и крепко ударив по спинке его. Для остановки кровотечения нужно было бы перевязать височную артерию, что невыполнимо в условиях ГПУ, и меня пришлось бы отвезти в больницу или хирурги

 

- 81 -

ческую клинику. Это вызвало бы большой скандал в Ташкенте.

Очередной чекист сидел на другом конце стола. Когда принесли обед, я незаметно ощупал тупое лезвие столового ножа и убедился, что височной артерии перерезать им не удастся. Тогда я вскочил и, быстро отбежав на середину комнаты, начал пилить себе горло ножом. Но и кожу разрезать не смог.

Чекист, как кошка, бросился на меня, вырвал нож и ударил кулаком в грудь. Меня отвели в другую комнату и предложили поспать на голом столе с пачкой газет под головой вместо подушки. Несмотря на пережитое тяжкое потрясение, я все-таки заснул и не помню, долго ли спал.

Меня уже ожидал начальник Секретного отдела, чтобы я подписал сочиненную им ложь о моем шпионаже. Я только посмеялся над этим требованием.

Потерпев фиаско со своим почти двухнедельным конвейером, меня возвратили в подвал ГПУ. Я был совершенно обессилен голодовкой и конвейером, и, когда нас выпустили в уборную, я упал в обморок на грязный и мокрый пол. В камеру меня принесли на руках. На другой день меня перевезли в "черном вороне" в центральную областную тюрьму. В ней я пробыл около восьми месяцев в очень тяжелых условиях.42

Большая камера наша была до отказа наполнена заключенными, которые лежали на трехэтажных нарах и на каменном полу в промежутках между ними. К параше, стоявшей у входной двери, я должен был пробираться по ночам через всю камеру между лежавшими на полу людьми, спотыкаясь и падая на них.

Передачи были запрещены, и нас кормили крайне плохо. До сих пор помню обед в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, состоявший из большого

 


42 Свидетельство о пребывании там Владыки Луки оста­вил двоюродный брат афганского эмира Мухаммад Раим (Раим Омарович Мухаммад), мусульманин, бежавший на советскую территорию во время мятежа в Кабуле и арес­тованный по обвинению в шпионаже. В 1938 году он был в заключении в областной тюрьме, в седьмой камере вто­рого корпуса вместе с Владыкой Лукой.

Мухаммад Раим с уважением рассказывает о право­славном епископе. По его воспоминаниям, в камере сидели вместе "белые" и "красные" генералы, секретари об­комов, члены ЦК, профессора, кадеты, анархисты, ком­мунисты и беспартийные. Часто там происходили споры, звучали взаимные обвинения. Наиболее рьяные атеис­ты пытались втянуть в спор "несознательного и реак­ционного" епископа, но Владыка отказывался спорить о вере. В своих медицинских лекциях (такие лекции чи­тали и другие профессора) он не касался вопросов по­литики. В камере был со всеми ровен и сдержан, готов был любому оказать медицинскую помощь, мог поде­литься и пайкой хлеба. Относились к Владыке Луке в камере в общем уважительно. Даже начальство его вы­деляло: Владыку освобождали от мытья сортиров и вы­носов параши. "Он был такой человек, что нельзя было к нему относиться иначе",—поясняет Мухаммад Раим.

Епископ Лука много ему рассказывал о своей прош­лой жизни. Запомнилась история о том, как в Сибири пришлось делать полостную операцию крестьянину пе­рочинным ножом, а рану зашивать женским волосом, причем нагноения не было.

Мухаммад Раим рассказывал, что из тюрьмы Влады­ка Лука написал наркому обороны К. Е. Ворошилову о своей книге, о том, что она необходима нашей родине в мирное время, но еще больше в случае войны. Он не просил себе свободы, но хотел только получать из дома научные материалы и хотя бы на два часа в день уеди­няться для работы...

Владыка Лука открыто исповедовал свою веру. Не та­ил и того, что преследуют его за нее; говорил: "Мне твер­дят: сними рясу—я этого никогда не сделаю. Она, ряса, останется со мной до самой смерти". И еще говорил: "Не знаю, что они от меня хотят. Я верующий. Я по­могаю людям как врач, помогаю и как служитель Церк­ви. Кому от этого плохо? Как коршуны нападают на меня работники ГПУ. За что?"

В камере, где сидел Владыка Лука, повелось так, что некоторые заключенные, прежде чем идти на допрос, подходили к епископу под благословение. Об этом до­несли, и Владыка был вызван в тюремную больницу, где доктор Обоев долго уговаривал его снять рясу и вооб­ще "не привлекать к себе излишнего внимания". Обоев признавался потом своему знакомому, что это поручение начальника тюрьмы выполнить ему не удалось. Епископ Лука корректно, но твердо заметил коллеге, что тот взял на себя миссию не по силам.

Профессор-дерматолог из Ташкента А. А. Аковбян, когда-то слушавший лекции профессора Войно-Ясенецкого в университете, а впоследствии оказавшийся в одной камере с Владыкой, отмечал, что пережитые епископом Лукой скорби нисколько не подавили его, но напротив, утвердили и закалили его душу. Владыка дважды в день вставал на колени, обратившись к востоку, и молился, не замечая ничего вокруг себя. В камере, до отказа на­полненной измученными, озлобленными людьми, неожи­данно становилось тихо. Все окружавшие его люди, а среди них были и мусульмане, и неверующие, начинали говорить шепотом, и как-то сами собой разрешались толь­ко что раздиравшие людей ссоры.

Во время раздачи утренней пайки, когда атмосфера в камере накалялась до предела, Владыка Лука обычно сидел в стороне, и в конце концов всегда кто-нибудь про­тягивал ему ломоть хлеба ничуть не хуже, чем те, что достались другим, а иногда даже и горбушку. Позже, в начале 1939 года, по окончании ежовщины, были раз­решены передачи. По словам Армаиса Аристагесовича, получая посылки, Владыка все до крохи раздавал со­камерникам.

Владыка Лука никогда не жаловался и никогда не рас­сказывал о возводимых на него обвинениях. Не жало­вался и после тринадцатисуточного допроса конвейером.

Рассказывают, что больше тринадцати суток никто не выдерживал. После "конвейера" Владыку приволокли в камеру волоком. Во время одного из таких допросов, по свидетельству дочери епископа Луки Елены Валенти­новны Жуковой-Войно, в следовательскую комнату не­сколько раз врывался чекист, пестро наряженный шутом, который изрыгал отвратительные ругательства и оскорб­ления, глумился над верой, предсказывал епископу ужас­ный конец.

Только уходя на этап, по воспоминаниям А. А. Аковбяна, Владыка впервые обратился к сидевшим с ним таш­кентским врачам и ученым: попросил—кому Бог пошлет выйти на волю, пусть похлопочет вместе с другими про­фессорами о смягчении его участи. "Ведь я ничего дур­ного не сделал. Может быть, власти прислушаются к вашим просьбам..." Полгода спустя, летом 1940 года Ар-маис Аристагесович передал эту просьбу профессору М. И. Слониму. Но старый друг Владыки Луки, теперь уже орденоносец, депутат, заслуженный врач, замахал испуганно руками: "Что вы, что вы, нет, нет..."

Елена Валентиновна рассказывает, что почти два года после ареста Владыки Луки его дети ничего о нем не знали. Первые вести просочились из тюремной больни­цы; папа лежит с отеками на ногах; из-за голодовок сдало сердце. Потом родственникам разрешили прино­сить передачи. Летом 1939 года, стоя у железных ворот тюремного двора, Елена Валентиновна через пробитую гвоздем дырочку дважды видела отца во время арестант­ской прогулки. Знакомый арестант-перс, неся котел с баландой, кричал громко: "Дорогу! Дорогу!", а проходя мимо Елены шептал: "Он здоров, здоров". Затем она узнала, что Владыка Лука объявил голодовку и поме­щен в больницу. Однажды дочь получила от отца запис­ку: "Через сутки буду дома". Ни через сутки, ни через неделю домой он не пришел. Очередная переданная больничным санитаром записка сообщала: "Меня обманули, не выпускают, возобновил голодовку". Голодал он в тот раз восемнадцать дней.

В Красноярске нас недолго продержали в ка­кой-то пересылочной тюрьме на окраине го­рода и оттуда повезли в село Большая Мурта...

- 82 -

чана горячей воды, в которой было разболтано очень немного гречневой крупы.

Не помню, по какому поводу я попал в тюремную больницу. Там с Божией помощью мне удалось спасти жизнь молодому жулику, тяжело больному. Я видел, что молодой тюремный врач совсем не понимает его болезни. Я сам исследовал его и нашел абсцесс селезенки. Мне удалось добиться согласия тюремного врача послать этого больного в клинику, в которой работал мой ученик доктор Ротенберг. Я написал ему, что и как найдет он при операции, и Ротенберг позже мне писал, что дословно подтвердилось все, написанное в моем письме.

Жизнь жулика была спасена, и долго еще после этого на наших прогулках в тюремном дворе меня громко приветствовали с третьего этажа уголовные заключенные и благодарили за спасение жизни жулика.

К сожалению, я забыл многое пережитое в областной тюрьме. Помню только, что меня привозили на новые допросы в ГПУ и усиленно добивались признания в каком-то шпионаже. Был повторен допрос конвейером, при котором однажды проводивший его чекист заснул. Вошел начальник Секретного отдела и разбудил его. Попавший в беду чекист, прежде всегда очень вежливый со мной, стал бить меня по ногам своей ногой, обутой в кожаный сапог. Вскоре после этого, когда я уже был измучен конвейерным допросом и сидел низко опустив голову, я увидел, что против меня стояли три главных чекиста и наблюдали за мной. По их приказу меня отвели в подвал ГПУ и посадили в очень тесный карцер. Конвойные солдаты, переодевая меня, увидели очень большие кровоподтеки на моих ногах и спросили, откуда они взялись. Я ответил, что меня бил ногами такой-то чекист. В подвале, в карцере меня мучили несколько дней в очень тяжелых условиях.

 

- 83 -

Позже я узнал, что результаты моего первого допроса о шпионаже, сообщенные в московское ГПУ, были там признаны негодными и приказано было произвести новое следствие. Видимо, этим объясняется мое долгое заключение в областной тюрьме и второй допрос конвейером.

Хотя и это второе следствие осталось безрезультатным, меня все-таки послали в третью ссылку в Сибирь на три года.

Везли меня на этот раз уже не через Москву, а через Алма-Ату и Новосибирск. По дороге до Красноярска меня очень подло обокрали жулики в вагоне. На глазах всех заключенных ко мне подсел молодой жулик, сын ленинградского прокурора, и долго "заговаривал мне зубы", пока за его спиной два других жулика опустошали мой чемодан.

В Красноярске нас недолго продержали в какой-то пересылочной тюрьме на окраине города и оттуда повезли в село Большая Мурта,43 около ста тридцати верст от Красноярска. Там я первое время бедствовал без постоянной квартиры, но довольно скоро дали мне комнату при районной больнице и предоставили работу в ней вместе с тамошним врачом и его женой, тоже врачом. Позже они говорили мне, что я едва ходил от слабости, после очень плохого питания в ташкентской тюрьме, и они считали меня дряхлым стариком. Однако довольно скоро я окреп и развил большую хирургическую работу в муртинской больнице.

Из Ташкента мне прислали очень много историй болезней из гнойного отделения ташкентской больницы, и я имел возможность, благодаря этому, написать много глав своей книги "Очерки гнойной хирургии".

Неожиданно вызвали меня в муртинское ГПУ и, к моему удивлению объявили, что мне разрешено ехать в г. Томск для работы в тамошней очень обширной биб-

 

 


43 В районном центре Большая Мурта на Енисейском тракте перед войной было три с половиной тысячи жи­телей. В журнале приема больных Владыка Лука запи­сывал их "земледельцы".

Главврач районной больницы А. В. Барский, которо­му в то время было двадцать шесть лет, вспоминает о том, как поздним вечером в начале марта епископ Лука пришел в его больницу: "Вошел высокого роста старик с белой окладистой, бор одой и представился: "Я профес­сор Войно-Ясенецкий". Эта фамилия мне была извест­на только по книжке "Очерки гнойной хирургии". Он мне сказал, что приехал только что из Красноярска на подводах в составе очень большой группы бывших за­ключенных, жертв 1937 года, которые посланы в Боль-шемуртинский район на свободное поселение... Он, как хирург, решил прежде всего обратиться в районную боль­ницу, просил меня обеспечить ему только белье и пи­тание и обещал мне помогать в хирургической работе. Я был несколько ошеломлен и обрадован такой помощью и такой встречей".

Доктор Барский говорил, что за время совместной ра­боты он получил от профессора Войно-Ясенецкого по существу целый практический курс хирургии. С боль­шим трудом удалось ему получить разрешение на ра­боту в больнице ссыльного епископа-профессора.

"...Заведующая райздравом,—вспоминает Барский,— была очень энергичная женщина, но безо всякого медицинского образования и почти совершенно безграмот­ная, умевшая только подписывать свою фамилию. Веро­ятно, тогда такие случаи были нередки. Когда я рассказал о том, что вот у меня имеется такой профессор... она замахала на меня руками и сказала, что нет, нельзя до­пустить, чтобы он работал в районной больнице".

Доктор Барский пошел к председателю райисполко­ма, но ничего не добился, потом к секретарю райкома партии; тот, посоветовавшись с начальником районно­го отдела НКВД, наконец решил, что под наблюдением товарища Барского ссыльный профессор работать в рай­онной больнице все-таки может. Доктор Барский вынуж­ден был, не зачисляя профессора в больничный штат, выписывать ему двести рублей за счет пустовавших ста­вок то ли санитарки, то ли прачки. Владыка Лука мог принимать больных только по направлению главврача.

Жители Мурты вспоминают, что ссыльный епископ жил очень бедно, даже недоедал, "почету ему не было". Как и к другим ссыльным, к Владыке Луке относились плохо.

Хирург Б. И. Хоненко, работавший в Мурте после вой­ны, слышал от старых сотрудников, что жить профессо­ру пришлось в больнице в крохотной комнатушке рядом с кухней. Жил очень скромно. Сотрудники его любили, и повариха Екатерина Тимофеевна старалась принести профессору что-нибудь повкуснее, но он упрашивал ни­чего не носить. Детям Владыка Лука писал: "Денег не присылайте... Сластей и съестного не присылайте".

Санитарка Т. И. Стародубцева вспоминает: "Мы-то, сестры и санитарки, его любили. Обида профессора была не от нас".

С большой любовью вспоминает о епископе-профессо­ре санитарка муртинской больницы. Он открыто говорил о своей вере, говорил: "Куда меня не пошлют—везде Бог". Владыка Лука утром всегда ходил в ближнюю рощу и молился там, поставив на пенек складную иконочку.

Владыка Лука очень много писал, продолжая усердно трудиться над "Очерками гнойной хирургии". В письмах к детям он просил их присылать ему необходимые книги, журналы, истории болезни. Оперировал он не только в Мурте, но и в Красноярске. Владыка Лука приходил в крайнее утомление от научной работы и считал, что ему необходима регулярная практическая работа на пол­дня, чтобы не трудиться целый день мозгом .

- 84 -

лиотеке медицинского факультета. Можно думать, что это было результатом посланной мной из ташкентской тюрьмы маршалу Клименту Ворошилову просьбы дать мне возможность закончить свою работу по гнойной хирургии, очень необходимую для военно-полевой хирургии.

В Томске я отлично устроился на квартире, которую мне предоставила одна глубоко верующая женщина. За два месяца я успел перечитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках и сделал большие выписки из нее.

По возвращении Большую Мурту вполне закончил свою большую книгу "Очерки гнойной хирургии".

 

* * *

 

Наступило лето 1941 года,44 когда гитлеровские полчища, покончив с западными странами, вторглись в пределы СССР. В конце июля прилетел на самолете в Большую Мурту главный хирург Красноярского края и просил меня лететь вместе с ним в Красноярск, где я был назначен главным хирургом эвакогоспиталя 15-15.45 Этот госпиталь был расположен на трех этажах большого здания, прежде занятого школой. В нем я проработал не менее двух лет, и воспоминания об этой работе остались у меня светлые и радостные.46

Раненые офицеры и солдаты очень любили меня. Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них, безуспешно оперированные в других госпиталях по поводу ранения в больших суставах, излеченные мною, неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами.

В конце войны я написал небольшую книгу "О поздних резекциях при инфицированных ранениях больших

 

 


44 Когда началась война, деревня опустела, в больнице не стало самых насущных лекарств, сестры были вы­нуждены стирать использованные бинты. В это время Владыка Лука писал сыну: "Я очень порывался послать заявление о предоставлении мне работы по лечению ра­неных, но потом решил подождать с этим до окончания моей книги, которую буду просить издать экстренно, ввиду большой важности ее для военно-полевой хирур­гии. В Мурте нашелся специалист-график... Он сделал мне прекрасные эскизы рисунков..." И еще, через месяц после начала войны: "По окончании книги пошлю за­явление в Наркомздрав и Бурденко, как главному хирур­гу армии, о предоставлении мне консультантской работы по лечению раненых..."

45 Такое благополучное по милости Божией возвраще­ние из места ссылки епископа-профессора в те страшные времена удивляло многих. Вскоре после начала войны муртинский военкомат получил распоряжение исполь­зовать профессора по специальности. Владыка Лука считал, что его, возможно, призовут в армию: "В шестьдесят четыре года надену впервые военную форму,"—пишет он.

Сначала епископ получил только разрешение, пере­ехать в краевой центр, все еще в качестве ссыльного, для работы в лечебном учреждении.

Бывший начальник Енисейского пароходства И. М. На­заров рассказывает, что в начале войны Владыка Лука послал телеграмму Председателю Президиума Верховно­го Совета М. И. Калинину: "Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку по такой-то статье в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать по­мощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссыл­ку. Епископ Лука". Когда она пришла на городской те­леграф, в Москву ее не передали, а, в соответствии с существующими распоряжениями, направили в крайком. В крайкоме долго обсуждали: посылать—не посылать. Назаров видел ее и на столе первого секретаря товарища Голубева. При обсуждении вопроса присутствовали ра­ботники НКВД. Они говорили, что профессор Войно-Ясенецкий—ученый с мировым именем, что книги его издавались даже в Лондоне. В конце концов решено было телеграмму Калинину все-таки отправить. Ответ из Москвы пришел незамедлительно. Профессора при­казано было перевести в Красноярск.

По словам Назарова, сразу несколько ведомств за­интересовались хорошим хирургом: больница водников, штаб Военного округа. Красноярск должен был стать последним на Востоке пределом эвакуации раненых. Там было организовано огромное учреждение—МЭП (мест­ный эвакопункт), состоящее из десятков госпиталей и рассчитанное на десяток тысяч коек. С фронта уже шли в Сибирь первые санитарные эшелоны. МЭП нуж­дался в зданиях, белье, продуктах, врачах, а главное— в квалифицированном научном руководстве. На тысячи километров вокруг не было более необходимого и квали­фицированного специалиста, чем Владыка Лука, профес­сор Войно-Ясенецкий.

Главный хирург МЭП прилетел в Большую Мурту. Начальнику районного МВД была вручена бумага, по которой ссыльный профессор Войно-Ясенецкий пере­водился в Местный эвакопункт, точнее, госпиталь 15-15. Владыка Лука сообщал из Красноярска: "Завтра же нач­нем оперировать. " И через десять дней: "Я назначен консультантом всех госпиталей Красноярского края и, по-видимому, буду освобожден от ссылки . Устроился отлично..."

Владыка Лука еще два года оставался на положении ссыльного. По свидетельству профессора Максимови­ча, дважды в неделю он был обязан отмечаться в мили­ции. Выезжать на научные конференции в другой город он мог с разрешения чекистов и должен был писать ра­порты.

Зимой 1942 года Владыка Лука жил в сырой холод­ной комнате, которая до войны принадлежала школьно­му дворнику. Епископ оказался почти на грани нищеты. На госпитальной кухне, где готовилась пища на тысячу двести человек, хирурга-консультанта кормить не пола­галось. А так как у него не было ни времени, чтобы ото­варивать свои продуктовые карточки, ни денег, чтобы покупать продукты на черном рынке, то он постоянно голодал. Госпитальные санитарки тайком пробирались в дворницкую, чтобы оставить на столе тарелку каши. Позже Владыка Лука писал сыну Михаилу: "В первое время моей работы в Красноярске отношение ко мне бы­ло подозрительное. "

Как и прежде, в годы тюрем и ссылок, Владыка тер­пел все с глубокой преданностью воле Божией. В одном из писем той поры он писал сыну Михаилу, что "полю­бил страдание, так удивительно очищающее душу".

46 Бывший хирург В. А. Суходольская вспоминает: "Мы, молодые хирурги, к началу войны мало что умели делать. На Войно-Ясенецкого смотрели мы с благоговением. Он многому научил нас. Остеомиелиты никто, кроме него, оперировать не мог, а гнойных ведь было—тьма! Он учил и на операциях, и на своих отличных лекциях. Лекции читал в десятой школе раз в неделю". Доктор Браницкая рассказывает: "В операционной Войно-Ясенецкий рабо­тал спокойно, говорил с персоналом тихо, ровно, кон­кретно. Сестры и ассистенты никогда не нервничали на его операциях".        

Помимо того, что епископ Лука много оперировал, он должен был консультировать во многих госпиталях. Согласно списку консультаций, данных хирургом за три недели 1942 года, профессор побывал в семи госпиталях, осмотрел более восьмидесяти человек. Часто осмотр завершался его пометкой в документе: "Раненого тако­го-то перевести в школу № 10" (там располагался его госпиталь).

Владыка Лука забирал к себе больных и раненых с наиболее тяжелыми поражениями. Красноярский врач-рентгенолог В. А. Клюге вспоминает, как хирург-консуль­тант посылал его и других молодых врачей госпиталя 15-15 на железнодорожный дебаркадер, где разгружа­ли санитарные поезда. Он просил разыскивать раненых с гнойными, осложненными поражениями тазобедренного сустава, тех, кого большинство хирургов считало обреченными. Отчеты госпиталя 15-15 свидетельствуют, что многие раненые из "безнадежных" были вылечены.

К январю 1943 года все десять тысяч коек в госпи­талях МЭП-49 были заняты ранеными, а фронт посы­лал все новые и новые эшелоны. Красноярск был самым дальним городом, куда доходила волна медицинской эва­куации. И когда, преодолев семь тысяч километров, са­нитарные поезда довозили раненых до берегов Енисея, многие раны успевали нагноиться, костные ранения обо­рачивались запущенными остеомиелитами.

Приезжавший в госпиталь 15-15 инспектор всех эвако­госпиталей профессор Приоров говорил, что ни в одном из очень многих госпиталей, которые он объезжал, он не видел таких блестящих результатов лечения инфициро­ванных ранений суставов, как у Владыки Луки Войно-Ясенецкого.

Хирург В. Н. Зиновьева, ученица Войно-Ясенецкого по госпиталю 15-15, вспоминает, что Владыка Лука учил своих помощников и "человеческой хирургии"; с каж­дым раненым он как бы вступал в личные отношения, помнил каждого в лицо, знал фамилию, держал в па­мяти все подробности операции и послеоперационного периода. Ныне стали широко известными слова Влады­ки Луки: "Для хирурга не должно быть "случая", а только живой страдающий человек." Проявления равнодушия к врачебному долгу возмущали епископа Луку.

Его труд бывал порой сопряжен с глубокими душев­ными страданиями. "Тяжело переживаю смерть больных после операции,—писал епископ Лука сыну.—Было три смерти в операционной, и они меня положительно под­косили. Тебе как теоретику неведомы эти мучения, а я переношу их все тяжелее и тяжелее... Молился об умер­ших дома, храма в Красноярске нет..."

О том, как Владыка Лука переживал смерти в опера­ционной сохранились рассказы и ташкентских врачей. Акушер-гинеколог Антонина Алексеевна Шорохова, ра­ботавшая в Узбекистане еще с дореволюционных лет вспо­минает:

"Валентин Феликсович болел душой за каждую свою неудачу. Однажды, задержавшись на работе, когда все врачи уже покинули больницу, я зашла зачем-то в пред­операционную хирургического отделения. Внезапно из открытой двери операционной до меня донесся "загроб­ный" голос: "Вот хирург, который не знает смертей. А у меня сегодня второй..." Я обернулась на голос и увидела Валентина Феликсовича, который пристально и груст­но глядел на меня. Поразила его угнетенная поза: он стоял согнувшись и упираясь руками в край операцион­ного стола. На столе лежал больной, умерший во время операции..."

Если не было другой возможности спасти больного, Владыка Лука, шел на рискованные операции, несмот­ря на то, что это налагало на него большую ответст­венность... Когда, войдя в палату, он замечал, что нет больного, которого он оперировал два дня назад, он, ни о чем не спрашивая, поднимался на второй этаж и запирался в своей комнате.

Об этом вспоминает ученица хирурга А. И. Беньяминович: "Его не видели потом в отделении часами. Мы знали: каждая смерть, в которой он считал себя повин­ным, доставляла ему глубокие страдания". Владыка Лука считал необходимым не скрывать от умирающих бли­зость их смерти, так как они могли пожелать умереть по-христиански.

Тяжелыми были и условия работы в эвакогоспитале. "Госпиталь 15-15 в большом прорыве,—докладывали в крайком партийные деятели,—тяжелое хозяйственное положение этого госпиталя, неудовлетворительное санитарное состояние, невысокое качество лечебной ра­боты в отделениях, несмотря на большие возможности квалифицированного специалиста профессора Войно-Ясенецкого, низкая труддисциплина ставят его в ряд пло­хих госпиталей..." В письме к старшему сыну Владыка Лука жалуется, что работать приходится в невыносимых условиях: штат неумел и груб, врачи не знают основ хи­рургии. К его протестам целый год никто не прислуши­вался, хотя речь шла буквально о преступлениях.

"Я дошел до очень большой раздражительности и на днях перенес столь тяжкий приступ гнева, что приш­лось принять дозу брома, вспрыснуть камфару, возник­ла судорожная одышка,—пишет епископ Лука,—в таких условиях еще никогда не работал".

Хирургу с почти сорокалетним опытом действительно не приходилось сталкиваться с подобным всеобщим бес­порядком ни в госпиталях времен Русско-Японской, ни Первой мировой войны. Владыка нервничал, случалось, даже выгонял нерадивых помощников из операционной. На него жаловались. Возникали разбирательства, госпи­таль посещали многочисленные проверочные комиссии.

Все это, конечно, крайне плохо отражалось на здоровье Владыки. Во время операции хирургу все чаще приходи­лось опускаться на стул: не держали ноги. Трудно было ему подниматься по госпитальным лестницам: давала се­бя знать эмфизема (Хроническое заболевание легких, характеризующееся их по­вышенной воздушностью.). Но еще более тяжелой скорбью для епископа Луки была невозможность бывать в храме.

В Красноярске, городе с многотысячным населением, последнюю из множества церквей закрыли перед вой­ной. Радости богослужения, по словам Владыки Луки, были лишены в городе сотни, а может быть, и тысячи людей. Рассказывают, что верующие приносили Владыке много икон, так что одна стена дворницкой блестела от окладов и лампадного света.

Весной 1942 года отношение властей к Владыке Луке улучшилось. Хирургу-консультанту стали выдавать обед, завтрак и ужин с общей кухни, стали заботиться об улуч­шении условий его работы. В Иркутске на межобласт­ном совещании главных хирургов архиепископу Луке "устроили настоящий триумф,—как писал он Михаи­лу.—Мнение обо мне в правящих кругах самое лучшее и доверие полное. Слава Богу!"

Владыкой Лукой был сделан ряд новых открытий, его операции, лекции, доклады на конференциях высоко це­нили врачи, доценты и профессора. "Почет мне большой: когда вхожу в большие собрания служащих или коман­диров, все встают",—писал в то время епископ Лука.

Об этом времени своей жизни Владыка Лука писал Н.П.Пузину, с которым познакомился по приезде в Крас­ноярск (Воспоминания Н.П.Пузина об архиепископе Луке и письма к нему Владыки опубликованы в "Вестнике РХД" №170, 1994 г.):

"20 июня 1942 г.

Многоуважаемый Николай Павлович!

И я сожалею, что Вы уехали из Красноярска. С мит­рополитом Сергием я начал очень интересную для Вас большую переписку по вопросам религиозно-философ­ским, церковно-политическим и тактическим. Конечно, нет возможности сообщать Вам эту переписку.

У меня большое огорчение: из Новосибирска мне со­общили, что издать мою книгу не могут за недостатком бумаги... За мною исключительно ухаживают: команди­ры из больных вызывали директора обувной фабрики, заказали ему ботинки для меня по мерке, велели во что бы то ни стало достать резиновые сапоги для операций. Заказаны также две смены белья, два полотенца, носовые платки. Делают выговора сестрам, если увидят, что я сам несу тарелку. МЭП, реввоенсовет, представил меня к награде, по-видимому, к ордену.—Поистине стреми­тельная эволюция от persona odiosa к persona grata! Слава Богу!

Кормят меня так обильно, что я половину отдаю ок­ружающим или знакомым. А бедный обновленческий архиерей в Мурте голодает до голодных отеков, живя только на 400 г. хлеба. Завтра переберусь в новую квар­тиру (где была аптека). Там будут самые лучшие усло­вия для размышлений на религиозные темы, которыми я теперь занят; полная изоляция, тишина, покой, оди­ночество.

Господь да благословит и сохранит Вас.

Архиепископ Лука."

 

"25 декабря 1942 г.

Николаю Павловичу о Господе радоваться.

...Уже четыре недели я не работаю вследствие очень тяжелого переутомления, главным образом мозгового. Три недели пролежал в больнице крайкома, теперь лежу у себя на квартире. Врачи говорят, что по выздоровле­нии я не должен работать больше четырех часов и не делать больше двух операций. А до сих пор я работал до восьми-девяти часов и делал четыре-пять операций.

...Продолжается моя большая переписка с Митропо­литом Сергием.

Да поможет Вам Господь перенести тягости военно­го времени и да благословит Вас.

Архиепископ Лука."

 

В это время Владыку Луку вызвал первый секретарь обкома партии и сказал ему, что отношения между Цер­ковью и государством скоро улучшатся, и он сможет вер­нуться к епископскому служению. Милостью Божией, через некоторое время Владыка действительно был назначен на Красноярскую кафедру, вновь открыто зазвучала его проповедь о Христе.

"Давно обещали открыть у нас одну церковь, но все еще тянут, и я опять останусь без богослужения в вели­кий праздник Рождества Христова",—со скорбью пишет епископ сыну Михаилу в конце 1942 года, и, наконец, 5 марта сообщает: "Господь послал мне несказанную ра­дость. После шестнадцати лет мучительной тоски по церк­ви и молчания отверз Господь снова уста мои. Открылась маленькая церковь в Николаевке, предместье Краснояр­ска, а я назначен архиепископом Красноярским... Ко­нечно, я буду продолжать работу в госпитале, к этому нет никаких препятствий".

Владыка Лука писал: "О первом богослужении мало кто знал, но все-таки пришло человек двести. Многие сто­яли на дворе".

"Первое богослужение... сразу же очень улучшило мое нервное состояние, а неврастения была столь тяжелая, что невропатологи назначили мне полный отдых на две недели. Я его не начал и уверен, что обойдусь без не­го"— пишет Владыка Лука.

Еще через месяц он подтверждает: "Невроз мой со времени открытия церкви прошел совсем и работоспо­собность восстановилась".

Вновь на дверях квартиры архиепископа появляется табличка, извещающая о том, что по церковным делам он принимает во вторник и пятницу с шести до восьми вечера. Н. П. Пузину Владыка Лука пишет:

"Очень долго не мог отвечать Вам по двум причинам:

1) я был крайне занят спешным окончанием своей мо­нографии о поздних резекциях при огнестрельных ране­ниях суставов;

2) Я очень плохо чувствовал себя и иногда лежал по целым дням вследствие тяжелого мозгового переутомления, длящегося уже почти четыре месяца. ...Требуют, чтобы я не ходил в церковь, если не буду работать в больнице. И работаю через силу.

До крошечной кладбищенской церкви в Николаевке полтора часа ходьбы с большим подъемом на гору, и я устаю до полного изнеможения, церковь так мала, что в ней нормально помещается сорок—пятьдесят человек, а приходят двести—триста, и в алтарь так же трудно пройти, как на Пасху.

Служить мне в ней можно было бы только священ­ническим чином, но и это пока невозможно, т. к. нет облачений. По-видимому, получим их из театра. Нет диакона, певчих, даже псаломщика. Служит семидеся­титрехлетний протоиерей, а я проповедую. Это для ме­ня и для народа огромная радость.

Есть большая надежда, что весной откроют Покров­скую церковь (на углу улиц Сталина и Сурикова)...

Блаженнейший был опасно болен воспалением легкого, но, слава Богу, поправился. По болезни давно не писал мне.

Желаю Вам успеха в работе, здоровья и душевного спасения.

А. Л. 17.III.43 г."

 

В Николаевской церкви архиерейское служение ока­залось невозможным. Открыть второй храм власти обе­щали только через год. "В театре много архиерейских облачений, но нам не дают их, считая, что важнее оде­вать их актерам и кромсать, перешивая для комедийных действий",—писал Владыка Лука.

Впоследствии ему удалось получить архиерейское об­лачение в Новосибирске, где он выступал с докладом на конференции хирургов военных госпиталей, и в Крас­ноярске через некоторое время был открыт еще один храм.

Архиепископ пишет в то время в письме, что отноше­ние правительства к Церкви резко изменилось: "...Всюду открываются и ремонтируются за счет горсоветов храмы, назначаются епископы". И о себе: "Помни, Миша, что мое монашество с его обетами, мой сан, мое служение Богу для меня величайшая святыня и первейший долг. Я под­линно и глубоко отрекся от мира и от врачебной славы, которая, конечно, могла бы быть очень велика, что теперь для меня ничего не стоит. А в служении Богу вся моя ра­дость, вся моя жизнь, ибо глубока моя вера. Однако и врачебной, и научной работы я не намерен оставлять".

Через несколько месяцев он сообщает Михаилу: "В Красноярске, в "кругах" говорили обо мне: "Пусть слу­жит, это политически необходимо". "Я писал тебе, что дан властный приказ не преследовать меня за религи­озные убеждения. Даже если бы не изменилось столь существенно положение Церкви, если бы не защищала меня моя высокая научная ценность, я не поколебался бы снова вступить на путь активного служения Церкви. Ибо вы, мои дети, не нуждаетесь в моей помощи, а к тюрьме и ссылкам я привык и не боюсь их". "О, если бы ты знал, как туп и ограничен атеизм, как живо и ре­ально общение с Богом любящих Его..."

В день, когда исполнилось двадцать лет со дня руко­положения Владыки Луки во епископы, он писал стар­шему сыну, напоминая о давней поездке из Ташкента в Пенджикент: "Это было начало того тернистого пути, который мне надлежало пройти. Но зато был и путь славы у Бога. Верю, что кончились страдания..."

Архиепископ Лука прилагал много стараний, чтобы вышло в свет второе издание "Очерков гнойной хирур­гии", зная, что книга приносит врачам большую прак­тическую пользу, что в книге нуждаются. В 1943 году ему удалось, наконец, получить разрешение ее издать, как он пишет об этом Н. П. Пузину:

"1 июля 1943г.

Николаю Павловичу мир и благословение.

У меня большая радость. 2 мая я послал Сталину пись­мо о своей книге с приложением отзывов проф. Мануй­лова и Приорова, превозносящих книгу до небес. Результат: письмо из Медгиза от 26 июня с просьбой прислать рукопись для издания. И также монографию о суставах, которую медлило издать здешнее краевое из­дательство, потребовали в Москву. К зиме выйдут и

книга, и монография.

Госпиталь наш сократили до 250 коек, и работа умень­шилась. Церкви в городе не хотят открывать, а из Таш­кента пишут, что туда приехал обновленческий архиерей, и для него открывают много церквей... А в Николаевку осенью и весной ходить невозможно. Недавно я пошел после дождя, упал в грязь и вернулся.

Здоровье мое, слава Богу, хорошо.

Недавно я получил благодарность и грамоту от воен­ного совета СибВо.

Будьте здоровы и благополучны. Господь да хранит

Вас.

Архиепископ Лука.

1. VII. 43 г."

"Николаю Павловичу мир и благословение.

Большая и неожиданная новость у меня. 2 марта я по­лучил телеграмму из Москвы. Всеславянский комитет про­сит написать статью для заграничной славянской печати о моей общественной деятельности во время Отечественной войны в качестве Красноярского архиепископа и хирурга госпиталей Красной Армии. Вы, конечно, сумеете всесто­ронне оценить значение этого предложения и возможные большие последствия его. Уже через два дня я послал статью, которую, однако, мне некогда переписать для Вас

Служу и проповедую каждый праздник и каждое вос­кресенье. Работа в госпитале идет по-прежнему... Мой невроз по временам рецидивирует, и 8 августа я даже не мог служить Литургию из-за него.

Фурункулез, которым Вы страдаете, верно, излечи­вается только аутовакциной.

Господь да поможет Вам и да благословит Вас.

Архиепископ Лука. 16.VIII.43 г."

О своей переписке с Местоблюстителем Патриаршего Престола Митрополитом Сергием Владыка Лука вспо­минал: "В 1942 году имел я с ним большую переписку по основным вопросам современной жизни, и его письма часто удивляли меня глубиной и верностью понимания сущности христианства, знанием Священного Писания и истории Церкви. Некоторые из них даже можно на­звать небольшими богословскими трактатами. Не во всем он соглашался со мной, и часто я должен был признать его большую правоту"

 

Переписка митрополита Сергия и архиепископа Луки имела немаловажное значение для подготовки Собора епископов Русской Православной Церкви 1943 года. Ар­хиепископ Лука принял непосредственное участие в со­ставлении документов Собора. Он был членом Священного Синода.

После того, как митрополит Сергий стал Патриар­хом, он привлек Владыку Луку к участию в "Журнале Московской Патриархии". Это сотрудничество с ЖМП продолжалось десять лет.

- 85 -

суставов", которую представил на соискание Сталинской премии вместе с большой книгой "Очерки гнойной хирургии".

По окончании работы в эвакогоспитале 15-15 я получил благодарственную грамоту Западно-Сибирского военного округа, а по окончании войны был награжден медалью "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 г.г."

Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии приравнял мое лечение раненых к доблестному архиерейскому служению и возвел меня в сан архиепископа.

В Красноярске я совмещал лечение раненых с архиерейским служением в Красноярской епархии и во все воскресные и праздничные дни ходил далеко за город в маленькую кладбищенскую церковь, так как другой церкви в Красноярске не было. Ходить я должен был по такой грязи, что однажды на полдороге завяз, и упал в грязь, и должен был вернуться домой.

Служить архиерейским чином было невозможно, так как при мне не было никого, кроме одного старика-священника, и я ограничивался только усердной проповедью слова Божия.

По окончании моей ссылки в 1943 году я возвратился в Москву, и был назначен в Тамбов,47 в области которого до революции было сто десять церквей, а я застал только две: в Тамбове и Мичуринске. Имея много свободного времени, я и в Тамбове около двух лет совмещал церковное служение с работой в госпиталях для раненых.

В 1946 году я получил Сталинскую премию Первой степени за мои "Очерки гнойной хирургии" и "Поздние резекции при инфицированных ранениях больших суставов".48

 


47 После окончания ссылки Владыка Лука стал хлопо­тать о переводе из Сибири. Должностные лица Крас­ноярска не хотели отпускать его. Ему старались угодить и гражданские, и военные власти. В списке лучших вра­чей края фамилия Войно-Ясенецкого стояла на первом месте. Проблема перевода несколько месяцев согласовы­валась между Патриархией и Наркомздравом. Наконец нарком Третьяков телеграфировал: "Намерены перевес­ти Вас в Тамбов, широкое поле деятельности в госпи­талях и крупной больнице". Святейший Патриарх Сергий специальным Указом назначил Владыку Луку архиепис­копом Тамбовским и Мичуринским. В начале 1944 года Владыка Лука переехал в Тамбов.

Многие труды ожидали архиепископа в его новой епархии. Он продолжает совмещать архипастырское слу­жение и служение ближним врачебной работой.

"Город недурной, почти полностью сохранивший вид старого губернского города,—писал Владыка Лука сы­ну.—Встретили меня здесь очень хорошо... По просьбе Президиума (Хирургического общества) я сделал доклад об остеомиелите на окружной конференции Орловского военного округа. Выступал и заседал в президиуме в рясе, с крестом и панагией".

Кандидат медицинских наук В. А Поляков вспомина­ет о встрече с Владыкой Лукой (в собрании хирургов) в 1944 году: "На совещание собралось много народа. За столом президиума уже поднялся председательствую­щий, чтобы объявить название доклада. Но вдруг широ­ко открылись обе створки двери, и в зал вошел человек огромного роста, в очках. Его седые волосы ниспадали до плеч. Легкая, прозрачная, белая кружевная борода покоилась на груди. Губы под усами были крепко сжаты. Большие белые руки перебирали черные матовые четки. Человек медленно вошел в зал и сел в первом ряду. Пред­седательствующий обратился к нему с просьбой занять место в президиуме. Он поднялся, прошел на подмост­ки и сел в предложенное ему кресло. Это был профес­сор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий..."

В управлении епархией архиепископ Лука сразу столк­нулся со множеством трудностей. Тамбовский храм, долгие годы содержавший под своей кровлей рабочие общежития, доведен был до последней степени запусте­ния. Обитатели его раскололи иконы, сломали и выбро­сили иконостас, исписали стены ругательствами. Владыка Лука без жалоб принял наследие атеистов, начал ремон­тировать храм, собирать причт, вести службы, продол­жая и врачебную работу. На попечении Тамбовского архиепископа теперь находилось сто пятьдесят госпита­лей, от пятисот до тысячи коек в каждом. Консультирует он также хирургические отделения большой городской больницы. Владыка Лука по-прежнему был готов рабо­тать сутками, несмотря на то, что скоро ему должно бы­ло исполниться семьдесят.

"Приводим церковь в благолепный вид... Работа в гос­питале идет отлично... Читаю лекции врачам о гнойных артритах... Свободных дней почти нет. По субботам два часа принимаю в поликлинике. Дома не принимаю, ибо это уже совсем непосильно для меня. Но больные, осо­бенно деревенские, приезжающие издалека, этого не по­нимают и называют меня безжалостным архиереем. Это очень тяжело для меня. Придется в исключительных слу­чаях и на дому принимать",— писал он сыну и его семье.

Со слов своей покойной подруги врача В. П. Дмитриевской, учительница-пенсионерка из Тамбова О.В.Стрельцова описывает следующий случай.

"При обходе больных красноармейцев госпиталя Вла­дыкой Лукой в качестве врача один больной красноар­меец позволил себе нанести ему обиду, сказав—зачем здесь ходит длинноволосый. И что же получилось: в тот же вечер этому обидчику было возмездие и вразумление. Ночью в двенадцать часов случился с ним смертельный приступ, который вразумил его, и он, больной, потре­бовал врача с просьбой вызвать к нему профессора, то есть Владыку Луку.

Он приехал ночью же, вошел в палату к больному, который со слезами просил прощения у епископа-врача за свою обиду и умолял спасти ему жизнь, так как он, больной, чувствовал уже приближение смерти. Владыка Лука дал команду немедленно приготовить все к сроч­ной операции. Принесли больного, подготовили к опе­рации. Владыка, как он обычно поступал в таких случаях, спросил больного, верует ли он в Бога, так как не про­фессор возвратит ему жизнь, а Бог рукой доктора.

Больной, не прекращая слез, ответил, что он теперь верует и сознает, что поплатился за грубую насмешку над епископом. Владыка-профессор, сделав очень серь­езную срочную операцию, возвратил больного к жизни. Этот случай очень подействовал на всех больных гос­питаля".

Ко времени приезда Владыки Луки в Тамбов, его зре­ние было уже сильно ослаблено. Те изящные разрезы, которые в прошлом вызывали восхищение, теперь не всег­да у него получались. Из-за ухудшения зрения Влады­ке пришлось оставить наиболее сложные операции.

Сохранилось много свидетельств о том, что Владыку Луку по-настоящему любили: любила паства, любили со­трудники, любили пациенты, часто неверующие. С го­рячей любовью и благодарностью вспоминают своего Владыку прихожане тамбовского кафедрального собора:

"Приехал он к нам в самом начале 1944 года. Но сна­чала не было у него облачения для службы. Прислали ему облачение перед Великим постом. Он служил первый раз и обратился к верующим с кратким словом: "После долгого духовного голода мы сможем снова собирать­ся и благодарить Бога... Я назначен к вам пастырем". Потом благословил каждого человека в храме".

"Владыка с книгой начинал день, с книгой да с мо­литвой и кончал. Библиотеку ему оставила монахиня Любовь, она была из князей Ширинских-Шихматовых, в Тамбове в ссылке находилась".

"Одна женщина-вдова стояла возле церкви, когда Вла­дыка шел на службу. "Почему ты, сестра, стоишь такая грустная?"— спрашивает Владыка. А она ему: "У меня пя­теро детей маленьких, а домик совсем развалился".— "Ну, подожди конца службы, я хочу с тобою погово­рить". После службы повел он вдову к себе домой, узнал, какие у нее плохие дела и дал денег на постройку дома".

Ольга Владимировна Стрельцова вспоминает, что про­поведи Владыки привлекали в церковь много врачей, биб­лиотекарей, учителей. Проповеди записывала в храме учительница английского языка, очень преданная архи­епископу Луке, Наталья Михайловна Федорова, потом другая прихожанка-машинистка перепечатывала пропо­веди на папиросной бумаге и раздавала верующим. Было записано семьдесят семь проповедей в Тамбове.

Протодиакон О.Василий Малин, которого Владыка Лука в 1945 году рукоположил в диаконы, рассказы­вает: "Был среди прихожан пожилой человек, кассир, И.М. Фомин. Читал на клиросе часы. Читал плохо, не­верно произносил слова. Владыка несколько раз поправ­лял его. Однажды после службы, когда архиепископ Лука в пятый или шестой раз объяснил ему, как про­износятся некоторые церковно-славянские выражения, между ними произошел спор. Владыка Лука темпера­ментно размахивал богослужебной книгой и, очевидно, задел Фомина. Тот возмутился, сказал, что архиерей уда­рил его, и демонстративно перестал посещать церковь. Спустя некоторое время, надев крест и панагию, Там­бовский Владыка через весь город отправился к обижен­ному прихожанину просить прощения. Фомин не принял архиепископа. Владыка снова пошел к нему и снова не получил прощения. Кассир буквально издевался над ним, Простил он Владыку только за несколько дней до отъ­езда архиепископа из Тамбова".

Сохранились очень интересные воспоминания о Вла­дыке Луке учительницы Софьи Ивановны Борисовой. Немка по национальности, она была лютеранкой и во время пребывания архиепископа Луки в Тамбове поже­лала перейти в православие. Владыка пригласил ее к себе в дом, побеседовал с ней, подготовил к переходу в пра­вославную веру. Она стала очень близким ему челове­ком и после отъезда Владыки Луки в Симферополь долго с ним переписывалась.

В конце 1944 года в одной из проповедей Владыка ска­зал, что немецкие зверства не случайны, что жестокость присуща немецкому народу в целом; эта национальная черта уже не раз выявлялась у немцев в прошлые сто­летия и отражает, так сказать, дух германского народа. Софью Ивановну обидели эти слова. Преодолев смуще­ние, она подошла после проповеди к архиепископу и сказала ему, что немцы, как и русские, бывают всякие, и никакого жестокого немецкого духа она не знает. Влады­ка Лука молча выслушал ее и молча же покинул храм. А через несколько дней, при большом стечении народа, ска­зал прихожанам, что обнаружил в прошлой своей про­поведи недопустимую ошибку. Неправильно говорить о жестоком характере всех немцев вообще. Он просит тех, кого это замечание обидело, если можно, простить его. Впредь он будет обдумывать свои проповеди более серь­езно.

Знавшие Владыку Луку отмечали, что он очень до­веряет людям.

Архиепископ Иннокентий Калининский (Леоферов), который был в Тамбове епархиальным секретарем Вла­дыки Луки, вспоминал: "Он очень правдив был, Владыка Лука, до смешного правдив. Полагал, что и вокруг него все так же правдивы. А люди-то, сами знаете... Когда он уезжал из Тамбова, я в поезде его до Мичуринска про­вожал. Были мы с ним в купе одни, и Владыка спросил:

—Скажите, какого самого большого порока мне сле­дует избегать?

—Не доверяйте, пожалуйста, клеветникам, —сказал я.—По жалобам лжецов Вы, Ваше Преосвященство, иногда наказывали ни в чем не повинных людей.

—Да?—изумился он. А потом, подумав, добавил,— С этим расстаться никак не смогу. Не могу не доверять людям".

Архиепископ Лука добивался передачи верующим го­родского собора. Тотчас после приезда в Тамбов он писал сыну: "Почти наверное отдадут нам большой двух­этажный собор". В мае он пишет: "Отказали в Москве открыть у нас собор, и это большое огорчение для меня". Позднее Карпов обещал Владыке Луке открыть собор или другой большой храм в Тамбове, но тамбовский уполномоченный по делам Православной Церкви отказался сделать это. В августе Владыка Лука сообщает:

"Собор будет открыт только по ходатайству верующих, но нет до сих пор инициаторов, все боятся".

Карпов, действительно, хотел открыть собор в Тамбо­ве, но тогдашний председатель облисполкома Козырьков и первый секретарь обкома партии Волков—комсомоль­цы двадцатых годов—всячески этому сопротивлялись. Козырьков вскоре умер (Владыка Лука диагностировал у него неоперабельный рак желудка), но Волков так до конца войны и не допустил, чтобы в городе открыли вто­рой храм. А после войны вопрос об этом в Москве боль­ше не поднимался.

Козырьков относился к Владыке Луке неплохо, счи­тая, что он—медик, случайно попавший в "церковный омут". Однажды он пригласил Владыку к себе в каби­нет и, желая выразить ему свое расположение, спросил:

—Чем Вас премировать за Вашу замечательную ра­боту в госпитале?

—Откройте городской собор.

—Ну нет, собора Вам никогда не видать.

—А другого мне от Вас ничего не нужно,— ответил архиепископ и покинул облисполком.

С новым председателем, который сменил Козырькова, произошел у архиепископа Луки следующий случай. В конце 1945 года Владыку и его секретаря пригласили в облисполком, чтобы вручить им медали "За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг." После вручения медалей председатель сказал, что хотя труд Войно-Ясенецкого как консультанта эвакогоспита­ля завершен (госпитали эти осенью 1944 года покинули Тамбов и двинулись дальше на запад), но он надеется, что профессор и впредь будет делиться своим большим опытом с медиками города.

Архиепископ Лука ответил ему следующее: "Я учил и готов учить врачей тому, что знаю; я вернул жизнь и здоровье сотням, а может быть, и тысячам раненых и наверняка помог бы еще многим, если бы вы (он под­черкнул это "вы", давая понять слушателям, что прида­ет слову широкий смысл), не схватили меня ни за что ни про что и не таскали бы одиннадцать лет по остро­гам и ссылкам. Вот сколько времени потеряно и сколь­ко людей не спасено отнюдь не по моей воле".

У областного начальства эти слова вызвали шок. Ка­кое-то время в президиуме и в зале царила тягостная тишина. Кое-как придя в себя, председатель залепетал, что прошлое пора-де забыть, а жить надо настоящим и будущим. И тут снова раздался басовитый голос Вла­дыки Луки: "Ну, нет уж, извините, не забуду никогда!"

После кончины Патриарха Сергия началась подготовка к Поместному Собору Русской Православной Церкви и выборам нового Патриарха. Владыка Лука присутст­вовал в Москве на совещании епископов, состоявшемся 21 ноября 1944 года для избрания Предсоборной комис­сии. Архиепископ Лука напомнил присутствующим о процедуре выборов Патриарха по жребию, которая была выработана на Поместном Соборе 1917 года. Согласно постановлению этого Собора, выдвижение кандидатов в Патриархи должно быть предоставлено самим участни­кам Собора и голосование должно быть тайным. Владыка Лука заявил, что, поскольку выдвижение митрополита Алексия как единственного кандидата в Патриархи это постановление нарушает, то он проголосует против мит­рополита Алексия. В результате Владыка Лука оказался единственным русским архиереем, которого не пригла­сили на Собор, в котором участвовали 41 русский и 5 иностранных епископов.

48 "Множество поздравлений отовсюду,—писал Владыка Лука после получения премии,—Патриарх, митрополиты, архиереи, Карпов (Председатель Совета по делам РПЦ), Митярев, Третьяков, Академия Медицинских наук, Ко­митет по делам высшей школы, Богословский институт, профессора и проч., и проч. Превозносят чрезвычайно... Моя слава—большое торжество для Церкви, как теле­графировал Патриарх". Почти всю премию Высокопре­освященный Лука пожертвовал на помощь сиротам— жертвам войны.

Владыка Лука лечил больных ради Бога, так же, во славу Божию, он часто помогал бедствующим и утешал несчастных. Его частные приемы, консультации были бесплатными. Научную же свою деятельность, публика­ции книг и статей, получение Государственной премии Владыка Лука рассматривал как средство поднять ав­торитет Церкви. Несомненно, что в те страшные време­на открытая проповедь о Христе знаменитого ученого, прославленного хирурга не могла не заставить задумать­ся многих и многих людей.

Владыка Лука считал, что его научный труд привлечет к православию многих интеллигентов. Так оно и было. В одной передаче радиостанции Би-Би-Си того времени сообщалось, что группа французских юношей и деву­шек перешла в православие, сославшись в своей декла­рации на христианских ученых в СССР—Ивана Павлова, Владимира Филатова и архиепископа Луку Войно-Ясенецкого.

"Сегодня подтвердилось мое мнение, что я немалый козырь для нашего правительства,—пишет Владыка Лука сыну.—Приехал специально посланный корреспондент ТАСС, чтобы сделать с меня портреты для загранич­ной печати. А раньше из Патриархии просили прислать биографию для жур­нала Патриархии и для Информбюро. Два здешних художника пишут мои портреты. Только что, вернув­шийся из Америки Ярославский архие­пископ уже читал там в газетах сообщения обо мне, как об ар­хиепископе-лауреате Сталинской премии. Завтра приедет из Москвы скульптор ле­пить мой бюст..."

За большие заслу­ги перед Русской Цер­ковью архиепископ Тамбовский и Мичуринский Лука в феврале 1945 года был награжден Патриархом Алексием правом ношения брил­лиантового креста на клобуке.

В Тамбовской епархии Владыка Лука восстановил и освятил несколько храмов, сосредоточив свои усилия на восстановлении приходской жизни. Богослужения, со­вершаемые архиепископом Лукой, отличались высокой духовностью и молитвенностью. Много сил он отдал про­свещению паствы. "Там много-много я проповедовал и внушил всем великую любовь к преподобному Серафи­му, так что после каждой службы всем народом пели тропарь преподобному пред образом его",—говорил архиепископ Лука в слове в день памяти преподобного Серафима Саровского.

В 1946 году Владыке Луке окончательно запретили выступать перед научной аудиторией в рясе, с крестом и панагией. Он писал сыну: "Я получил предложение Наркомздрава СССР сделать основной доклад о поздних резекциях крупных суставов на большом съезде, который должен подвести итоги военно-хирургической работе. Я охотно согласился, но написал, что нарком запреща­ет мне выступать в рясе, а Патриарх—без рясы. Напи­сал и Патриарху об этом, он мне ответил письмом, ...его мнение совпадает с моим: выступать в гражданской одеж­де и прятать волосы в собрании, в котором все знают, что я архиерей—значит стыдиться своего священного достоинства. Если собрание считает для себя неприем­лемым и даже оскорбительным присутствие архиерея, то архиерей должен Считать ниже своего достоинства выступать в таком собрании... По телефону я говорил с организатором съезда, доктором Дедовым. Он заволно­вался и говорил, что все, и нарком (в том числе) придают большое значение моему докладу и обещали поставить на ноги все начальство. Но через день он сказал, что все начальство целый день было занято этим вопросом, говорили с Третьяковым и Карповым, и, как будто, дело дошло до ЦК партии, но на выступление в рясе не со­гласились. Я просил передать наркому, что принимаю это как отлучение от общества ученых".

- 87 -

В мае 1946 года я был переведен на должность архиепископа Симферопольского и Крымского.49 Студенческая молодежь отправилась встречать меня на вокзал с цветами, но встреча не удалась, так как я прилетел на самолете. Это было 26 мая 1946 года.

 

На этом воспоминания обрываются. Они были продиктованы, секретарю Е.П.Лейкфельд полностью ослепшим архиепископом Лукой 6 1958 году в Симферополе. Архиепископ Лука умер 11 июня 1961 года и похоронен в Симферополе, где занимал кафедру в течение пятнадцати лет.

 

 


49 В это время на здоровье архиепископа Луки все боль­ше сказывались испытания всей его трудной жизни и последствия исключительно напряженной работы. Он теряет зрение, сердце все чаще отказывает: аритмия, де­компенсация. Он пишет: "Горе и слезы (тамбовской) па­ствы, горячо любящей меня, взволновали меня, и опять стало хуже с сердцем. Вчера и сегодня, в Фомине вос­кресенье, я не служил".

В мае 1946 года Владыка переехал в Крым. "Как ни пла­кала моя тамбовская паства, как ни просила Патриархию оставить меня, я должен был ехать в Симферополь. Это было несомненно по воле Божией, ибо здесь я очень ну­жен. Мне приходится устраивать разоренную епархию".

Война нанесла Крыму страшные раны. Города были разрушены, села превращены в пепелища. На месте мно­жества крымских храмов были развалины. В Херсонесе, древней Корсуни, где святой князь Владимир принял Кре­щение, был разрушен величественный собор равноапос­тольного Владимира. Много трудов положил архиепископ Лука для восстановления храмов и для возобновления в них богослужения.

Экономическое положение было очень тяжелым. Чет­верть буханки хлеба стоила на рынке пятьдесят рублей. Крупу хозяйки покупали у крестьян пятидесятиграммо­выми стопочками. Ее несли в мешочках, как огромную ценность. Архиерейская квартира на Госпитальной улице занимала второй этаж старого, давно не ремонтирован­ного дома. Кроме архиерея и его епархиальной канце­лярии, на этаже жило еще несколько посторонних семей. В доме были клопы. У единственного водопроводного крана по утрам собиралась очередь.

Владыка Лука готов был помочь всем. Обед на архие­рейской кухне готовился на пятнадцать—двадцать че­ловек. Обед немудреный, состоявший подчас из одной похлебки, но у многих симферопольцев в 1946—48 годах и такой еды не было. "На обед приходило много голод­ных детей, одиноких старых женщин, бедняков, лишен­ных средств к существованию,—вспоминает племянница архиепископа Луки Вера Прозоровская.—Я каждый день варила большой котел, и его выгребали до дна. Вече­ром дядя спрашивал: "Сколько сегодня было за столом? Ты всех накормила? Всем хватило?"

Сам Владыка Лука питался очень просто. Завтрак со­стоял из одного блюда. Если подавали второе—сердился. Одевался более чем скромно. Симферопольская учитель­ница Юдина, которой Владыка дал деньги на покупку дома, вспоминает, что Преосвященный всегда ходил в чиненных рясах с прорванными локтями. Всякий раз, как племянница Вера предлагала сшить новую одежду, она слышала в ответ: "Латай, латай, Вера, бедных много". Бедных вокруг, действительно, было много. Секретарь епархии вел длинные списки нуждающихся. В конце каж­дого месяца по этим спискам рассылались тридцать-со­рок почтовых переводов.

Положение дел в Крымской епархии было сложным. Владыка Лука начал объезжать пятьдесят восемь крым­ских приходов. Большинство храмов было открыто срав­нительно недавно (до войны на весь Крым оставалась одна единственная открытая церковь). В приходах архиерею жаловались на недостаток самого необходимого: облачений, богослужебных книг, ладана, свечей, лам­падного масла.

Особенно переживал Владыка видя, что не все пасты­ри являют собой достойный пример для верующих. Он не уставал повторять им: "Какой ответ дам перед Богом за всех вас?" Бывший секретарь канцелярии Крымской епар­хии о. Виталий Карвовский вспоминает, что негодование Преосвященного вызывали не только священники пью­щие, но и курящие. Таким назначал он строгие епити­мий—запрещал три месяца служить в храме. Столь же категорически требовал, чтобы священники всегда и по­всюду носили соответствующую их сану одежду. "Невер­ный в малом будет неверен и в большом",— цитировал он Евангелие и наказывал священников, бреющих бороду и коротко стригущих волосы. Некоторые из них укло­нялись от исполнения требований архиерея. Но Влады­ка Лука оставался непреклонным.

В архиве епархии сохранилось следующее послание 1947 года:

"Недавно мне попался истрепанный служебник Ли­тургии одного священника, в котором все нижние углы страниц черны от грязи. О Господи! Значит, этот ли­шенный страха Божия священник Тело Христово брал грязными руками, с черной грязью под ногтями! Как же это не стыдно священникам не мыться, быть грязно оде­тым, стоять перед святым престолом в калошах.

...В нашей епархии уже нет стриженых и бритых свя­щенников, но как много их в других местах! Как много и стыдящихся носить духовную одежду, по моде оде­тых и ничем не отличающихся от светских людей! А еще давно, давно великий писатель земли Русской Н. В. Го­голь так писал о духовной одежде: "Хорошо, что даже по самой одежде своей, неподвластной никаким измене­ниям и прихотям наших глупых мод, они (духовенство) отличались от нас. Одежда их прекрасна и величественна. Это не бессмысленное оставшееся от осьмнадцатого века рококо и не лоскутная, ничего не объясняющая одежда римско-католических священников. Она имеет смысл, она по образу той одежды, которую носил Сам Спаситель..."

Вот еще одно Послание архипастыря иереям его епар­хии: "Много ли среди вас священников, которые подобны серьезным врачам? Знаете ли вы, как много труда и вни­мания уделяют тяжелым больным добрые и опытные вра­чи?.. Но ведь задача врача только исцеление телесных болезней, а наша задача неизмеримо более важна. Ведь мы поставлены Богом на великое дело врачевания душ человеческих, на избавление от мучений вечных!.."

Владыка Лука запрещает в священнослужении тех, кто нарушает канонические правила богослужения: кадит хо­лодным кадилом, не по правилам совершает таинство Крещения, использует суррогаты ладана и т. п., напо­миная им грозные слова пророка Иеремии: Проклят всяк, творящий дело Господне с небрежением (Йер. 4й; 10.).

В одном из Посланий архиепископ Лука со скорбью указывает факты стяжательства, называет имена тех, кто превращает священнослужение в источник личного обо­гащения; "Что делать с таким священником? Попробую устыдить его, затрону лучшие стороны сердца его; пере­веду в другой приход со строгим предупреждением, а если не исправится, уволю за штат и подожду—не пош­лет ли Господь на его место доброго пастыря". (ЖМП № 6, 1948, с. 8.)

Ревнуя о твердости верующих, Владыка Лука говорит в распоряжениях по епархии: "Объявить всем священни­кам, что христиане, малодушно объявившие себя в ан­кетах былого времени неверующими, должны считаться отступниками от Христа (Мф. 10; 33). Их запрещать в Причастии на четыре года" (Распоряжение по епархии № 16-1 от 24.01.1947).

"Поблажка грешникам, назначение мягких епитимий (поклоны и прочее) считают необходимыми в снисхож­дение к слабости людей нашего времени. А это глубоко неверно. Именно строгостью исповеди, страхом Божиим надо воздействовать на духовно распущенных людей. Надо потрясать их сердца. Стыдятся люди не получив­шие разрешения? Этот стыд необходим для них и спа­сителен, и нельзя в угоду им малодушно освобождать их от этого стыда... Священникам, считающим желатель­ным сохранить прежнюю практику применения только легких епитимий, напоминаю, что им надлежит без кри­тики исполнять указания своего епископа, на которого возложена Богом ответственность за свою паству в епар­хии и руководство всеми священниками..." (Распоряже­ние по епархии № 16-7 от 07.06.1947).

В это время снова стали повсеместно закрывать хра­мы. Для создания видимости законности этих действий, КГБ выработал ряд правил, по которым храм мог быть закрыт. Одно из них гласило, что храм подлежит закры­тию, если в нем шесть месяцев нет священника. Священ­ников в Крыму, как и по всей стране, не хватало, и к осени 1949 года симферопольский уполномоченный по­гасил лампады в храме города Старый Крым, а затем в селах Желябовке и Бешарани. В опасности оказались церкви еще нескольких населенных пунктов Крыма.

Владыка Лука всеми силами стремился спасти храмы. Он переводил священников в пустующие церкви, направ­лял их из городов в села. Некоторые священники были недовольны этим. Архиепископ писал в Послании всем священникам и диаконам Симферопольской епархии:

"Возможно ли, чтобы военнослужащий отказался от пе­рехода в другую воинскую часть? Смеют ли и состоящие на гражданской службе отказаться от переводов на Другую службу, хотя бы эти переводы и назначения боль­но задевали их личные и семейные интересы? Почему же это невозможно в Церкви? Если суровая воинская дисциплина совершенно необходима в армии, то она еще более необходима Церкви, имеющей задачи еще более важные, чем задача охраны Отечества военной силой, ибо Церковь имеет задачу охраны и спасения душ че­ловеческих".

Архиепископ Лука стремился привлечь в Крым свя­щеннослужителей из других областей страны. Но и здесь ему препятствовали: милиция не прописывала приезжих. Уполномоченный составлял "дела" то на одного, то на другого священника и требовал, чтобы архиерей уволь­нял неугодных. Владыка Лука до последней возможности защищал достойных пастырей. Какое бы дело ни бла­гословил архиепископ, уполномоченный немедленно ан­нулировал его. Эта борьба продолжалась годами.

Со скорбью пишет архиепископ Лука Святейшему Патриарху Алексию о положении дел в селах епархии:

"По воскресеньям и даже праздничным дням храмы и молитвенные дома почти пустуют. Народ отвык от бо­гослужений и кое-как лишь сохраняется обрядоверие. О венчании браков, об отпевании умерших народ почти забыл. Очень много некрещеных детей. А между тем, по общему мнению священников, никак нельзя говорить о потере веры в народе. Причина отчуждения людей от Церкви, от богослужений и проповедей лежит в том, что верующие лишены возможности посещать богослуже­ния, ибо в воскресные дни и даже в великие праздники в часы богослужений их принуждают исполнять колхоз­ные работы или отвлекают от церкви приказом привести скот для ветеринарного осмотра, устройством так назы­ваемых "воскресников"... Это бедственное положение Церкви может быть изменено только решительными мероприятиями Центрального Правительства".

Известно, что со стороны Святейшего Патриарха Алек­сия в отношении к архиепископу Луке встречалась не­которая настороженность. Тем не менее, Владыка Лука всегда с полным послушанием относился к высшей цер­ковной власти. "Патриарха надо не осуждать, а жа­леть",—пишет он в письме. И в одной из своих проповедей архиепископ Лука пламенно убеждает паству всегда иметь глубокое уважение к Святейшему Патриарху, пом­нить о великих трудах и страданиях, выпадающих на его долю.

В 1948 году Православная Церковь отмечала пятисот­летие своей автокефалии, но архиепископ Лука не был приглашен в Москву. Он писал "На очень важный съезд представителей всех Православных Церквей было при­глашено много епархиальных архиереев, но не я. Это окончательно доказывает, что велено (КГБ—ред.} держать меня под спудом". Когда Владыке Луке было отказано в переводе в Одессу вместо Крыма, он писал, что Святей­ший Алексий "не властен", "после моего одиннадцатилет­него анамнеза мое место только в захолустье".

Сохранилось еще такое свидетельство близких архи­епископа Луки о его смирении и нестяжании. В 1951 году Владыка ездил в Одессу, где Святейший Патриарх отдыхал на своей даче. София Сергеевна Белецкая пи­сала дочери Владыки: "К сожалению, папа опять одет очень плохо: парусиновая старая ряса и очень старый, из дешевой материи, подрясник. И то, и другое приш­лось стирать для поездки к Патриарху. Здесь все высшее духовенство прекрасно одето: дорогие красивые рясы и подрясники прекрасно сшиты, а папа—такой замеча­тельный—хуже всех, просто обидно..."

В это время Владыка Лука все меньше занимается вра­чебной деятельностью. "Угасает моя хирургия, и встают большие церковные задачи",—писал он старшему сыну. В другом письме он говорил: "Хирургия несовместима с архиерейским служением, так как и то, и другое тре­бует всего человека, всей энергии, всего времени, и Пат­риарх пишет, что мне надо оставить хирургию".

Еще незадолго до отъезда из Тамбова Владыка Лука писал: "Мое сердце плохо, и все исследовавшие его про­фессора и врачи считают совершенно необходимым для меня оставить активную хирургию".

Когда архиепископ Лука переехал в Крым, директор Симферопольского медицинского института и его Ученый совет почли за лучшее сделать вид, что о его при­езде им ничего не известно. Студенты-медики, встречав­шие архиепископа Луку В.Симферополе с цветами, были за это наказаны.

В начале 1947 года Владыка писал сыну:

"Мои доклады в Хирургическом обществе и на двух съездах врачей имели огромный успех. В Обществе все вставали, когда я входил. Это, конечно, многим не нра­вилось. Началась обструкция. Мне ясно дали понять, что докладов в своем архиерейском виде я больше делать не должен. В Алуште мой доклад (по просьбе врачей!) сорвали...

Я дал согласие два раза в месяц читать лекции по гнойной хирургии и руководить работой врачей в хирур­гических амбулаториях. И это сорвали. Тогда я совсем перестал бывать в Хирургическом обществе".

Однако в то же время Владыка объявил бесплатный врачебный прием, и сотни больных со всего Крыма хлы­нули на второй этаж архиерейского дома на Госпиталь­ной.

Кроме церковных служб, проповедей, приема больных и административной работы по епархии, в 1949 году Владыка Лука занимался сбором материалов для своей монографии—переработанной диссертации "Регионарная анестезия", которая должна была принести хирур­гам несомненную пользу.

Симферопольские военные медики направили к ар­хиепископу Луке своего представителя М.Ф.Аверченко с просьбой поделиться с ними своим врачебным опы­том. Владыка с радостью согласился консультировать в их госпитале. К приезду консультанта все отделения госпиталя готовили обычно самых тяжелых больных. Но уже в июне 1951 года Владыка Лука писал: "От хирургии я отлучен за свой архиерейский сан, и меня не приглашают даже на консультации. От этого погибают тяже­лые гнойные больные..."

Владыка Лука состоял в дружеских отношениях с ака­демиком В. П. Филатовым, глубоко верующим человеком. Филатов принял в свой институт Валентина Войно-Ясенецкого, он же наблюдал за больным глазом архиепи­скопа Луки. Владыка писал сыну Алексею: "Филатов... очень хороший человек, вполне верующий. Я был у него два раза, и он приезжал ко мне в гостиницу прямо-таки для исповеди". И в другом письме: "С Филатовым долго беседовал о его научной работе и душевных делах. Он вполне религиозный человек".

Будни старца-архиепископа были уплотнены до пос­ледней степени. День начинался в семь утра. С восьми до одиннадцати длилась ранняя обедня. Владыка Лука ежедневно произносит проповеди. За предельно скром­ным завтраком секретарь Евгения Павловна Лейкфельд ежедневно читает две главы из Ветхого и две главы из Нового Завета. Потом начинаются дела епархиальные:

распоряжения Патриархии, почта, прием духовенства, назначения и перемещения, претензии властей. Канцеля­рия находится тут же в квартире. Секретарь епархии, по­жилой священник О.Виталий, привык к тому, что архиерей требует четких докладов и ясных ответов на вопросы. Решения архиепископ Лука принимает незамедлитель­но и твердо.

Личный секретарь Владыки Луки Евгения Павловна Лейкфельд—очень близкий ему человек, пожилая ин­теллигентная женщина, учительница литературы с уни­верситетским образованием. С большим трудолюбием ею написаны сотни писем и проповедей, записаны и неодно­кратно перебелены "Воспоминания" Владыки. За время работы у Владыки она четыре с половиной раза прочитала вслух всю Библию, перечитала несчетное число газет, журналов (некоторые на немецком и французском языках), богословских трактатов.

Чтение прессы и книг продолжается до обеда. После обеда—отдых. Затем с четырех до пяти—прием боль­ных. Под вечер небольшая прогулка по бульвару вдоль мелководного Салгира. На прогулке Владыку часто со­провождают его внучатые племянники Георгий и Нико­лай. Архиепископ Лука и это время не теряет попусту: рассказывает мальчикам главы Священного Писания. Через много лет Георгий и Николай Сидоркины гово­рили, что навсегда запомнили эти, преподанные как бы между прочим, уроки. И снова кабинетная работа: Вла­дыка Лука склоняется над проповедями, письмами, хи­рургическими атласами—до одиннадцати вечера.

Праздничные дни архиерея также очень загружены:

"Пишу тебе поздно вечером, вернувшись из Джанкоя (от Симферополя до Джанкоя сто километров), где служил в день Покрова Пресвятой Богородицы. Литургия про­должалась (с проповедью) четыре часа и целый час бла­гословлял людей. Устал. Всю ночь не спал",—пишет он Михаилу в 1951 г.

"Не мала и моя работа, особенно теперь, Великим пос­том. Моя служба длилась пять часов. Очень утомля­юсь...". Еще в Тамбове некоторые роптали: "Что у нас, монастырь, что ли?" Но Владыка Лука, как ему это ни было тяжело физически, служил по полному уставу.

Летом из города Владыка переезжал на небольшую частную дачу вблизи Алушты. Но и здесь изо дня в день продолжалась та же рабочая страда. Единственное от­личие состояло в том, что на Южном берегу Крыма он позволял себе несколько более долгие прогулки и охотно плавал в море.

Духовным другом и советником архиепископа Луки был архимандрит Тихон (Богославец), которого глубо­ко почитали по всему Крыму и Украине и к которому приезжали за духовными наставлениями издалека. Ар­химандрит Тихон был настоятелем Крымского Инкерманского пещерного монастыря, а после его закрытия жил в Симферополе. Сохранились свидетельства о слу­чаях прозорливости о. Тихона.

Архимандрит Тихон скончался в 1950 году. В слове на на панихиде в годовщину смерти старца архиепис­коп Лука говорил: "Я имел счастье в течение более трех первых лет моего управления Крымской епархией иметь его ближайшим другом и самым ценным, дорогим со­ветником. Все его советы в делах церковных, в которых нуждался я, когда возникали одна за другой тяжелые смуты в разных местах нашей епархии, эти советы всег­да были не только мудры, они были проникнуты под­линным духом христианским. Он подавал мне такие советы, какие мог подавать только истинный ученик Христов". Память о.Тихона почитают в Крыму до сих пор.

Проповедь архиепископа Луки о Христе была обра­щена и к его родным. Дочери Елене Владыка писал:

"Помните ли ты и Аня (внучка) о своей великой ответ­ственности перед Богом, если вы не заботитесь о том, чтобы научить Ирочку и Катюшу закону Божию и мо­литвам? Ведь они под страшной опасностью антирелиги­озной пропаганды. Я мог бы прислать тебе изданный Патриархией Новый Завет с Псалтирью, если ты и Аня дадите обещание читать их моим правнучкам. Новый За­вет мне с трудом удалось достать в четырех экземпля­рах для всех детей". Владыка Лука свидетельствовал в одной из своих проповедей, что в то время даже некото­рые священники не могли достать Библии.

Сыновья Владыки стали известными учеными. Ми­хаил—анатом, доктор медицинских наук, профессор; Валентин занимался офтальмологией и патанатомией, так­же профессор, доктор медицинских наук. Алексей— один из старших научных сотрудников и один из осно­вателей института эволюционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова, доктор биологических наук.

Поздравляя Михаила с днем Ангела, Владыка Лука пишет в телеграмме: "...Мученик Михаил, князь Черни­говский, да будет тебе примером верности Христу".

Всегда проповедуя слово Божие, архиепископ Лука не боялся убивающих тело. Когда он произнес свою пер­вую проповедь в Тамбове в феврале 1944 года, прихо­жане были даже испуганы. Диакон отец Василий Малин рассказывал, что, расходясь в тот вечер из церкви, мно­гие не надеялись когда-либо услышать и увидеть своего архипастыря. Но в то время Владыку не арестовали, хо­тя тамбовское начальство несколько раз выражало про­поведнику свое неудовольствие.

В 1948 году симферопольский уполномоченный по делам Православной Церкви донес в Москву, что архи­епископ Лука читает в кафедральном соборе серию про­поведей антиматериалистического характера.

В середине пятидесятых годов Карпов высказался от­носительно речей Крымского архиепископа весьма резко. Когда Владыка Лука пожаловался на то, что Журнал Московской Патриархии не публикует его проповедей, председатель Совета по делам Церкви ответил: "Вы там у себя в симферопольском соборе мутите воду, ну и му­тите. А на международную арену мы Вас не выпустим".

Смелые проповеди и поступки архиепископа, которые пугали неверующих медиков, будили опасения в крым­ском обкоме, привлекали вместе с тем к Владыке сердца множества людей. С любовью и благодарностью гово­рили о нем верующие и неверующие пациенты. Тайком в храм заходили студенты, учителя, инженеры, библи­отекари. Руководитель археологической службы Крыма, профессор Павел Николаевич Шульц, крупный ученый и партизан военных лет, вспоминает, как он с женой приходил в собор послушать проповедь Владыки о взаимо­отношениях религии и науки. За это его вызывали в об­ком, допрашивали, угрожали, лишили заслуженного ордена.

В пятидесятых годах Владыка Лука вместе с Щульцем пытались спасти от разборки стоящую на дороге из Симферополя в Старый Крым церковь XIV века. Власти объявили, что церковь в аварийном состоянии. По просьбе архиепископа археологи осмотрели здание и нашли, что храм может служить еще два-три столе­тия. Владыка получил заключение специалистов и тут же потребовал, чтобы церковь древних христиан пере­дали христианам нынешним, дабы они могли восстано­вить в ней церковную службу. Памятник архитектуры, конечно, тут же разобрали на кирпичи, профессору же Шульцу история эта едва не стоила партийного билета, в обкоме на него кричали: "Партиец, а помогаешь мрако­бесам! Сопротивляешься антирелигиозной пропаганде?!"

В начале 1951 года архиепископ Лука, находившийся по делам в Москве, прилетел самолетом в Симферополь. В результате какого-то недоразумения на аэродроме никто его не встретил. Полуслепой Владыка растерянно стоял перед зданием аэропорта, не зная, как добраться до до­ма. Горожане узнали его, помогли сесть в автобус. Но са­мое удивительное произошло, когда архиепископ Лука собрался выходить на своей остановке. По просьбе пас­сажиров шофер свернул с маршрута и, проехав три лиш­них квартала, остановил автобус у самого крыльца дома на Госпитальной. Владыка вышел из автобуса под ап­лодисменты тех, кто едва ли часто ходил в храм.

Владыку Луку почитали даже иноверцы, в частнос­ти, евреи, как это бывало в жизни святых и праведных людей. По большим церковным праздникам православ­ного архиепископа-врача приходил поздравить старос­та симферопольской синагоги, которого Владыка Лука когда-то спас от смерти. За православного архипастыря даже молились в синагоге, особенно, когда узнавали, что он болен. Владыка Лука писал сыну в 1957 году, что по­лучил поздравления "от Патриархов Московского и Гру­зинского, от тридцати архиереев и от еврейской общины, которая почитает меня за доброе отношение к евреям".

Владыка Лука стал окончательно терять зрение. Здо­ровый глаз стал видеть плохо еще в Тамбове. Осенью 1947 года архиепископу пришлось поехать в Одессу к Филатову. Знаменитый окулист долго осматривал Влады­ку и сказал, что до слепоты еще далеко. "Филатов нашел у меня помутнение хрусталика, которое будет прогрес­сировать медленно, и способность читать сохранится на несколько лет (от трех до десяти)",— сообщал Владыка Лука.

И действительно, четыре года спустя архиепископ Лу­ка все еще мог, хотя и с трудом, читать и писать. Вес­ной 1952 года, не рассчитав своих сил, Владыка снова провел несколько недель, как всегда с утра до вечера, в московских медицинских библиотеках. Он переутомил глаз, и зрение стало падать буквально по неделям. Ис­чезло ощущение цвета, предметы обратились в тени. Те­перь на приеме профессору приходилось спрашивать у секретаря, какого цвета у больного опухоль, как выгля­дят у пациента кожные и слизистые покровы. В конце концов Владыка отказался и от приема больных, и от подготовки второго издания "Регионарной анестезии".

Осенью 1952 года профессор Филатов, состоявший с Владыкой Лукой в переписке, предложил ему предвари­тельную операцию—иридэктомию. Владыка не согласил­ся, поскольку у него, как у диабетика, операция могла кончиться нагноением. Близкие ему люди скорбели, сам же архиепископ Лука учился передвигаться по комнате ощупью, ощупью же подписывал бумаги, подготовлен­ные секретарями.

Молодой епископ Михаил Лужский (Чуб), приехав­ший в Симферополь, чтобы познакомиться с Владыкой Лукой, вспоминает: "Я переступил порог и увидел Вла­дыку, который стоял посредине кабинета. Руки его бес­помощно шарили в воздухе: он, очевидно, пытался сыскать затерявшиееся кресло и стол. Я назвал себя и услышал низкий, твердый голос, который совершенно не согла­совывался с позой хозяина дома: "Здравствуйте, Вла­дыка. Я слышу Ваш голос, но не вижу Вас. Подойдите, пожалуйста". Мы обнялись. Завязалась беседа. Его ин­тересовала и моя служба, и где я учился, кто были мои учителя. Во время разговора он встал и включил огром­ную мощную лампу позади часов с прозрачным цифер­блатом. Явно напрягаясь, сам разглядел время. Я и потом замечал: все, что только мог, он делал сам. Слепота не подорвала его волю и не разрушила яркости восприя­тия: когда я спросил, видит ли он сны, Владыка отве­тил: "О, еще какие! В цвете!"

В день Ангела Владыки Луки епископ Михаил при­сутствовал на торжественном молебне. Он вспоминает, что в храме священники водили архиерея под руки, а когда кончился молебен и торжественные речи, он, как будто прозрев, вышел на паперть самостоятельно. У вы­хода его ждала толпа людей с цветами: "Дорогой наш доктор..." Владыка стоял, улыбаясь, среди недавних па­циентов, благословляя этих своих детей, как и тех, что находились в храме.

В 1954 году, после июльского Постановления ЦК КПСС "Об улучшении научно-атеистической пропаганды на­чалась новая волна гонений на Церковь Христову. Травля и аресты верующих, публичные оскорбления священни­ков, закрытие храмов, разгон "общественностью" церков­ных праздников, напомнили людям старшего поколения события 20-х—30-х годов.

Есть свидетельства, что преследовались люди, состояв­шие в переписке с Владыкой Лукой. Инженер И. Я. Бори­сов был вызван в Тамбовское КГБ по поводу переписки его жены с Крымским архиепископом Лукой. Перепис­ка касалась сугубо религиозных и личных вопросов, но инженеру сказали, что, если его жена Софья Ивановна не прекратит переписываться с церковником, то его вы­гонят с тамбовского котельно-механического завода и нигде в Тамбове он себе работы не найдет. И детей его, студентов, выгонят из институтов. Илья Яковлевич раз­глядел на столе следователя толстый том: "Дело Войно-Ясенецкого", а в нем—копии писем Владыки в Тамбов и писем Софьи Ивановны в Симферополь.

А в Симферополе, где тоже вскрывали письма архие­рея и подслушивали его телефонные разговоры, после июльского Постановления ЦК возникла новая должность:

городской церковный фотограф. Этот человек каждый день обходил храмы и фотографировал прихожан в лицо. Слабые духом, боясь преследований, переставали появ­ляться в церквах, а кто потверже—попадал в досье со­ответствующих органов на случай новых расследований.

В декабре 1954 года в Симферополе проходил съезд священников Крымской епархии. Архиепископ Лука вы­ступал с докладом, в котором указал, что из пятидесяти восьми церквей осталось в Крыму сорок девять (осталь­ные были закрыты уполномоченным) и что в опасности еще два храма. Владыка Лука открыто говорил о том, что пропаганда, тайные и явные формы нажима на веру­ющих делают свое дело—храмы пустеют. Девятый пункт повестки дня так и был сформулирован: "Как отразилась антицерковная пропаганда на количестве молящихся в церкви". О Постановлении ЦК КПСС и выступлении Хру­щева в газетах архиепископ сказал кратко: "Я не счел нужным опровергать эти выступления в печати. Я огра­ничился одной проповедью на тему: "Не бойся, малое стадо". Даже через два десятилетия симферопольские жители все еще помнили об этой проповеди в день По­крова Пресвятой Богородицы в 1954 году:

"...Знаю я, что большинство из вас очень встревоже­ны внезапным усилением антирелигиозной пропаганды и скорбите вы... Не тревожьтесь, не тревожьтесь! Это вас не касается.

Скажите, пожалуйста, помните ли вы слова Христо­вы из Евангелия от Луки: Не бойся, малое стадо, ибо Отец ваш благоволил дать вам царство (Лк. 12; 32). О малом стаде Своем Господь наш Иисус Христос не раз говорил. Его малое стадо имело начало в Его апосто­лах святых. А потом оно все умножалось, умножалось... Атеизм стал распространяться во всех странах, и прежде всего во Франции позже, уже в начале восемнадцатого века. Но везде и повсюду, несмотря на успех пропаган­ды атеизма, сохранилось малое стадо Христово, сохраня­ется оно и доныне. Вы, вы, все вы, слушающие меня— это малое стадо.

И знайте, и верьте, что малое стадо Христово непо­бедимо, с ним ничего нельзя поделать, оно ничего не боится, потому что знает и всегда хранит великие слова Христовы: Созижду Церковь Мою, и врата ада не одо­леют ее. Так что же, если даже врата адовы не одолеют Церкви Его, малое стадо Его, то чего нам смущаться, чего тревожиться, чего скорбеть?! Незачем, незачем! Ма­лое стадо Христово, подлинное стадо Христово неуяз­вимо ни для какой пропаганды".

Так говорил архиепископ Лука спустя неполных четы­ре месяца после того, как глава государства провозгла­сил необходимость окончательно покончить с Церковью. Говорил не тайно, открыто—в храме. И многих тогда успокоил, многих укрепил.

В начале 1955 года Владыка полностью ослеп. Вскоре после этого в Крым приехал ближайший ученик Филатова—доцент Шевелев. Владыка Лука писал родным:

"Твердо верю, что Господь возвратит мне зрение..." Од­нако офтальмолог опоздал, по крайней мере, на два года. "Шевелев нашел у меня далеко зашедшую глаукому. Опе­рация, которую он назвал рискованной и очень риской-ванной, в лучшем случае могла бы дать мне очень малое зрение, но никак не способность читать".

Задолго до потери зрения архиепископ Лука писал;

"Князь Василий Темный сказал ослепившему его:'Ты дал мне средство к покаянию". После того, как Владыка по­терял зрение, никто не слыхал от него жалоб или ропота. "Я принял как Божию волю быть мне слепым до смер­ти, и принял спокойно, даже с благодарностью Богу";

"Свою слепоту переношу благодушно и с полной пре­данностью воле Божией",—пишет он.

Год спустя архиепископ Лука писал Алексею: "Сле­пота, конечно, очень тяжела, но для меня, окруженно­го любящими людьми,, она несравненно легче, чем для несчастных одиноких слепых, которым никто не помо­гает. Для моей архиерейской деятельности слепота не представляет полного препятствия, и думаю, что буду служить до смерти".

Подражая святым архипастырям, Владыка Лука неус­танно заботится о стаде своем. Как и прежде, в пятидеся­тые годы распоряжения архиепископа Луки по епархии обличают нерадение и равнодушие, корыстолюбие и не­послушание. Вскоре после Постановления ЦК КПСС Владыка наказывает ряд священников, предпочитаю­щих "облегченный вариант" Крещения. Он вызывает в Симферополь одного священника за другим, чтобы лично проверить, не совершают ли пастыри ошибок в богослу­жении. Ошибок много, и Владыка Лука объявляет об этом в послании.

В "Увещании всем священникам Крымской епархии" 1955 года архиепископ пишет: "С большой скорбью слышу и узнаю, что многие священники - служат только в Великие праздники и в воскресные дни. Служение по субботним дням очень важно. Священники, не желающие служить в те дни, когда по уставу положены полиелей­ные и субботние службы, обыкновенно отговариваются тем, что эти службы требуют лишнего расхода на свечи, масло, вино, и особенно тем, что нет молящихся в церк­ви."

(Новые скорби встречали архиепископа, продолжалась тяжелая борьба с уполномоченным по делам Церкви за храмы. Был сфабрикован "инженерный" протокол для закрытия собора в Евпатории: здание в опасности, к эксплуатации непригодно. Посланная уполномоченным бригада рабочих окопала фундамент чуть ли не до ос­нования, и будто бы было найдено какое-то поврежде­ние. Владыка Лука стал протестовать, телеграфировал в Патриархию. Приехали два инженера, обследовали со­бор, составили новый акт: фундамент был совершенно целым и надежным. Тем не менее, уполномоченный за­крыл собор, местные власти спешно снесли купола и по­местили в "опасном" помещении свои конторы и склады.

Подобные беззакония происходили часто. Владыка Лука посылал своего секретаря к уполномоченному с протестом, но тот не желал разговаривать. Архиепископ направил жалобу в Совет по делам Русской Право­славной Церкви, а Карпов командировал в Симферо­поль "комиссию", состоявшую из двух близких дружков уполномоченного. Храмы закрывались и по клеветничес­ким доносам на священников и членов причта.

Владыка писал сыну летом 1956 года: "...Церковные дела становятся все тяжелее и тяжелее, закрываются церкви одна за другой, священников не хватает, и число их все уменьшается". Он неоднократно пишет сыну, что "до крайности занят тяжелейшими и неприятнейшими епархиальными делами". "Епархиальные дела становятся все тяжелее, по местам доходит до открытых бунтов против моей архиерейской власти. Трудно мне перено­сить их в мои восемьдесят два с половиной года. Но упо­вая на Божию помощь, продолжаю нести тяжкое бремя". "Приехал член Совета по делам Православной Церкви для проверки заявлений на уполномоченного; ничего хо­рошего не принес и этот его приезд. Мне стало понят­но: жалобы мои дадут мало результатов".

Письмо 1960 года: "Церковные дела мучительны. Наш уполномоченный, злой враг Христовой Церкви, все боль­ше и больше присваивает себе мои архиерейские права и вмешивается во внутрицерковные дела. Он вконец из­мучил меня". "Более двух месяцев пришлось мне воевать с исключительно дурным священником... Бунт против ар­хиерейской власти в Джанкое, длящийся уже более года и поощряемый уполномоченным". "У меня гораздо боль­ше сокращающих жизнь переживаний, чем у тебя",— сообщает епископ сыну. Большое письмо Владыки це­ликом посвящено духовным лицам, "восставшим против архиерейской власти и творившим великие безобразия, беззаконно повинуясь только уполномоченному..."

В трудное время особенно проявлялась любовь к Вла­дыке Луке уважавших его людей. Знаменитый физиолог, ученик и последователь И. П. Павлова, Л. А Орбели при­надлежал к числу ученых, глубоко почитавших Владыку Луку. Алексей Валентинович Войно-Ясенецкий вспоми­нает: "Мой разговор с Леоном Абгаровичем об отце возник в августе 1958 года. Орбели уже не вставал в это время с постели и умер три месяца спустя. Не берусь воспроизвести весь наш разговор, но помню, что он уди­вил своей неожиданностью и проникновенностью. Смысл речи Орбели состоял в выражении отцу глубокого ува­жения, восхищения перед твердостью его убеждений, перед тем, что он всегда оставался врачом телесным и духовным. Твердость, несгибаемость отца особенно должны были импонировать Леону Абгаровичу, так как он сам в годы разгрома физиологической науки не отка­зался от своих научных убеждений.* Даже тогда, когда за два месяца до смерти Сталина началась подготовка научной общественности к объявлению Орбели "врагом народа" и его аресту, он мужественно ожидал этого".

——————————————

* После августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года, в резуль­тате которой три тысячи биологов потеряли работу, а многие и свободу, Сталин решил устроить еще несколько подобных сессий-чисток. Это замышлялось для того, чтобы рассорить, разделить. научную интеллигенцию, превратить исследовательские учреждения в гнезда злобы, зависти, тщеславия и националистической вражды.

В январе 1950 года началась очередная страшная политическая игра в науке: состоялась Объединенная сессия Медицинской и большой Академий, на которой был объявлен бой "за торжество физиологического учения академика Павлова". Часть учеников ве­ликого физиолога—академик Орбели и его школа обвинялись в искажении, недопонимании, принижении учения Павлова. На этой сессии Орбели получил ту болезнь сердца, которая впоследствии свела его в могилу. "Низкая травля Орбели так возмутила меня, что я написал ему сегодня письмо", — сообщал Владыка Лука сыну Алексею после Павловской сессии.

————————————————————

Владыка Лука написал Л. А. Орбели: "Я очень тронут тем, что в долгом разговоре обо мне с моим сыном Алек­сеем Вы просили его передать мне Ваш низкий поклон как ученому и человеку... Вы знаете, конечно, как труд­но мне было плыть против бурного течения антирели­гиозной пропаганды и как много страданий причинила она мне и доныне причиняет... Я очень высоко ценю Вас как весьма выдающегося ученого и смелого борца про­тив недостойных прихлебателей славы великого физио­лога Павлова.

Да продлит Господь Бог Вашу светлую и высоко по­лезную жизнь и да облегчит великую тяжесть работы Вашего больного сердца. Об этом буду молить Его в мо­литвах своих.

Архиепископ Лука 5 сентября 1958 г."

В годы управления Крымской епархией Высокопре­освященный Лука произнес большую часть своих про­поведей. Он начал проповедовать еще в Ташкенте, но по причине ареста и ссылки многие годы вынужден был молчать. Но с весны 1943 года, когда в Красноярске от­крылся храм, и до конца жизни архиепископ Лука про­поведовал неустанно: писал проповеди, произносил их, печатал, правил, рассылал листки с текстом по городам страны. "Считаю своей главной архиерейской обязан­ностью везде и всюду проповедовать о Христе",—ска­зал он в Симферопольском соборе 31 октября 1952 года.

За тридцать восемь лет священства Владыка Лука про­изнес тысячу двести пятьдесят проповедей, из которых не менее семисот пятидесяти были записаны и составили двенадцать толстых томов машинописи (около четырех тысяч пятисот страниц). Совет Московской Духовной Академии назвал это собрание проповедей "исключи­тельным явлением в современной церковно-богословской жизни" и избрал автора почетным членом Академии.

Архиепископ Куйбышевский Мануил писал, что про­поведи Владыки "Отличаются простотой, искренностью, непосредственностью и самобытностью". Рассматривая отрывок из его "Слова в Великий Пяток" он говорит:

"На эту тему так много говорили в течение тысячи де­вятисот лет лучшие христианские проповедники, что, кажется, ничего нового сказать уже нельзя. И все-таки слова архиепископа Луки трогают, как что-то неожидан­ное: "Господь первый взял Крест, самый страшный Крест, и вслед на Ним взяли на рамена свои кресты меньшие, но часто тоже страшные кресты, бесчисленные мучени­ки Христовы... Неужели мы не возьмем на себя кресты свои и не пойдем за Христом?" Если припомнить, что эти слова были сказаны весной 1946 года, когда уже при­ближалась слепота и архиепископ Лука был вынужден оставить хирургию, его смиренная готовность принять на себя новый тяжелый крест приобретает особенный смысл.

Протоиерей Александр Ветелев, профессор гомиле­тики Московской Духовной Академии, знавший Владыку Луку и состоявший с ним в переписке, считал его про­поведи "сокровищницей изъяснения Священного Писа­ния". "Каждая его проповедь дышала "духом и силой", приближаясь к благовестию апостольскому и святооте-ческому и по силе искреннего, сердечного чувства, и по духу пастырской душепопечительности, и по простоте и доходчивости содержания и изложения"—писал отец  Александр ("ЖМП", 1961, №8, с. 37.).

Однако апологетический труд архиепископа Луки "Дух. Душа. Тело", несомненно, представляющий интерес с точки зрения научной, по мнению многих православ­ных богословов, с точки зрения догматической является спорным.

В годы управления Тамбовской и Крымской епархия­ми, как вспоминает Н.П.Пузин, архиепископ Лука иногда приезжал в Москву и служил в разных храмах: "Он очень любил проповедовать и считал проповедь самым важным делом в своем архиерейском служении. Мне пришлось несколько раз бывать у него в гостинице "Моск­ва", где он останавливался, и присутствовать при совер­шаемых им богослужениях в разных храмах столицы... Я счастлив, что мне было предназначено судьбой встре­чаться с этим удивительным человеком",—писал Н.П.Пу­зин.

В последние годы своей жизни Владыка Лука стал сильно уставать от служб, проповедей, епархиальных дел. В это время в жизни Русской Церкви происходили печальные, трагические события, которые глубоко вол­новали старца-архиепископа.

1960-й год начался в стране новой волной гонений на Церковь. Последовало Постановление ЦК КПСС, в ко­тором говорилось: "Руководители некоторых партий­ных организаций не ведут настойчивой борьбы против чуждой идеологии, не дают должного отпора... идеалис­тической религиозной идеологии..." В печати появились бесчисленные антирелигиозные статьи, брошюры и мо­нографии.

В марте 1960 года Совет по делам Православной Церк­ви представил Св. Синоду проект церковно-приходской реформы, в результате которой епископы и приходские священники лишались всякой власти. Уже после кончи­ны Владыки Луки, 18 июля 1961 года, состоялся Собор, на котором было проведено изменение Церковного по­ложения.

Вот что писал Владыка незадолго до смерти своей ду­ховной дочери: "Я всецело захвачен и угнетен крайне важными событиями в Церкви Русской, отнимающими у всех архиереев значительную часть их прав. Отныне подлинными хозяевами церкви будут только церковные советы и двадцатки, конечно, в союзе с уполномочен­ными. Высшее и среднее духовенство останутся только наемными исполнителями богослужений, лишенными большей части власти в распоряжении церковными зда­ниями, имуществом и деньгами. Вы понимаете, конеч­но, что я не могу сейчас думать ни о чем другом..."

Приближалась кончина архиепископа, он стал блед­ным, отказывался от пищи, тяжелые душевные пережива­ния сказывались на состоянии Владыки. Е. П. Лейкфельд вспоминала: "Его несказанно мучил своими действиями против Церкви, постоянно неправильными, уполномочен­ный, человек жестокий и совершенно беспринципный".

"Последнюю свою Литургию совершил на Рождество, последнюю проповедь произнес в Прощеное воскресенье. Проповеднического долга не оставлял до последней минуты, видимо, много молился…"—писала Е. П. Лейкфельд.

Утром 11 июня 1961 года, в воскресенье, когда празд­нуется память всех святых, в земле Российской проси­явших, архиепископ Лука скончался.

"Не роптал, не жаловался. Распоряжений не давал. Ушел от нас утром без четверти семь. Подышал немного напряженно, потом вздохнул два раза и еще едва замет­но—и все..." — писала Евгения Павловна сестре Влады­ки В. Ф. Дзенькович.

"Жизнь его угасла в преклонном возрасте, после про­должительной болезни, исподволь подточившей его фи­зические силы и подготовившей дух его к непостыдной, мирной христианской кончине,—писал в Некрологе Жур­нала Московской Патриархии прот. Александр Ветелев.— Кончина Преосвященного Луки потрясла не только его паству, но и всех, его знавших. Особенно велика утрата для его паствы. Ведь он пас стадо Божие, какое было у него, надзирая за ним, не принужденно, но охотно и богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия. И не господствуя над наследием Божиим, но подавая при­мер стаду (I Петр. 5; 2—3)".

Е. П. Лейкфельд пишет: "Панихиды следовали одна за другой, дом до отказа наполнился народом, люди заполнили весь двор, внизу стояла громадная очередь. Первую ночь Владыка лежал дома, вторую—в Благове­щенской церкви, а третью—в соборе. Все время звучало Евангелие, прерывавшееся панихидами, сменяли друг друга священники, а люди все шли и шли непрерывной вереницей поклониться Владыке... Были люди из разных районов, были приехавшие из далеких мест: из Мели­тополя, Геническа, Скадовска, Херсона. Одни люди сме­нялись другими, снова лились тихие слезы, что нет теперь молитвенника, что "ушел наш святой". И тут же вспоминали о том, что сказал Владыка, как вылечил, как уте­шил..."

Перестало биться сердце, горевшее пламенной и де­ятельной любовью к Богу и к людям. По всему Крыму говорили о кончине архиепископа. Передавали подроб­ности о его строгой жизни, добрых делах, высоких нрав­ственных требованиях его к верующим и духовенству. Даже люди, далекие от Церкви, понимали: ушла из жизни личность незаурядная. Понимали это и в Крымском обко­ме партии, и в областном управлении КГБ, и в облис­полкоме. К смерти архиепископа Луки даже готовились заранее. В ночь с 10 на 11 июня, когда областная ти­пография уже начала печатать тираж газеты, последовал приказ поместить в завтрашнем номере большую анти­религиозную статью.

"...Как только отец умер, меня и брата Алексея при­гласили в горисполком,—рассказывает Михаил Вален­тинович Войно-Ясенецкий.—Нам объяснили, что везти тело по главной улице Симферополя никак нельзя. Хотя путь от собора по главной магистрали близок, но похо­ронная процессия затруднит городское движение. Поэ­тому маршрут для нее проложили по окраинным улицам. Руководство города не пожалело автобусов, предложили тридцать машин, только бы не возникло пешей процес­сии, только бы мы поскорее доставили отца на кладби­ще. Мы согласились... Но все вышло иначе".

"Покой этих торжественных дней,—пишет Е. П. Лейк­фельд,—нарушался страшным волнением: шли перего­воры с уполномоченным, запретившим процессию. Он уверял, что, если разрешить процессию, непременно будет задавлено шесть-семь старушек... И прихожане, и внеш­ние—все страшно возмущались, что запрещена процес­сия. Один пожилой еврей сказал: "Почему не позволяют почтить этого праведника?"

Архиепископ Михаил (Чуб), приехавший по распоря­жению Патриархии на похороны Владыки Луки, также вспоминает о бесконечных спорах и переговорах над гро­бом Крымского архиепископа. Сначала Владыке Михаи­лу вообще запретили служить панихиду. После звонка в Москву панихиду разрешили отслужить, но выдвинули свои условия, на которых начальство города позволяет хоронить Владыку Луку. Все сопровождающие должны ехать только в автобусах, ни в коем случае не созда­вать пешей процессии, ни в коем случае не нести гроб на руках, никакого пения, никакой музыки. Тихо, быст­ро, незаметно и так, чтобы 13 июня в пять вечера (ни минутой позже) тело архиепископа было в земле. После переговоров в здании горисполкома, его председатель вечером снова приезжал на Госпитальную улицу и снова твердил о ритме городской жизни, который никак нель­зя нарушать, о загруженности центральных магистра­лей и т. д.

Архиепископ Михаил совершил отпевание почивше­го при огромном стечении верующих и при сослужении почти всего крымского духовенства.

"Я распорядился, чтобы прощание с Владыкой не прекращалось всю ночь,—вспоминает архиепископ Михаил,—и всю ночь к собору шли люди. Дни стояли жаркие, душные, но те, кто пришли прощаться, как будто не замечали духоты. Народ теснился в соборе и вокруг него круглые сутки. В полдень тринадцатого, когда мы обнесли тело покойного Владыки вокруг со­бора, у входа уже стоял автокатафалк, за ним машина, доверху наполненная венками, потом легковая машина для архиепископа, автобусы с родственниками, духовен­ством, певчими. Оставалось еще несколько машин для мирян, желающих участвовать в проводах, но в эти автобусы никто садиться не хотел. Люди тесным коль­цом окружили катафалк, вцепились в него руками, будто не желая отпускать своего архиерея. Машины долго не могли двинуться со двора. Запаренный, охрипший упол­номоченный бегал от машины к машине, загонял в автобусы, уговаривал "лишних и посторонних" отойти в сторону, не мешать. Его никто не слушал. Наконец, кое-как с места сдвинулись. По узким улочкам Симфе­рополя катафалк и автобусы могли идти со скоростью, с которой шли пожилые женщины. Три километра от собора до кладбища мы ехали около трех часов..."

Анна Дмитриевна Стадник, регент хора Свято-Тро­ицкого кафедрального собора г. Симферополя, расска­зывает: "Когда Владыка сильно заболел, уже к смерти, он сказал своей племяннице: "Дадут ли мне спеть "Святый Боже"?" И действительно, когда он умер, власти го­рода Симферополя страшно вооружились против того, чтобы была какая-либо торжественная процессия. В со­боре... люди шли день и ночь и прощались с ним, день и ночь читалось священниками Евангелие. Наступил день похорон. Мы видели, как алтарь наполнился людьми, они о чем-то говорили со священниками, что-то приказы­вали, чего-то требовали. Мы чувствовали душой, что что-то готовится…

И вот настал час выноса тела из церкви. При пении "Святый Боже" мы все пошли к воротам. Около них, сле­ва, стоял большой пустой автобус. И, когда мы вышли из ворот и катафалк остановился, этот автобус тронул­ся с места и поехал, пересекая наш путь. Он хотел совер­шенно отрезать нас от катафалка таким образом, чтобы тот поехал, а люди остались позади, для того, чтобы не было торжественных проводов Владыки, архиепископа Луки. И я тогда крикнула: "Люди, не бойтесь!" Женщи­ны закричали от страха,—ведь автобус же идет на них. Я говорю: "Не бойтесь, люди, он нас не задавит, они не пойдут на это,—хватайтесь за борт!" И тогда ухватились все люди, сколько можно было, облепили весь ка­тафалк и пошли за ним.

Прошли, может быть, метров сто; надо было пово­рачивать на центральную улицу, но власти не хотели, чтобы мы шли так, хотели от нас снова оторваться и повезти тело вокруг города, так чтобы не было ника­ких почестей почившему. Тут женщины—никто ника­кой команды не давал—сами ринулись на землю перед колесами машины и сказали: "Только по нашим головам проедете туда, куда вы хотите". Тогда они нам пообе­щали, что поедут так, как мы этого хотим. И мы по­ехали по центральной улице города.

Это было такое шествие! Людей было везде полно, улицы забиты, прекратилось абсолютно все движение. По этой улице можно пройти за двадцать минут, но мы шли три с половиной часа, и на деревьях люди были, на балконах, на крышах домов. Это было что-то такое, чего никогда в Симферополе и до того не было, и после уже, вероятно, никогда не будет,—таких похорон, таких почестей!"

Фармацевт Оверченко вспоминает: "Это была насто­ящая демонстрация. Казалось, весь город присутство­вал на похоронах: помню заполненные людьми балконы, людей на крышах, на деревьях..."

И еще вспоминает Е. П. Лейкфельд: "...Улицу заполни­ли женщины в белых платочках. Медленно шаг за шагом шли они впереди машины с телом Владыки очень старые тоже не отставали. Три ряда протянутых рук будто вели эту машину. И до самого кладбища посыпали путь роза­ми. И до самого кладбища неустанно звучало над тол­пой белых платочков: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас..." Что ни говорили этой толпе, как ни пытались заставить ее замолчать, от­вет был один: "Мы хороним нашего архиепископа".

Владыка Лука духовно окормлял Крымскую епархию более пятнадцати лет. Почитание его не прекращается и до сего времени. На могилу архиепископа Луки возле храма Всех святых часто приходят помолиться, прино­сят цветы, зажигают свечи. Многие имеют большую ве­ру к почившему архипастырю: известны даже случаи исцеления на его могиле. Последний такой случай про­изошел 24 июня 1995 года: у одной женщины срослись два сломанных ребра.

По Промыслу Божию бывший при жизни духовно близким Владыке Луке человеком архимандрит Тихон и по смерти почивает рядом с ним их могилы находятся совсем близко. Вместе с о. Тихоном погребен архиепис­коп Гурий (Карпов) (1815—1882 г.г.), также глубоко по­читаемый в Крыму архипастырь, канонизация которого ныне готовится. Когда тело Владыки Гурия переносили на Всехсвятское кладбище, оказалось, что оно нетлен­но, и произошло следующее чудо: из поврежденной при перенесении руки потекла кровь. Известны многие слу­чаи исцеления по молитвам архиепископа Гурия.

Как рассказывают священники, прихожане крымских храмов всегда вносят имена Владыки Гурия, архиманд­рита Тихона и Владыки Луки в записочки, подаваемые на проскомидию, и в свои синодики; во всех храмах мо­лятся о упокоении душ почивших праведников.

В некрологе, помещенном в "Журнале Московской Патриархии" (1961, № 8), Русская Церковь так почтила память архиепископа Луки: "До конца дней своих он со­хранил живую, отзывчивую, обаятельную душу, нежно любящую людей... И вот время отшестбия его насту­пило. Он ушел от нас, чтобы предстать пред Господом и дать ответ за себя и за свою многочисленную паству. Живя на земле, он подвигом добрым подвизался, тече­ние совершил, веру сохранил (II Тим. 4; 7). Теперь же на небе, дерзаем надеяться, Господь уготовал ему ве­нец правды... как возлюбившему явление Его (II Тим, 4; 8)".

 

* * *

 

В одной из своих проповедей архипастырь говорил:

Вы спросите: "Господи, Господи! Разве легко быть гонимы­ми? Разве легко идти через тесные врата узким и каменистым путем?" Вы спросите с недоумением, в ваше сердце, может быть, закрадется сомнение, легко ли иго Христово? А я скажу вам: "Да, да! Легко, и чрезвычайно легко". А почему легко? Поче­му легко идти за Ним по тернистому пути? Потому что будешь идти не один, выбиваясь из сил, а будет тебе сопутствовать Сам Христос; потому что Его безмерная благодать укрепляет силы, когда изнываешь под игом Его, под бременем Его; потому что Он Сам будет поддерживать тебя, помогать нести это бремя, этот крест.

Говорю не от разума только, а говорю по собственному опы­ту, ибо должен засвидетельствовать вам, что когда шел я по весьма тяжкому пути, когда нес тяжкое бремя Христово, оно нисколько не было тяжело, и путь этот был радостным путем, потому что я чувствовал совершенно реально, совершенно ощу­тимо, что рядом со мною- идет Сам Господь Иисус Христос и поддерживает бремя мое и крест мой. Тяжелое было это бре­мя, но вспоминаю о нем, как о светлой радости, как о великой милости Божией. Ибо благодать Божия изливается преизобильно на всякого, кто несет бремя Христово. Именно потому, что бремя Христово нераздельно с благодатью Христовой, именно потому, что Христос того, кто взял крест и пошел за Ним, не оставит одного, не оставит без Своей помощи, а идет рядом с ним, поддерживает его крест, укрепляет Своею благодатью.

Помните Его святые слова, ибо великая истина содержится в них. Иго Мое благо и бремя Мое легко. Всех вас, всех уве­ровавших в Него зовет Христос идти за Ним, взяв бремя Его, иго Его. Не бойтесь же, идите, идите смело. Не бойтесь тех страхов, которыми устрашает вас диавол, мешающий вам идти по этому пути. На диавола плюньте, диавола отгоните Крес­том Христовым, именем Его. Возведите очи свои горе—и уви­дите Самого Господа Иисуса Христа, Который идет вместе с вами и облегчает иго ваше и бремя ваше. Аминь".

(Проповедь 28 января 1951 г. "Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные".)

 

Конец и Богу слава.

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Данный материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента, либо касается деятельности такой организации (п. 6 ст. 2 и п. 1 ст. 24 ФЗ от 12.01.1996 № 7-ФЗ).
 
Государство обязывает нас называться иностранными агентами, но мы уверены, что наша работа по сохранению и развитию наследия академика А.Д.Сахарова ведется на благо нашей страны. Поддержать работу «Сахаровского центра» вы можете здесь.

 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4455

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен