На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
4. На островке ::: Витман Б.В. - Шпион, которому изменила Родина ::: Витман Борис Владимирович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Витман Борис Владимирович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Витман Б. В. Шпион, которому изменила Родина / лит. запись и размышления об авт. Т. Вульфовича. – Казань : Элко-С, 1993. – 329 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 41 -

4. НА ОСТРОВКЕ

 

Первое селение я обошел стороной. Уже наступило утро, когда снова показались дома. Подойдя ближе, я спрятался в кустах и стал наблюдать. Никаких признаков того, что в селе немцы, не обнаружил. Из ближайшего дома во двор вышел старик. Спустя некоторое время появился мальчик лет десяти. Я подождал немного, вышел из своего укрытия и вошел во двор. Долго объяснять, кто я и как оказался здесь, не пришлось. Старик, Иван Тимофеевич, не докучал расспросами. Он подтвердил, что фронт отодвинулся далеко на восток и находится уже где-то чуть ля не за Ростовом... На то чтобы пробраться через линию фронта обратно к своим, потребовался бы не один месяц. Пройти сотни километров пешком, без документов, по нашпигованной оккупантами территории — нет, такое решение представлялось бессмысленным.

Был еще вариант: продолжить борьбу, используя владение немецким языком а также некоторый опыт и знания, приобретенные в разведгруппе при штабе армии и в полковой разведке.

Я выбрал этот путь, весьма приблизительно представляя себе всю невероятную сложность выполнения такого решения.

Трудно сказать, что определило тогда мой выбор. Не думаю, что это было, говоря языком передовиц, «проявлением высокого советского патриотизма». Это был мой выбор — вот и все. Он обсуждению не подлежал.

Спасибо предкам, что оставили нам в наследство такую обширную территорию. Было куда отступать. А если бы Советский Союз по территории равнялся Германии или Франции? Или той и другой вместе взятым?.. Ведь уже через три месяца после войны он просто бы перестал существовать. Так быстро мы отступали, вдохновляемые и руководимые такими гениальными я прозорливыми, такими талантливыми и непобедимыми...

 

- 42 -

Хотя к началу войны, как спустя много лет признали историки, мы имели более чем трехкратное преимущество в количестве танков и почти двукратное—в самолетах. Уже на восьмой день войны численность Красной Армии почти вдвое превосходила численность гитлеровского войска. А наши производственные мощности по выпуску танков и самолетов были в полтора раза выше, чем у фашистской Германия. И тем не менее мы отступали, неся огромные потери. Часто в окружении, а затем и в плену оказывались не отдельные роты, даже не полки, а целые армии. И не всегда они проявляли необходимое умение, а то и должную стойкость, стремление бороться до конца... Да, мы победили. Не какой невиданно изуверской ценой! Цифра наших потерь в годы второй мировой войны за послевоенные десятилетия выросла уже в несколько раз. Теперь она приблизилась к 27 миллионам. Кто знает, окончательный ли это итог?..

В сознании народа, поставленного под ружье, отразились и года насильственной коллективизации, и страшный голод, и массовые репрессии внутри страны, а потом и на присоединенных территориях Польши, Бесарабии, Литвы, Латвии, Эстонии... Не все верили и разъяснениям проводимых внешнеполитических акций. Например, тому, что Финляндия начала первой военные действия против СССР. Не слишком правдоподобно выглядели и утверждения, что договор с Англией и Францией против Гитлера не был заключен по их вине. Для Англии, и особенно для Франции, это было вопросом жизни и смерти. Иначе зачем их посланники приезжали в Москву? Опрометчивым и непоследовательным представлялся и договор о дружбе с Гитлером, злейшем, как утверждалось еще недавно, врагом СССР и коммунизма. Все это мои личные и вечно бередящие душу сомнения. Но куда деться от них?.. Я знал тогда и верю теперь, что все эти мысли и соображения мучили не меня одного. Если уж самого Сталина да и Гитлера терзали сомнения, то нам и сам Бог велел—да еще через пятьдесят лет!.. Странная позиция—тупо стоять на своем, вопреки всем фактам, всем свидетельствам, всем догадкам, только потому, что отцы да деды думали так.

Взаимные действия Гитлера и Сталина после заключения этого договора напоминали состязание. Начали с того, что поделили Польшу. Потом Сталин присоединил Прибалтийские государства, Бесарабию, Северную Буковину. Затем, несмотря на наши заверения в друж-

 

- 43 -

бе и верности заключенному договору, началась ускоренная подготовка к войне с Германией. Уже в октябре 1940 гида, когда практически все силы вермахта были сконцентрированы на побережье Ла-Манша для вторжения в Англию, началась переброска наших армий к западной границе. Я был свидетелем этого. И трудно было поверить заявлению ТАСС в мае 1941 года, где опровергался факт концентрации наших войск на границе. Чтобы это заявление выглядело правдоподобным, армии, стянутые к границе[1], приказом из Москвы были приведены в небоеспособное состояние. За несколько часов до начала войны (с точностью до часов можно было определить по донесениям разведки и заявлениям перебежчиков) командующий войсками, расположенными на центральном участке германо-советской границы, генерал Павлов получил приказ Сталина: «На провокации не отвечать». Таким способом Сталин рассчитывал убедить Гитлера в пылкости дружеских чувств к нему и верности договору!

Обороняясь, мы несли потери, в несколько раз превышавшие потери наступающих, — факт небывалый в истории войн. Все это не могло не отразиться на настроении солдат и офицеров.

Как ни парадоксально, нечеловеческие условия войны давали нам ощущение некоторой свободы. Мы чувствовали себя людьми, ответственными за судьбу нашей страны, ощутили свой долг перед ней.

Но не будем упрощать или впадать в крайности. Я видел и тех, кто искренне верил Сталину. Репрессивные органы, а также пресса, кино, театр, политорганы хорошо делали свое дело. Но если первые уничтожали физически, то последние калечили духовно, подменяя подлинные идеалы дутыми. И преуспели в этом, отдадим им должное. У читателя (слушателя, зрителя) рождается мысль: а может, так и надо! И это страшно! Меняются идеалы и убеждения, фраза «не могу поступиться принципами» становится фарсовой. Зато те, кто «умеет поступиться», — опять впереди. И уже от них я слышу: «Ату его, уберем, уничтожим, и — начнется новая жизнь!» И так хочется сказать: остановитесь, оду

 


[1] Долгое время скрываемый факт концентрации наших войск на границе с Германией был впервые подтвержден только в 1986 году публикацией журнала "Огонек" в воспоминаниях маршала Жукова.

- 44 -

майтесь. Просто поймите или примите: еще есть здравый смысл. Есть вечные ценности — их даже не нужно придумывать заново. Нужно только следовать им в мыслях и поступках.

Чувство долга (как ни банально это звучит сегодня, но так было) руководило мной, когда я бежал из плена и решил, точнее, даже не решил, а просто точно знал, что буду продолжать борьбу, — а как же иначе?

Наверно, и перед этим в днепропетровском госпитале это чувство руководило мной, когда, не долечившись, я настаивал на отправке обратно на фронт. И добился того, что попал в распредбатальон. Вскоре туда прибыл представитель артиллерийской части  — за пополнением. Я встал в строй. Среди нас оказалось несколько человек, опиравшихся на костыли или палку, был один с подвязанной рукой.

Им приказали покинуть строй. Я воспользовался тем, что стоял во второй шеренге, незаметно отбросил палку и был зачислен в полк.

Я случайно уцелел, став свидетелем одной из самых ужасных трагедий войны, когда в результате плохо продуманной, неподготовленной операции мы потеряли почти миллион человек. Я видел расстрел эсэсовцами наших пленных только за то, что они были евреями.

Но вот что странно: точно зная, что до конца буду продолжать борьбу с захватчиками, я почему-то не имел в виду немцев вообще как нацию. Более того, несмотря ни на что, я не испытывал к ним чувства ненависти, уже тогда понимая, что большинство из них вторглись на нашу землю не по своей воле.

Сейчас эта мысль представляется общепринятой, тогда же для меня это было болезненным открытием. Это открытие имело постоянные подтверждения — и не раз, и не два... Кстати, так уж получилось, что, участвуя почти в непрерывных боях с первого дня войны по июнь 1942 года, я не убил ни одного немца. Не могу сказать, что поступал так умышленно, тем не менее мой «лицевой счет» убитых так и остался неоткрытым (с той оговоркой, что артиллерийский огонь не в счет). Запомнился случай, происшедший в конце первой военной зимы. Полк тогда занимал позиции по берегу Северского Донца. На противоположном берегу — немецкие позиции. Пользуясь предрассветным затишьем, я выбрался из блиндажа подышать свежим воздухом. Слегка светлевшее на востоке небо еще не в силах было придать четкость очертаниям предметов на вражеской

 

- 45 -

стороне, и я не сразу заметил немецкого автоматчика. Он первым увидел меня, но почему-то не выстрелил. Нас разделяли каких-нибудь сорок-пятьдесят метров. У него автомат был на груди, мой—остался в блиндаже (а если бы был при мне, первым я все равно не смог бы выстрелить). Немецкий солдат с любопытством разглядывал меня. Потом начал негромко насвистывать нашу «Катюшу». Я ответил тем же. Возобновившаяся артиллерийская дуэль прервала наше преступное «музицирование». Мы разошлись по своим блиндажам. Была ли это случайность?.. Не знаю... Думаю, что нет. Поступок и немецкого солдата и мой считался воинским преступлением—хоть и молчаливый, а контакт с противником... Но немец тоже не выстрелил.

Теперь, когда фронт откатился далеко на восток, тыл противника становился для меня новым настоящим фронтом.

Знание языка и не столько даже языка, сколько владение подлинно немецким произношением, знание основных реалий жизни Германии открывало кое-какие возможности. Нужна была только связь с нашими. А это была проблема...

До города Сумы, где, по моим сведениям, должна была находиться конспиративная база, было немногим менее двухсот километров. Я решил направиться туда, чтобы отыскать ее, а если не удастся, то уйти к партизанам.

Я отдал старику свое военное обмундирование, получил взамен гражданские брюки, рубашку и картуз. Брюки были еще довольно крепкие, но рубашка настолько ветхая, что рукава пришлось тут же закатать, чтобы они не превратились в отдельные полоски.

Опасаясь погони, я решил переждать несколько дней, прежде чем отправиться в путь. Нашлось и подходящее укрытие. Сразу за домом находилось небольшое озерцо, заросшее камышом, с островком посредине. Пробраться к нему можно было по совсем незаметной тропке. Туда, на этот островок, и отвел меня дедов внук Гриша.

Однако то, что дед называл маленьким островком, оказалось большой кочкой, не слишком сухой и не очень твердой. Она была настолько мала, что не позволяла вытянуться во весь рост. Стоять же можно было только согнувшись или на коленях, иначе голова выглядывала из камыша. Чтобы не обнаружить себя, при-

 

- 46 -

ходилось в течение всего дня лежать, поджав ноги, на влажной, зыбкой подушке. Только с наступлением темноты я с трудом поднимался, разминал затекшие конечности. Но стоило слегка потоптаться на месте, как под ногами начинала хлюпать вода. Днем одолевали комары, ночью, в мокрой одежде, невозможно было заснуть от холода. Вынужденное безделье усиливало эту лежачую пытку. К счастью, у меня сохранился крохотный, размером со спичечный коробок, словарик немецкого языка. В который раз перелистывая его, я коротал время. Если бы не это занятие, я не выдержал бы и трех дней, а пробыть на островке пришлось все десять.

В томительном однообразии тянулись нудные и в то же время изрядно напряженные дни. И надо было заставить себя обращаться мыслью не только в прошлое (куда тянуло), но и вперед — в опасное предстоящее...

В детстве у меня все складывалось как-то так, словно судьба заранее готовила к не совсем обычной доле. По соседству поселилась учительница немецкого языка, Маргарита Александровна. Она предложила нашим родителям за небольшую плату заниматься с детьми во время летних каникул. Образовалась группа из пяти ребятишек. С Маргаритой Александровной и между собой мы должны были говорить только по-немецки. А потом была немецкая школа.

После окончания восьмого класса я еще колебался в выборе профессии. Сразу пойти учиться в художественно-промышленное училище, куда только что объявили набор, или закончить десятый класс и попытаться поступить во ВГИК или архитектурный институт.

В ту пору как раз началась усиленная агитация: молодежь призывали идти в военные училища. Комсомольцев нашей школы пригласили в райком. Сперва уговаривали, потом начали настаивать, давить.

То же самое происходило и в других школах. Видно, была дана соответствующая установка. Предупредили, что «придется положить комсомольские билеты на стол!». Дрогнули наши ряды. Почти половина моих одноклассников поддались нажиму. Меня вызвали в районный военкомат и пригрозили, если не пойду в военное училище — забреют в пехоту на общих основаниях, рядовым...

Осенью 1939 года приказом наркома обороны был объявлен дополнительный призыв на действительную военную службу в Красную Армию студентов первого

 

- 47 -

курса ряда институтов. Я получил повестку явиться я военкомат, хотя в это время уже был зачислен студентом Московского архитектурного института. В ноябре меня «забрили», правда не в пехоту, как обещали, а в артиллерию. Освоение «матчасти» и прочих атрибутов военной службы больших затруднений не составляло (помогали среднее образование и спортподготовка). А тут еще угодил на дивизионную Доску почета как «отличник боевой и политической подготовки».

Прошло немного времени, и еще того не легче: мою фотографию вешают на гарнизонную Доску почета возле дома офицеров во Львове, — я действительно задержал пять странных поляков, — может быть, они и вправду хотели взорвать склад боеприпасов, а может быть, и нет. Я стоял на посту, они ехали на санях — я уложил их в снег и задержал. А позднее их нарекли диверсантами, хоть ружье у них оказалось охотничье. За все эти мнимые и действительные заслуги я угодил в курсантскую батарею, а это означало присвоение сержантского звания и лишний год службы. Как говорится — доигрался! Но характер есть характер и за его издержки надо нести ответственность и извлекать уроки. Надо было что-то срочно предпринимать. Нашлись единомышленники, оба тоже студенты из Москвы: Анатолий Харчев и Михаил Дадонов. Чтобы избежать присвоения звания, мы решили как-нибудь изловчиться и не выполнить приказ хотя бы командира отделения.

Когда все ушли на занятия, мы втроем остались в казарме. Свернули по длиннющей «козьей ножке», закурили и разлеглись одетыми на койках. Явился помкомвзвода. Приказал встать. Мы, конечно, не встали. Он поочередно приказывал каждому из нас взять винтовку и под конвоем отвести двух других на гауптвахту. В конце концов мы добились своего и добровольно, без всякого конвоя, сами отправились на гауптвахту. Просидели недолго. Пришел приказ выступать к границе (это был апрель 1941 года). Звание сержантов нам все же присвоили.

Началась Отечественная война. Ее первый день я встретил вблизи границы, в Бесарабии. В сержантах провоевал недолго, до первого ранения. Потом, при поспешной эвакуации госпиталя и выписке в распредбатальон, снова, с моих слов, записали рядовым. Мне казалось, что лучше самому выполнять всякие приказы, чем приказывать другим и заставлять их выполнять.

Хотя военная судьба подбрасывала мне далеко не

 

- 48 -

рядовые роли, все же мне удавалось избежать официальной аттестации в офицерском звании. То же было и со вступлением в партию — отговаривался, что пока, дескать, я еще не достоин... При первом же представлении к награде комиссар полка не преминул заметить: «Был бы ты членом партии, представили бы тебя к более высокой награде...». Я его понял и потерял интерес к наградам.

Когда уже после войны, при демобилизации, встал вопрос о моем воинском звании, я остался верен своему главному званию и заявил: рядовой. Так и написали.

После ранения и госпиталя воевал в гаубично-артиллерийском полку 6-й армии Юго-Западного фронта, а затем был переведен в полковую разведку. Одним из поводов к этому, о котором я еще не говорил, послужил случай осенью 1941 года. Наш полк с боями отходил на восток. Непрерывные дожди превратили дороги в сплошное месиво. Автомашины без конца буксовали, и их приходилось все время толкать, подкладывая под колеса все, что попадалось под руку. Кругом — голая степь и только кое-где — не убранные с лета, потемневшие от выроста копны соломы. К одной из них кинулись наши бойцы, чтобы подложить солому под буксующие колеса. Конечно, они не подозревали, что в копне прятался немецкий разведчик, однако ребята не растерялись, выбили из рук пистолет, навалились. Немец, как затравленный, глядел на обступивших его красноармейцев. Впервые мы видели так близко живого врага. Это был молодой унтер-офицер, не блондин и не рыжий, какими в ту пору представлялись нам немцы, а темноволосый, с карими глазами. Не было в нем ничего звериного и устрашающего. Простой парень, совсем не похожий на гитлеровца в нашем представлении. Кто-то протянул ему закурить. Немец не взял, отвернулся. Подошел капитан Гецко. Начал задавать пленному вопросы, используя свой довольно скудный запас немецких слов. Гитлеровец упорно молчал. Один из наших сердобольных украинцев предположил: «Мобудь вин голодный?». Принесли котелок супа. Не берет. Так ничего и не добился наш капитан. Ушел организовывать отправку пленного в штаб. Велел нам присмотреть за ним. Мне захотелось попробовать разговорить немца. Не громко, как бы продолжая уже начатый разговор, спросил его,

 

- 49 -

как когда-то в немецкой школе: «Откуда сам-то будешь?».

Надо было видеть его реакцию: парень вздрогнул, подался всем телом ко мне; в глазах, до этого безразличных, мелькнул проблеск надежды.

— Вы немец? — шепотом спросил он.

— Нет, я русский, из Москвы. Слышал про такой город?

На лице пленного отразилась растерянность.

— Меня расстреляют?—не отвечая на вопрос, упавшим голосом спросил он.

— Мы пленных не расстреливаем. Тебя отправят в тыл.

Некоторое время немец молчал, потом сам попросил закурить. Он больше не упорствовал и начал отвечать на вопросы. Вернувшийся капитан был удивлен такой перемене в поведении пленного.

О там, как всего одна фраза развязала язык у пленного, стало известно не только в полку, но и в штабе армии. Это и повлияло на мою дальнейшую судьбу.

И вот теперь в течение дня я лежал или сидел на корточках на своем крохотном островке, и только с наступлением темноты ко мне пробирался Гриша с бутылкой парного молока и куском хлеба.

Шел пятый день добровольного заточения. Все было спокойно, и я решил на следующее утро отправиться в путь. Но в конце дня в деревню нагрянули гитлеровцы. Несколько мотоциклистов направились к дому Ивана Тимофеевича. У меня защемило в груди... Неужели узнали? Или кто-то донес?

Но солдаты не вошли в дом, потребовали молока, напились и вскоре убрались, заодно прихватили с собой корову. Ее привязали на длинной веревке к мотоциклу с коляской, а чтобы она быстрее бежала, наезжали на нее другими мотоциклами сзади, кричали и улюлюкали. Таким странным способом они развлекались или делали вид, что все это им доставляет удовольствие.

В тот вечер мальчик принес только кусок хлеба. В глазах его стояли слезы.

Не желая больше быть обузой для добрых людей и подвергать их постоянной опасности, я сказал Грише, что завтра утром отправляюсь в дорогу. Не прошло и часа, как на островок пришел сам Иван Тимофеевич и посоветовал не торопиться. У гитлеровцев, побывавших

 

 

- 50 -

в деревне, были нагрудные знаки полевой жандармерии, а к ним лучше не попадаться. Я послушался совета я отправился в путь только на одиннадцатые сутки. Я не знал еще, что это будет долгий и очень трудный путь.

Там, на этом островке, я решил, что всему, что не умею—научусь, и все, что суждено мне исполнить— исполню. И быть по сему! — Десять дней полного одиночества, в окружении постоянной опасности — это самая верная школа.

Возможно, такое самоограничение и постоянная боязнь совершить неверный шаг явились причиной того, что в памяти об этом периоде остались преимущественно черно-белые, иногда схематичные и скудные воспоминания, лишенные каких бы то ни было деталей и образности.

Домысливать теперь то, что тогда не отложилось в памяти, не хочу и вряд ли в этом есть нужда.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4730

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен