На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
5. Дорога, дорога ::: Витман Б.В. - Шпион, которому изменила Родина ::: Витман Борис Владимирович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Витман Борис Владимирович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Витман Б. В. Шпион, которому изменила Родина / лит. запись и размышления об авт. Т. Вульфовича. – Казань : Элко-С, 1993. – 329 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 50 -

5. ДОРОГА, ДОРОГА.

 

С рассветом я покинул свое болотное убежище и зашагал в направлении Сум. Первая половина пути проходила по Курской области. Места эти и раньше никогда не славились особым достатком. Теперь же, после года войны, у людей ничего не осталось. Поля были не засеяны. В деревнях были только женщины, старики да дети. Первые встретившиеся на пути деревни я обходил стороной. В полдень, когда солнце стало припекать особенно яростно и силы были на исходе, я свернул в небольшую рощу и подкрепился куском оставшегося у меня хлеба. После небольшого отдыха двинулся дальше. Селения все еще обходил.

В одном месте вышел на открытую поляну, окаймленную лесом, и увидел много подбитых и сожженных танков. Наши. Судя по всему, танки попали в засаду и были окружены. Стволы их орудий были повернуты в разные стороны. У одного танка башня была сорвана и валялась тут же, на земле. Я видел немало подбитых танков, но с оторванной башней — впервые. Это было так неестественно, как будто передо мной стояло живое существо без головы. Немецких танков не было, ни одного. Земля вокруг была изрыта воронками. Все говорило о том, что здесь произошел жестокий бой. И дрались здесь насмерть.

 

- 51 -

Наступал вечер, надо было подумать о ночлеге. Впереди показалось несколько изб. Обошел деревню вокруг и не заметил ничего подозрительного. Я постучался в дверь избы, стоявшей ближе к лесу. Дверь открыла молодая женщина. Я попросился переночевать, сказал, что был мобилизован на рытье окопов, а теперь возвращаюсь домой. Эту версию подсказал мне Иван Тимофеевич. Он, видимо, исходил из того, что выглядел я значительно моложе, чем был на самом деле, и легко мог сойти за допризывника. Не знаю, поверила мне хозяйка или нет, но в дом пустила. Жили они вдвоем с маленькой дочкой. Чтобы быть хоть чем-нибудь полезным ей, я нарубил дров, закрепил петли на двери; допоздна, при свете коптилки, провозился с ходиками, которые остановились еще полгода назад.

Спал я в эту ночь, впервые за многие месяцы, по-человечески, на сеновале, на сухом душистом сене. Встал поздно. Хозяйка возилась у печи, ходики на стене бойко тикали, показывали без четверти двенадцать. Поблагодарил хозяйку за гостеприимство и снова двинулся в путь.

Я выбирал малонаезженные проселочные дороги, и чем дальше шел, тем опустошеннее были деревни. У людей не оставалось ни зернышка, ни живности. Немногочисленные жители, чтобы не умереть с голоду, собирали картофельные очистки, мелко перетирали их, смешивали с истолченной крапивой и пекли такой хлеб. Но кусок даже этого хлеба был для меня тогда бесценным даром... Я быстро тощал и вынужден был часто отдыхать. Правда, на пути попадалось много щавеля и уже начала созревать земляника—это была моя пища, — но она плохо утоляла голод, а сбор ее сильно замедлял движение.

Однажды, поднимаясь по склону пригорка, я увидел очень много спелой, крупной земляники. Ненадолго приостанавливаясь, я стал собирать ее и отправлять в рот целыми пригоршнями. Но вдруг мне показалось, что к чудесному запаху земляники примешивается другой, уже где-то встречавшийся сладковато-тошнотворный запах. Поднялся на вершину пригорка. И тут мне открылось зрелище, при виде которого нельзя было не содрогнуться: на противоположном склоне под палящими лучами солнца лежало не менее сотни трупов. Это были наши солдаты, оставшиеся здесь, видимо, еще с зимы. На них были шапки-ушанки, надетые на черепа, обтянутые желтой высохшей кожей с темными впади-

 

- 52 -

нами вместо глаз. Вблизи не было селений, и некому было хоронить павших.

Как-то на подходе к деревне я услышал плач и причитания. Увидел несколько женских фигур у свеженасыпанного холмика земли. Сначала подумал, что здесь обычные похороны, но услышал проклятия убийцам и решил узнать, что произошло. Оказалось, что по деревням прошел отряд наших добровольных карателей, они чинили свою расправу. Только что они расстреляли здесь несколько человек. Женщины предупредили, чтобы я не заходил в Мироновку, соседнее село: там немецкая комендатура.

Я отправился дальше. Дорога была пустынной. В небе, как в мирные дни, звенели жаворонки. Как ни настраивал я себя на то, что постоянно нужно быть до предела внимательным, задумался или отключился и не увидел, как из-за бугра, совсем рядом, появились всадники в светлой форме карателей. Они заметили меня. Бежать было некуда, да и бесполезно. Один из всадников спешился, снял с плеча карабин...

— Хто такой? Виткиля идеш?

— С окопов иду до дому.

— Брешешь, гад, мабудь, з полону втик, али лазутчик? Признавайсь!

— Ни, дядьку, ни який я не лазутчик, до матки иду, с окопов,—сам не знаю, почему и как я умудрился ответить по-украински.

— А ну, вывертай карманы, кацапская сволочь, ще пид вкраинца маскируется!

Я вывернул карманы.

А что в руке ховаешь? — В руке я держал недоеденный кусок крапивного хлеба, завернутый в короткое немецкое полотенце, подарок повара Клауса.

Увидя полотенце с немецким штампом, каратели озверели. Очевидно, они заподозрили, что я убил гитлеровца. Удар прикладом свалил меня на землю.

— Сымай сапоги, вражина, они тоби бильше не понадобятся.

Я начал стаскивать сапоги, и тут они заметили словарик, спрятанный за голенищем. Это окончательно определило мою участь.

— Нечего с ним церемониться! Панасенко! В расход большевицкого лазутчика!—приказал старший долговязому карателю, тому, что ударил меня прикладом.

— Тилько отведи подальше от дороги, чтобы мертвячиной не воняло. Самим тут ездить придется.

 

- 53 -

— Вставай! — Панасенко ткнул меня карабином. — Шагай вперед, не обертайсь!

«Ну вот и все, — подумал я. — И зачем было оставлять при себе полотенце и словарик, выдавать себя за украинца?..» Бред! Все это могло бы послужить хорошим уроком на будущее. Но будущего для меня уже не было.

В этом мире мне осталось сделать несколько последних шагов. Вот каратель приостановился. Щелкнул затвор. Счет времени перешел на длинные секунды. Сейчас раздастся выстрел. И хотя уже ничто не могло помешать нажать на спусковой крючок, где-то в глубине сознания еще теплилась надежда на чудо... И оно произошло. Произошло неправдоподобно, как в плохом кинофильме.

Послышался цокот копыт. Кто-то подъехал... Отчетливо и громко прозвучала немецкая речь:

— Was ist los[1]?

— Партизана поймали! — послышалось в ответ. Я подумал, что появление немецкого начальника меняло ситуацию и надо было этим воспользоваться. Я обернулся и увидел двух новых всадников в немецкой форме: лейтенанта и унтер-офицера.

— Никс партизан, герр офицер, их мус нах гауз, мне нужно домой!—обратился я к офицеру, умышленно искажая немецкие слова, чтобы не вызвать еще большее подозрение.

— Wohin gehst du jetzt[2]? — спросил он, обращаясь непосредственно ко мне.

Я понимал, что от ответа зависит моя участь. Вспомнил предупреждение женщин и не раздумывая ответил:

— В Мироновку, к немецкому коменданту! Услышав название села, офицер что-то сказал унтер-офицеру.

— Пусть идет. В Мироновке наш комендант, он разберется, — перевел тот.

Мне уже приходилось замечать доверчивость немцев, когда к ним обращались на их языке, даже исковерканном до ужаса, но узнаваемом,—это всегда вызывало у них сначала удивление (дескать, и среди дикарей попадаются небезнадежные), а в следующий момент, как правило, они делали этому лицу какие-то по-

[1] Что случилось? (нем.).

[2] Куда ты идешь теперь? (нем.)

- 54 -

слабления. Все-таки язык (родной язык) — удивительное явление людской общности. На сей раз — пустяк — это обстоятельство спасло мне жизнь... Представьте себе, вот тут я вспомнил мою первую учительницу немецкого языка.

Вполне возможно, что по той же причине не прикончили раненых возле меня в финале харьковского пленения, и мы не оказались в братской могиле вместе с расстрелянными евреями?.. Может быть, такое предположение иллюзорно, но когда балансируешь на грани жизни и смерти, даже незначительная деталь решает твою участь.

Осмелев, я подошел к Панасенко и забрал свои сапоги. Присел на обочине, не спеша надел их и зашагал дальше. Мироновку, естественно, я обошел стороной и с того дня старался держаться поближе к лесу. Если же путь проходил по открытой местности, — шел ночью.

Однажды после многих дней пути, совершенно обессилевший, я добрался до небольшого селения, расположенного в стороне от дороги, возле леса. Постучался в один из домов и был ошарашен, когда вместо женщины или старика, как это случалось обычно, дверь открыл сравнительно молодой, крепкий мужчина. Недоброе предчувствие охватило меня: уж не староста ли? Но повернуться и уйти было неразумно. Это вызвало бы еще большие осложнения. Я степенно поклонился ему, поздоровался и попросил разрешения отдохнуть. Сказал, что возвращаюсь с рытья окопов. Хозяин пригласил к столу и приказал жене хорошенько накормить меня. Пока я ел, он задал мне много разных вопросов. Не забывал при этом подливать мне в кружку медовуху, очень приятную на вкус, но не такую безобидную, как показалось вначале. Изрядно захмелев, я забыл о недобром предчувствии и искренне благодарил их за гостеприимство и доброту. Как бы невзначай хозяин похвалил меня за удачную выдумку, объясняющую мое появление в этих краях. В затуманенном мозгу снова мелькнуло подозрение, но усталость и медовуха так сильно клонили ко сну, что я был не в состоянии что-либо предпринять. Хозяин показал на сарай из жердей, что стоял в конце усадьбы на краю оврага, и сказал, что там, на сене, я смогу спать, сколько пожелаю. Не

 

- 55 -

в силах больше противиться сну, я отправился в сарай.

Разбудил меня легкий шорох крадущихся шагов. Стал всматриваться сквозь жерди сарая. Солнце клонилось к закату. От деревьев падали длинные тени. И тут я увидел гитлеровцев. Пригнувшись, они подкрадывались к сараю. Времени на размышления не оставалось. Одним рывком я раздвинул жерди со стороны оврага, заросшего крапивой, и нырнул вниз, как в воду. Высокая, густая крапива и руки, вытянутые вперед, смягчили удар. Несколько метров я скользил по жирной и влажной земле откоса. Потом вскочил на ноги и кинулся в чащу кустарника. Сзади раздались выстрелы. Несколько пуль просвистело рядом. Затем все стихло. На мое счастье, у преследователей не оказалось собак.

...Снова дорога. Дорога, дорога... Ноги не слушались, в голове шумело, а я все шел и шел, не разбирая пути, уже почти автоматически, изредка прислушиваясь и озираясь. В ранних солнечных лучах засветились беленькие хатки небольшой деревни. Начиналась украинская земля—пройдено больше половины пути. Я укрылся в густой траве и стал наблюдать. Немцев там не было. Чуть в стороне от остальных стояла выбеленная известью хатка. Молодая женщина встретила меня просто и приветливо. Еще весной ей удалось засеять просом небольшой участок земли, и теперь нужен был помощник, чтобы убрать урожай. Она обрадовалась, когда узнала, что я немного умею косить. Попросила остаться хотя бы дня на два. Вдвоем с ней мы трудились дотемна. Я так намахался косой, что с непривычки едва передвигал ноги.

Вечером за ужином, чуть смущаясь для порядка, она сказала, что не отказалась бы иметь такого «чоловика» и что, если меня хорошо «погодувать з мисяц», я буду вполне справным мужиком. После ужина разобрала постель с горкой подушек, но я сказал, что пойду спать на сеновал. Она только слегка пожала плечами. Не было в моем распоряжении времени «з мисяц», и "годували" меня от случая к случаю. И сил у меня не было... никаких. Я отправился на сеновал и тут же уснул как убитый.

Поднялся засветло, решил не беспокоить хозяйку, хотелось успеть побольше пройти. Но по деревенскому обычаю, она была уже на ногах. Приготовила завтрак, завернула узелок в дорогу. Когда я прощался, она укоряюще и откровенно грустно улыбнулась. Да и мне ох как не хотелось уходить!.. Я обнял ее, поцеловал и, не

 

- 56 -

оборачиваясь, зашагал по дороге. До Сум уже оставалось совсем немного.

У одного из перекрестков на столбе я прочитал приказ немецкого коменданта. В нем говорилось о заброске в район Сум группы советских парашютистов-диверсантов. Далее сообщалось, что двое добровольно явились в комендатуру и этим сохранили себе жизнь... Говорилось также, что остальных, в том случае если они не сдадутся добровольно, ожидает смертная казнь через повешение. А местное население предупреждалось, что за укрытие или невыдачу парашютистов-диверсантов — расстрел. Следование по дорогам без специальных пропусков запрещалось... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!.. Вот и дошел я почти до заветных Сум.

Не верилось, что двое действительно явились с повинной. Конечно, это было уловкой. Возможно, двоим просто не повезло. Однако засветилась весьма вероятная догадка, что заброска разведгруппы, в которую, может быть, должен был войти и я, все же состоялась, хотя и с большим опозданием, и, конечно, в новом составе. Это подтверждало и мое шаткое предположение, что база Центра продолжала функционировать, и мое решение идти в Сумы было правильным. В то же время приказ коменданта крайне осложнял мое положение, и без того непростое.

Весь день я просидел в укрытии. Мне пришлось еще и еще раз все продумать, взвесить все за и против. Итак, я жив и рана почти затянулась, во всяком случае не мешает при ходьбе. Против: на оккупированной территории я оказался один, без документов и средств к существованию, не знаю ни пароля, ни адреса конспиративной квартиры. Итог не слишком утешительный, но, как говорится, черт не выдаст — свинья не съест... Ночью я вновь отправился в путь. Вскоре появилась луна и осветила дорогу неярким серебристым светом. Мое внимание привлек листок бумаги, придавленный сверху небольшим камешком, очевидно, чтобы не унесло ветром. Я поднял его—долго рассматривал. Это оказался пропуск, выданный немецкой комендатурой. Фамилия, местожительство и пункт следования были вписаны от руки по-немецки. В конце пропуска стояла подпись коменданта и печать с орлом и свастикой. Предвижу и знаю, что тут взыскательный читатель поморщится и скажет:—Опять удача?! Неправдоподобно!..

Но что поделаешь, если все это было именно так и никак иначе! Так же, как невезение бывает с некоторым

 

- 57 -

перебором, вот так и везение случается с изрядной долей невероятности и в ущерб общепринятым представлениям о достоверности. В моей судьбе было не мало не только удивительного и труднообъяснимого, но и такого, что заставляло остановиться и крепко задуматься...

Я бы мог в этом повествовании кое-что изменить, кое-какие несуразности выправить, найти более правдоподобное объяснение, но всего этого делать мне не хочется. Пусть все будет так, как было, так, как сохранила память, так, как случалось в этом странном вращении, под названием жизнь.

Между тем пункт следования, указанный в пропуске, не совпадал с тем названием города, куда следовало идти мне. В первый момент я чуть не выбросил этот пропуск, от досады (ну, выбросить я бы его не выбросил, а на дорогу бы положил, ведь кто-то старался, раздобывал, укладывал на дороге). Я засунул пропуск под подкладку картуза и двинулся дальше.

Конечно же, это могла быть простая случайность, но в ней проявились известная российская сердобольность и в то же время сопереживание тому, кто мог оказаться в тяжкой беде. А может быть, это впрямую старались помочь парашютистам?

По дороге мне пришла в голову мысль: вместо названия села, указанного в пропуске, попробовать вписать город Сумы. Но сделать это оказалось не так просто. После встречи с карателями я ничего не держал при себе, а заходить в села днем теперь было крайне опасно. Всю ночь я шел, день снова провел в укрытии возле какого-то села, и оттуда наблюдал за всем тем, что происходило на улице. С наступлением темноты постучался в намеченную еще засветло хату. Хозяйка, немолодая женщина, хотя и впустила в дом, очень боялась, что меня кто-нибудь увидит. К счастью, у нее нашелся огрызок химического карандаша. При свете коптилки я принялся за работу. Ластиком служил собственный ноготь, а когда стал вписывать по-немецки слово «Сумы», с досадой обнаружил, что не знаю, какую букву поставить на конце, ведь в немецком алфавите нет буквы «ы». Поставил на конце что-то среднее между «i» и "j", слегка затер окончание. В общем получилось плохо и показывать такой пропуск было более чем рискованно. Собственно, время было потрачено впустую. Документ никуда не годился. Однако я запрятал его подальше за подкладку картуза и решил воспользовать-

 

- 58 -

ся пропуском только в самом крайнем случае.

Шел второй месяц моего путешествия. Приходилось не только обходить стороной селения, но и избегать встречных людей. Однажды еле ушел от облавы, несколько раз чуть не попался в руки полицаев. Пришлось полностью перейти на «подножный корм». Хорошо еще, что на огородах уже поспели овощи. Но увы, такое питание плохо способствовало восстановлению сил. И вот настал, наконец, день последнего броска в этом замедленном многими препятствиями продвижении к цели. День, как обычно, я провел в укрытии, а к вечеру решил привести себя в порядок перед последним переходом. Рядом протекала небольшая речушка. Кругом — ни души. Я спустился к воде, вымылся и постирал одежду. Вода освежила меня, а мокрая рубашка приятно холодила тело. По пути попался огород. Вырвал несколько морковок. Но едва перелез через плетень, как оказался в руках двух полицаев.

Подножкой мне удалось свалить одного из них, но другой навалился всем телом и подмял под себя, даже еще оглушил ударом по голове... Очнулся на каменном полу какого-то подвала. Руки связаны за спиной. Сверху доносился разговор. Я услышал фразу:

— Лазутчика поймали, бежать пытался. Завтра утром его вешать будут!..

Так глупо попасться у самой цели, преодолев столько препятствий и невзгод. Тут я увидел на полу свой изрядно пропылившийся картуз и вспомнил про пропуск. Терять мне было нечего. Я стал стучать ногами в дверь, ругаться, кричать и требовать начальника. Вскоре дверь открылась, в подвал вошли уже знакомый мне полицейский и лысый мужчина среднего роста. На вопрос: «Чего стучишь?» я объяснил, что иду в Сумы к родственникам, на что имею разрешение немецкой комендатуры. Мне развязали руки, я достал из картуза пропуск и протянул его мужчине с лысиной. Он повертел его в руках—видимо, не очень разбирался в немецком языке. Расспросил, кто я, откуда и куда иду. Полицай зло спросил: «Какого ж черта пытался тикать, коли пропуск имел?» Я ответил, что, мол, принял их за хозяев огорода и решил, что меня поколотят за морковь. Едва ли они поверили мне. Во всяком случае, оставили взаперти. А пропуск забрали с собой. Сказали, что повезут его к коменданту. Эти слова прозвучали для меня еще одним смертным приговором. Будто и одного для меня недостаточно. Подделка пропуска не может не обнару-

 

- 59 -

житься. Оставалось одно: когда придут за мной, попытаться вырвать оружие у конвоира. А если не удастся, то все же лучше быть застреленным, чем задохнуться в петле. Да потом еще сколько-то времени болтаться в ней... Я заставил себя не думать больше о том, что меня ожидает, и в конце концов заснул.

Проснулся от скрипа открываемой двери. Сразу вспомнил о принятом решении и приготовился действовать. В подвал вошел один из вчерашних полицаев. В руках он держал мой пропуск. Полицай еще раз спросил фамилию и куда иду. Я снова назвал фамилию и пункт следования, обозначенные в пропуске. Со словами: «Повезло тебе, парень, а то висел бы на перекладине», полицай отдал мне пропуск. Я не верил происходящему и все-таки спросил: «Что же сказал комендант?»

— А мы его не застали, он в город уехал. А пропуск твой мы переводчице показали, она и перевела...

Я вышел из подвала, преодолев, казалось бы, все, что можно преодолеть, зашагал по дороге в город, очертания которого уже виднелись вдали.

За время длинного, долгого и опасного пути все мои мысли были подчинены одной цели—дойти! Теперь же, когда эта цель, наконец, была достигнута, возникла новая, не менее сложная проблема...

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4731

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен