На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
6. Заветный город Сумы ::: Витман Б.В. - Шпион, которому изменила Родина ::: Витман Борис Владимирович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Витман Борис Владимирович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Витман Б. В. Шпион, которому изменила Родина / лит. запись и размышления об авт. Т. Вульфовича. – Казань : Элко-С, 1993. – 329 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 59 -

6. ЗАВЕТНЫЙ ГОРОД СУМЫ

 

Как ни мал был город Сумы, но искать в нем конспиративную квартиру, без пароля, без явок, было делом почти безнадежным.

Дальше, однако, мне идти было некуда.

Я бродил по улицам и не знал, что предпринять? Так я очутился на городском базаре. По случаю воскресенья здесь было много народу и не составляло труда затеряться в толпе. Меня мучил голод, он, казалось, выворачивал мне все внутренности наизнанку. Мысли неизбежно возвращались к еде, мешали сосредоточиться на чем-либо другом. Попросить кусок хлеба я не решался, открытое воровство было для меня немыслимым, а из-за подозрительного вида я не мог найти даже случайной работы.

Так, совершенно обессиленный, я добрался до сквера и, чтобы не упасть, опустился на скамейку. Девушка, сидевшая на этой же скамейке, тут же поднялась и пересела на другую. Не знаю, сколько времени просидел

 

- 60 -

я в сквере, но вечерняя прохлада напомнила мне о том, что надо подумать о ночлеге.

На окраине города я нашел заброшенный дом. В нем и устроился на ночлег. Лежанку соорудил из старых досок. А поужинал яблоками-дичками из заброшенного сада.

Следующий день прошел так же в блужданиях... Но я все еще надеялся на невозможное.

В городе было много военных. Офицеры и солдаты вермахта, фельджандармерии вечерами прогуливались по улицам и скверам. Сначала я избегал встреч с ними, но потом подумал, что смогу узнать что-либо из их разговоров, и стал держаться поближе к людям в униформе. Я сознавал рискованность такого поведения и все же решился из-за безвыходности положения. Но ничего существенного я так и не узнал. Судя по всему, в этом районе оккупантам пока жилось спокойно. Сначала я предположил, что база нашей разведки переведена в другой район, но, поразмыслив, пришел к другому выводу. Поскольку это была перевалочная база для разведгрупп, направляемых в тыл противника, какие-либо активные действия в этом районе могли помешать выполнению более важных заданий. Получалось, что Сумы в этот период, скорее всего, были специальным районом относительного затишья.

Как и следовало ожидать, мое поведение не осталось незамеченным. Я ходил за жандармами, а они уже следили за мной.

Когда на четвертый день пребывания в городе я выходил утром из своего пристанища, меня схватили и швырнули в закрытый фургон...

Я стоял перед гауптманом в его кабинете на втором этаже фельджандармерии.

Допрос начался необычно. Вместо вопросов, кто такой, откуда и т. п., гауптман спросил по-немецки, сколько мне лет? Я сделал вид, что не понял. Тогда он повторил его по-русски, внимательно наблюдая за мной сквозь слегка прикрытые, ресницы. Я уменьшил свой возраст на три года.

— Значит, ты имеешь десять классов,—не то утверждая, не то спрашивая, произнес он.—Тогда ты есть образованный человек и должен понимать по-немецки. У вас ведь в городских школах учили немецкий язык, а ты, как я вижу, есть городской житель, — продолжал он в том же духе.—Мне как раз нужен образованный русский молодой человек. Ты, вероятно, голоден? — сно-

 

- 61 -

ва по-немецки спросил он и, не дожидаясь ответа, вынул из стола бутерброд и протянул мне.

Я принялся уничтожать его.

В кабинет вошел посетитель, покосился на меня и передал жандарму листок бумаги. Но тут же понял, что пришел не в самое подходящее время, попятился назад со словами: «Зайду потом»—и вышел из кабинета.

Гауптман повертел листок и протянул его мне.

— Посмотри, что он там пишет? — Это уже походило на проверку.

С первых же строк стало ясно, что у меня в руках донос на подпольщиков, случайно обнаруженных этим добровольным сыщиком. Хотя донос был написан по-украински, я сумел разобрать адрес явочной квартиры.

От волнения у меня перехватило дыхание, и я не мог вымолвить ни слова. Это не ускользнуло от внимания жандарма. Он отобрал листок.

— Что там написано? Отвечай!

Я ответил, что не понял содержания, сослался на незнание украинского языка и неразборчивость почерка. Но жандарм был не глуп. Его добродушие улетучилось. Он сунул донос в ящик, смерил меня взглядом и вышел из-за стола... «Сейчас ударит»,—подумал я. Но в этот момент зазвонил телефон.

По тому, как жандарм вытянулся и побледнел, несколько раз повторил одну и ту же фразу: «Jawohll»[1], я понял, что он говорит с высоким начальством и случилось что-то из ряда вон выходящее.

Была объявлена тревога. Гауптман покрикивал, отдавал распоряжения. Обо мне временно забыли. Чувствовалось, что здесь, вдали от фронта, жандармы привыкли к сытой, спокойной жизни и эта тревога застала их врасплох. Гауптман со словами: «А с тобой я еще поговорю по возвращении!», велел запереть меня в карцер. Карцером оказался обыкновенный чулан здесь же, на втором этаже. Зарешеченное окошко под самым потолком выходило в коридор.

Снизу с улицы донесся шум моторов, и вскоре все стихло. Нужно было что-то делать, пока жандармы не вернулись.

В коридоре послышались шаги. Я подпрыгнул, ухватился за решетку окошка, подтянулся и увидел охранника. За ним шла уборщица с ведром и щеткой. Охранник подошел к кабинету гауптмана, отпер дверь и впу-

 


[1] Так точно! (нем.).

- 62 -

стил туда женщину, сказал, чтобы позвала его, когда закончит уборку. Потом он подошел к двери карцера, подергал ее, убедился, что она заперта, и удалился. Я слышал только стук кованых сапог на лестнице... Подождал немного и тихо окликнул женщину—попросил напиться. Она подставила скамейку, встала на нее и просунула между прутками решетки кружку с водой. Женщина оказалась словоохотливой. От нее я узнал, что все жандармы вместе с начальником на машине и мотоциклах уехали кого-то ловить. Оставили только часового снаружи здания и дежурного унтер-офицера на первом этаже. Она даже принесла мне небольшой кусок хлеба с сыром. В ее действиях и словах чувствовалось желание помочь мне.

Я наскоро подкрепился и принялся расшатывать решетку. Женщина все еще убирала и громыхала своей шваброй. Окошко было высоко, и действовать приходилось, повиснув на одной руке. После долгих усилий мне удалось оторвать сначала доску, а потом и крепление решетки.

Пока я возился, снизу дважды поднимался дежурный проверить, как идет уборка. О его появлении меня предупреждал звук его же шагов.

Сознание того, что теперь я могу найти товарищей, предупредить их о грозящей опасности и даже, может быть, связаться с разведцентром, придавало мне решимости. Я понимал, что донос, пока его еще не прочли, необходимо уничтожить, а еще лучше — захватить с собой.

В тот момент, когда уборщица вышла из кабинета вылить из ведра воду, я ухватился за низ проема, подтянулся, закинул туда правую ногу, просунул в окошко голову и плечи, прислушался и вылез в коридор. В голове была только одна мысль: «Выбраться, выбраться отсюда, пока не вернулся гауптман со своей командой». Каждую минуту снизу мог подняться дежурный унтер-офицер. Внизу у двери—часовой с автоматом. Еще во время допроса я заметил, что окно в кабинете начальника выходит во двор. Дверь в кабинет все еще оставалась открытой. Я кинулся к заветному окну. Приоткрыл створку и заглянул вниз. Во дворе никого. Под самым окном крыша небольшой пристройки. С нее до земли не более двух метров. Уже поставил ногу на подоконник, но вспомнил о доносе, вернулся к письменному столу. Ящик оказался незапертым. Знакомый мне листок лежал сверху. Я взял его, сунул под рубашку и вылез на

 

- 63 -

крышу пристройки. Еще раз убедился, что двор пуст, и соскочил на землю. Снова прислушался. Все тихо. Затем услышал звук закрываемого окна. Значит, все в порядке. Перелез в соседний двор и вышел на улицу. Смешался с прохожими, прошел еще несколько кварталов, прежде чем решился расспросить, как пройти на нужную улицу.

Указанный в доносе дом находился в глубине двора возле базарной площади. Это было небольшое одноэтажное строение. Мною овладело нетерпение. Цель, в. достижение которой я уже почти не верил, была рядом. Но как ни велико было желание поскорее встретиться с теми, к кому шел и пробирался два долгих месяца, все же пришлось поохладить свой пыл и дожидаться темноты. А заодно постараться и выяснить, нет ли засады или слежки за домом. Я нашел укромное место и стал наблюдать. Из дома несколько раз выходила и снова возвращалась пожилая женщина. Похоже, в доме, кроме нее, никого не было. Вот женщина снова вышла и развесила на веревке мокрое белье. Среди прочего появились две мужские рубашки. Теперь в сочетании с другими признаками можно было составить приблизительное представление об обитателях дома.

— Заканчивался день, люди возвращались с работы. Мимо меня прошел сравнительно молодой, среднего роста, худощавый мужчина с поношенным портфелем. Каким-то внутренним чутьем я угадал, что это тот, кто мне нужен. Мужчина вошел в дом. Теперь мне оставалось дождаться темноты, чтобы незаметно выбраться из укрытия и пересечь двор. Солнце уже скрылось за домами, однако высветленное за день небо слишком медленно, как мне казалось, наполнялось вечерними сумерками. Стирались последние грани между светом w тенью. Я уже собрался было выйти из укрытия, как к дому подошел второй мужчина. Он незаметно осмотрелся и вошел в ту же дверь. Я выждал немного и направился прямо за ним. Но дверь оказалась уже запертой. На мой стук сначала никто не отозвался. Я постучал снова.

— Кто там?—спросил женский голос.

— У меня записка к хозяину,—тихо отозвался я. Послышались шаги, и уже мужской голос спросил:

— Какая записка, от кого?

— В записке все сказано.

Дверь открылась, и я оказался в прихожей. Передо мной стоял мужчина, который пришел в дом первым.

 

- 64 -

Ему было лет тридцать. Взгляд внимательный и настороженный. Я молча протянул листок. Он начал тут же читать. Лицо его нахмурилось. Он предложил пройти в комнату и сесть.

— Кто ты и откуда у тебя это?

— Взял из ящика стола начальника фельджандармерии.

— Что-то я ничего не понимаю. Давай-ка лучше все по порядку...

Я вкратце рассказал Николаю — так представился мужчина — свою историю. Во время моего рассказа появился и его товарищ, Сергей. Он был примерно того же возраста, что и Николай, только повыше ростом. Вдвоем они долго расспрашивали меня. Их недоверие было понятно. Пока единственным подтверждением могло быть свидетельство уборщицы из фельджандармерии, в какой-то степени соучастницы моего побега. Было уже за полночь, когда Николай сказал:

— Возможно, все, что ты рассказал, и правда. Но мы должны проверить. Поэтому не обижайся, но придется тебе еще раз посидеть взаперти. И не вздумай дурить. А сейчас пойдешь с Сергеем.

Дворами и глухими темными переулками он привел меня к какому-то зданию и запер в полуподвале. У стены стояла железная кровать. Время было позднее, и я тут же уснул. Теперь это может показаться странным: но тогда я мог спать везде и всюду, при любых обстоятельствах, но постоянный внутренний сторож всегда работал безотказно и поднимал меня при первых признаках опасности.

На следующий день пришел Николай и сказал, что все в порядке. Он принес еду и одежду, но предупредил, чтобы я не выходил. Жандармы ищут меня по всему городу.

— Ну и задал ты им хлопот,—сказал он.—Гауптман до сих пор в себя прийти не может. Уборщицу, тетю Шуру, допрашивал. Она, конечно, сказала, что ничего не видела, не слышала и не знает. А нам рассказала, что часового он чуть не избил, а дежурного унтер-офицера посадил в твой карцер, пообещал разжаловать в рядовые и отправить на фронт. Да, вот еще что: тетя Шура видела внизу и узнала человека, приходившего с доносом. Пока он не появился вторично, надо его убрать. Ты знаешь его в лицо?.. Поможешь нам. Сделать это нужно сегодня же. Вечером. Пока отдыхай, наби-

 

- 65 -

райся сил. Как стемнеет, мы с Сергеем за тобой зайдем.

Как было условлено, втроем мы отправились по подсказанному тетей Шурой адресу. Пока шли, Николай объяснил план действий. Я должен был только вызвать доносчика из дома, остальное они брали на себя.

Я предложил разыграть роль связного из жандармерии: скажу, что его вызывают. Ведь в жандармерии он видел меня беседующим с гауптманом, даже жующим бутерброд в его присутствии. Николай и Сергей согласились с моим предложением.

К дому мы подошли со стороны большого фруктового сада. Уже было темно, но отчетливо виднелось, как прогибаются ветки под тяжестью спелых яблок. Откуда-то из-за кустов неожиданно вышел человек. Он сказал, что из дома никто не выходил.

— Пора!—Николай слегка тронул меня за плечо и повторил: — Пора!

Я подошел к крыльцу, поднялся по ступенькам и постучал в дверь.

— Кто?—отозвался голос молодой женщины. На вопрос, дома ли хозяин, женщина ответила, что муж вчера уехал к свояку в деревню и вернется через неделю, не раньше.

Не знаю почему, у меня отлегло от сердца. Вся ночь и следующий день ушли на перебазирование: нужно было срочно съезжать из дома, выслеженного предателем. Только вечером, и то ненадолго, в моем убежище появился Николай. Он принес еду, несколько немецких документов для перевода, а также показал мне фотоснимки. На них я узнал базарную площадь с виселицей. Снимки запечатлели момент казни советских граждан в первые дни оккупации. Фотографировал Николай сам, из окна дома.

В связи с перебазированием связь с Центром у подпольщиков временно нарушилась. Мы решили подождать, когда она будет восстановлена, чтобы определить мою дальнейшую участь.

Уже на следующий день Сергей и я попали в облаву. Уйти нам не удалось. Шла поголовная проверка документов. Сергея отпустили, но он ничем не мог мне помочь. Больше всего я опасался, что меня опознают жандармы. Нас—тех, кто попался без документов,—заперли в большом сарае возле железной дороги. Поговаривали об отправке на работу в Германию. Некоторые не скрывали своего намерения бежать. Это, естествен-

 

- 66 -

но, совпадало и с моим желанием. Решили держаться вместе.

На вторые сутки ворота открылись, и нас привели на вокзал, выстроили у товарного состава. Большая часть вагонов была уже заполнена людьми. Многие имели при себе кое-какие вещи и продукты на дорогу, и только мы, взятые при облаве, были вовсе налегке.

Кругом стоял невообразимый шум. Женщины плакали, причитали, передавали отъезжающим какие-то свертки и узелки. Толпу провожающих сдерживала цепочка солдат и полицаев. В последний момент, перед погрузкой, в толпе провожающих я увидел Сергея. Он подал мне знак. Я приблизился к цепочке и поймал брошенный им небольшой сверток. Развернуть его я не успел. Началась посадка. Прежде чем запустить нас в вагоны, каждого обыскали. Мне пришлось развернуть сверток. В нем были продукты на дорогу и коротенькая записка. Ее я хотел спрятать, но не успел. Полицай прочел и, к моему удивлению, вернул. В записке было пожелание доброго пути и привет от какой-то незнакомой девушки. Ничего не поняв, я сунул записку в карман.

Нашей пятерке, сговорившейся на побег, удалось попасть в один вагон, и мы заняли место на верхних нарах у люка. Как только двери вагона закрылись, я достал записку. Еще раз перечитал ее и тут только вспомнил о приеме тайнописи, с которым меня ознакомил Николай. Этот простой способ не требовал специальных составов. Нужны только два листка бумаги, зеркало или кусок стекла и карандаш. Один из листов смачиваешь в воде, накладываешь на зеркало (или стекло). Сверху кладешь сухой лист, и на нем, сильно нажимая на карандаш, пишешь нужный текст. На нижнем влажном листе остается оттиск написанного. Верхний лист уничтожаешь, а нижнему даешь просохнуть. Оттиск делается невидимым. После этого на высохшем листе пишешь любой, ничего не значащий текст. Для дешифровки и прочтения достаточно увлажнить листок. Что я незамедлительно и сделал—провел языком по строчкам. Из переданной мне записки следовало, что я должен проникнуть в центр военной промышленности Германии, город Эссен. Обосноваться там и дать о себе знать по указанному в записке адресу.—Ого! Вот так прямо из Сум в Эссен!.. И все это из охраняемого эшелона?.. Уходящего не известно куда?! Здорово!!

Я понял, что это было задание Центра, полученное подпольщиками в последний момент. Хотя не уверен,

 

- 67 -

что именно так и было. Но все равно — начиналась настоящая работа.

Итак, я стоял перед выбором: бежать из эшелона и добираться в Эссен самостоятельно или остаться и ехать вместе со всеми в Германию, а там уж стараться попасть в нужный мне город. В пользу второго варианта была надежная и быстрая доставка «за казенный счет». Но при этом можно было угодить и в концлагерь при какой-нибудь шахте или руднике, в противоположной от Эссена части Германии. А оттуда уже дороги назад нет. Поэтому я решил бежать вместе с товарищами. Тем более отказ от побега был бы расценен ими как малодушие или предательство. Это, как ни странно, было тогда наиболее веским аргументом.

За чтением записки и размышлениями я даже не заметил, что поезд давно уже набрал скорость.

Мы оговорили с товарищами все возможные варианты побега и решили—лучше всего бежать через люк. Для того чтобы открыть его изнутри, нужно было прорезать досчатую обшивку вокруг двух болтов, удерживающих стальную крышку люка. К счастью, одному из нас удалось припрятать и пронести в вагон обломок заточенного ножовочного полотна.

Как только все уснули, принялись за работу. Обломок ножовки обернули тряпкой, чтобы не резало руку. Работали лежа на спине или на боку и только во время движения поезда. К исходу первой ночи, сменяя друг друга, мы едва осилили половину толщины обшивки, а на ладонях уже вздулись волдыри. Только к середине второй ночи образовалась небольшая щель вокруг болта. Днем работу прекращали и только с наступлением ночи снова брались за дело. На третью ночь мы, наконец, одолели обшивку вокруг второго болта. Люк свободно открылся.

Сборы были недолги. Обитатели вагона спали крепким предутренним сном. Из открытого люка тянуло ночной прохладой и сыростью. Моросил дождь. На темном небе—ни звезд, ни луны. Это было нам на руку. Вот только поезд шел слишком быстро. Было бы совсем некстати после стольких стараний сломать себе шею. Ведь люк находился у самой крыши вагона — высота около трех с половиной—четырех метров!.. Плюс скорость... Но медлить было нельзя. Ночь подходила к концу.

Мы сгрудились у люка в нерешительности. И вот тогда быстрый и смелый Керим, тот, что сумел пронес-

 

- 68 -

ти обломок ножовки, снял с шеи шарф, привязал его к крышке люка и ловким движением скользнул в проем. Он спускался вниз, перебирая руками по шарфу. Еще мгновение, и, оттолкнувшись от вагона, он исчез в темноте. Вслед за Керимом в люк пролез я. Встречный поток сырого воздуха обрушился на меня, отрывая от шарфа. Я повис, не в силах разжать пальцы. Вверху я видел лица товарищей, внизу громыхали колеса. Я спустился ниже. Уже можно было различить мелькание шпал соседнего пути — они сливались в сплошную серую дорожку. Вот и конец шарфа. Ноги оказались на уровне колес. Движением воздуха меня развернуло спиной вперед и потянуло под колеса. Пришлось подтянуться вверх. Только теперь, получив опору для ног, я смог развернуться. С силой оттолкнулся от вагона и разжал пальцы...

На земле я несколько раз перевернулся и ударился обо что-то твердое. Первое, что я увидел, придя в себя, были удаляющиеся красные огни последнего вагона. Я лежал на рельсах возле стрелки и не мог пошевелиться от боли. Начинало светать. Я напряженно всматривался, но никого не видел.

Рельсы, однако, были не самым лучшим местом для отлёживания и приведения себя в чувства, на это у меня сообразительности еще хватило, и я заставил себя отползти в сторону. А вот на большее... Здесь и нашел меня позднее путевой обходчик.

Я сказал, что сорвался с подножки поезда. Пока он возился со мной, помогал подняться на ноги, дал воды, возле нас остановилась дрезина с двумя немецкими солдатами. Они, ни о чем не спрашивая, посадили меня на дрезину и отвезли в ближайший лагерь недалеко от вокзала. Это был город Перемышль.

На большой территории за оградой сидело, лежало, стояло множество мужчин и женщин. Здесь на утрамбованной тысячами ног голой земле, я проспал до вечера. Боль понемногу утихла, и я смог подняться. С радостью убедился, что кости целы. До темноты я ходил по лагерю, заглядывал во все уголки в надежде увидеть кого-либо из участников нашего побега, но тщетно. Их судьба так и осталась для меня неизвестной.

Ко мне подошел какой-то парень и заговорил с сильным польским акцентом. Он рассказал, что вчера отсюда несколько партий фашисты отправили в душегубку,

 

- 69 -

а затем сожгли в крематории. Ни одному человеку не удалось спастись. Он предлагал этой ночью совершить побег всем лагерем. Его план был явно невыполним и мог привести только к гибели сотен людей. Да и сам парень не внушал мне доверия. Кроме того, к чему бы немцам, которые нуждались в рабочей силе, уничтожать здоровых людей?

Рано утром все были разбужены криками полицаев. Они отбирали мужчин. Раздалась команда:

— С вещами, становись!

Тех, кто пытался скрыться в общей массе, охранники награждали ударами палок. Видимо, слух о душегубке успел распространиться по лагерю. За воротами конвой отсчитывал пятерки. Я оказался в группе отобранных, и мне ничего не оставалось, как покорно стоять в строю. Нас повели в сопровождении конвоя с овчарками. Люди шли, обреченно понурив головы. У некоторых подкашивались ноги. Одни вспоминали молитвы, другие плакали, третьи без устали ругались и проклинали фашистов, как будто в этом можно было найти спасение.

Впереди показалось мрачное одноэтажное здание. Над ним возвышалась кирпичная труба. Из нее шел густой дым. По колонне пробежал ропот. Люди замедлили шаг. Конвою стоило больших усилий с помощью овчарок загнать всех вовнутрь. Мы оказались в довольно просторном помещении. Посреди его стояли два решетчатых контейнера на колесах. Всем приказали раздеться догола и сложить одежду в контейнеры, затем нас перегнали в другое помещение с бетонными скамьями. Над головами — несколько рядов труб. Все замерли в ожидании, что вот-вот послышится шипение газа... Действительно, в трубах что-то зашипело. Но вместо газа из множества мелких отверстий полились струи теплой воды...

Из бани нас повели на вокзал и сразу же погрузили в товарные вагоны с решетками на открытых люках, с конвоем в каждом вагоне. Поезд шел всю ночь, а утром, когда мы проснулись, поняли, что едем уже по территории Германии. Мы проезжали мимо селений с аккуратными домиками и ухоженными садами. Красные черепичные крыши среди зелени деревьев торчали словно подосиновики в траве. Поля четко расчерчены на аккуратные прямоугольники разных размеров и оттенков. Часто встречались многочисленные стада коров и овец.

 

 

- 70 -

Все здесь говорило о благополучии, ничем не напоминая о войне.

Мы были в пути уже вторые сутки. Останавливались редко, только на перегонах. Но вот поезд подошел к вокзалу небольшого городка. Заметно было, что здесь нас ждали. На платформе, на равных расстояниях по ее длине, были расставлены столы с множеством бумажных кулечков. Возле каждого стола суетились девочки-подростки в форме гитлер-югенда. На перроне столпилось немало любопытных. Здесь же стояли несколько человек в коричневой униформе. На рукавах у них были красные повязки с черной свастикой в белом кружке.

Как только поезд остановился, девочки начали подносить к вагонам кулечки. В них оказался вареный картофель. В моем кулечке было три неочищенные холодные картофелины. Я обратил внимание, как девочки передавали кулечки. Они делали это со смесью брезгливости и испуга — боялись, чтобы наши руки не коснулись их рук, словно имели дело с заразой. Протягивали кулек — и тут же отдергивали руку. Так с опаской кормят голодных диких зверей. Если кулек падал, девочки высокомерно покрикивали.

Впрочем, и с нашей стороны по отношению к немцам — не фашистам, а немцам вообще — мне приходилось наблюдать нечто подобное.

Эти немецкие девочки-подростки и боялись, и ненавидели нас, а мы презирали, и ненавидели их — еще почти детей... Народ ненавидел народ. И кровь, пролитая с другой стороны, не только не пугала, но и была желанной.

Конечным пунктом следования поезда оказался город Вупперталь. Он образовался в конце двадцатых годов двадцатого века в результате слияния двух городов—Эльберфельда и Бармена. В Вуппертале располагался специальный распределительный лагерь. Точнее его было бы назвать рынком невольников, если угодно—рабов. Сюда за дармовой рабочей силой съезжались «купцы»—представители фирм, концернов, ведомств.

Лагерь состоял из нескольких десятков сборно-щитовых бараков, огороженных колючей проволокой. Бараки были переполнены, и нам пришлось разместиться прямо на асфальте. Наступила ночь. Угомонились за-

 

- 71 -

ключенные. Вполголоса перекидывались фразами охранники. Неожиданно тишину ночи разорвали рев сирен и грохот зениток. Охранники в черной униформе палками стали поднимать нас с асфальта и загонять в набитые до отказа бараки. Им помогали овчарки.

Сирены в эту ночь не умолкали. Едва успевал отзвучать сигнал отбоя, как тишину снова взламывала очередная воздушная тревога, и где-то не очень далеко опять рвались бомбы. Сам лагерь в эту ночь не бомбили, но я представил, каково должно быть там, в Эссене, в самом центре германской военной промышленности.

Итак, я уже находился где-то совсем недалеко от Эссена...

С наступлением дня началось распределение живого товара. Среди покупателей были и бауэры—так здесь называли фермеров. Эти выбирали особенно тщательно. Щупали мускулы, заглядывали в рот. Попасть на ферму к бауэру, где нет ни колючей проволоки, ни жестокого лагерного режима, ни бомбежек, считалось большой удачей. Жизнь на ферме не грозила голодной смертью, плюс ко всему имелась реальная возможность для побега. И если пробиться на Родину через всю Германию и Польшу представлялось маловероятным, то пробраться, например, во Францию или Бельгию было хотя и сложно, но вполне осуществимо. Словом, жизнь на ферме, по сравнению с лагерем, казалась почти райской. Когда выяснилось, что бауэры отдают предпочтение семейным парам, многие парни и девушки тут же стали заключать поспешные брачные союзы (не только на словах). Больше всего шансов попасть на ферму давало хоть приблизительное знание немецкого языка. Владение им предоставляло мне возможность выбора. Соблазн был велик. Но меня интересовал только Эссен. И я надеялся, что будут «покупатели» и от Круп-па. Чтобы попасть туда, я вслушивался в разговоры охранников. Так я узнал, что как раз на днях ожидается отправка большой партии рабочих-специалистов на заводы Круппа в Эссен. Ведь только это мне и нужно было!.. Чтобы не угодить куда-нибудь еще, я забрался в самый дальний угол барака и решил, что лучше всего пока не попадаться никому на глаза. Но вскоре меня разыскали: мать и ее дочь из нашего эшелона. Они знали, что в пути я обращался к охранникам по-немецки, когда потребовалась помощь больному из нашего вагона. Мать предложила мне пожениться с ее дочерью,

 

- 72 -

чтобы всей семьей, втроем, попасть к бауэру на ферму. Женщина вкратце рассказала их историю. Они ленинградки, война застала их на Украине. Эвакуироваться не успели, и вот попали под отправку в Германию. Ферма представлялась им единственным спасением. Мать не сомневалась, что и для меня такой вариант был бы наилучшим. Во время нашего разговора я видел только смущенные глаза девушки. Ее лицо и фигуру скрывал большой старушечий платок. Такой наряд не по сезону показался мне весьма странным, но когда мать сняла с нее платок, стало видно, что маскировка была не напрасной: девушка была очень хороша собой. Она не могла не заметить, какое впечатление произвела на меня, и ответила извиняющейся улыбкой.

Ну что за горе-злосчастье преследовало меня по пятам — я вынужден был отказаться и от этого честного, доброго предложения и даже не мог толком объяснить им истинную причину отказа.

Между тем крупповские представители не заставили себя ждать. Я назвался электриком и с сотней токарей, металлургов, химиков, энергетиков был отправлен в Эссен.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru