На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава 2. НАЧАЛО ЖИЗНЕННЫХ СТРАНСТВИЙ ::: Сорокин П.А. - Долгий путь ::: Сорокин Питирим Александрович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Сорокин Питирим Александрович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Сорокин П. А. Долгий путь : Автобиогр. роман / пер. с англ. П. П. Кротова, А. В. Липского. – Сыктывкар : Союз Журналистов Коми АССР : Шыпас, 1991. – 304 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 22 -

Глава вторая

НАЧАЛО ЖИЗНЕННЫХ СТРАНСТВИЙ

 

Разъезды: встречи и расставания

 

Мы вели кочевую жизнь с отцом. Как только заканчивали работу в одном селе, надо было двигаться в другое. Если отец заранее договаривался о заказе, мы переезжали и брались за работу, если нет, мы отправлялись ее искать. Иногда находили, иногда нет. В последнем случае, с кам-

 

- 23 -

нем на душе, мы вынуждены были ходить из села в село, пока не подворачивалась какая-либо работа. Большинство переездов мы совершали, нанимая крестьян с телегами.

Наши скудные пожитки и рабочие инструменты грузились на одну из них, а мы сами садились на другую. Иногда, когда мы ехали в деревню для выполнения небольшого заказа, или когда отец не имел денег нанять лошадь, мы шли пешком, неся с собой минимум инструментов и одежды.

В годы странствий мы посетили и работали во многих селах и деревнях. Мы исходили вдоль и поперек весь Коми край. Несмотря на определенные преимущества, эта кочевая жизнь имела свои физические и психологические трудности. Часто, если расстояние между селами было значительным, нам приходилось ночевать на дороге без пищи и крова. Поскольку в селах не было мест общественного питания, мы часто даже не могли купить еды у крестьян. Зимой мы нередко замерзали в одежде не по сезону.

Но возможно, даже более трудным было психологически привыкнуть к этим отъездам и приездам. Чаще всего нам приходилось уезжать, когда, пробыв в селе несколько недель, мы только-только установили хорошие дружеские отношения с детьми и взрослыми, только-только почувствовали себя «дома» в этом селе и превратились из чужаков в членов общины. Каждый отъезд означал резкий разрыв эмоциональных связей с вновь обретенными друзьями. Отъезд означал возврат к кочевому существованию бродяг, не имеющих ни дома, ни корней. Эти переживания из-за отъезда усиливались опасениями относительно приезда в новое село, т. е. чувством незащищенности и уязвимости. Как к нам отнесутся? Дружелюбно или враждебно? Найдем ли мы там работу? Будет ли у нас пища и кров? Такого рода волнения вкупе с чувством психо-социальной изолированности от общины были на самом деле очень тяжелыми. Позднее, уже как социолог, я узнал, что такое состояние приводит к так называемым «анемическим» самоубийствам1 и другим умственным расстройствам. Я хорошо помню, в какие депрессии повергали нас эти постоянные разъезды, и как горько я плакал, оставаясь один, переживая внезапные расставания с друзьями и возвращения к жизни перекати-поля.

Наряду с отрицательными психологическими моментами в нашей бродячей жизни, на самом деле были и счастливые минуты. Путешествуя, мы наслаждались изменчивой красотой пейзажей, наблюдали жизнь животных, вдыхали ароматы леса и лугов, купались и ловили рыбу в чистых протоках, а по вечерам собирались у костра и под звездным небом чувствовали, что нет ничего лучше, чем захватываю-

 


1 Аномия (от греч. отсутствие закона) — термин, введенный Э. Дюркгеймом (французский социолог) в начале XX века. Под аномией понимал такое состояние общества, когда существующая система общественных норм разрушается и распа­дается. Психологически она выражается в потере людьми ориен­тации в жизни, поскольку те ценности и идеалы, в которые чело­век верил и к которым стремился, теряют значение, притягатель­ность, смысл. На - смену им идут новые ценности, идеалы, нормы, противоречащие старым, и индивид попадает в ситуацию выбора между ними. Такой выбор, как показал Дюркгейм в ряде случаев, заканчивается для человека душевным кризисом и даже самоубий­ством.

- 24 -

щая жизнь на природе. В этом постоянном передвижении не было места скуке и ежедневной монотонной рутине.

Наша жизнь представляла собой нескончаемый поток встреч и взаимодействий с новыми людьми, новых ситуаций, новых обычаев. В этом смысле она была лучшей школой для умственного и нравственного развития; ее уроки непосредственного опыта были более эффектны и несли больше знаний, чем все, чему учат в обычных формальных школах. Благодаря этому непосредственному жизненному опыту я приобрел больше основ знания о психосоциальном мире, чем из всех книг и лекций, опыт этот дисциплинировал мой характер лучше, чем все обучение, полученное позднее в различных учебных заведениях. Несмотря на трудности, наша кочевая жизнь была полна радости, разнообразия и волнующа. Как и похождения Гекльберри Финна, она была несравненно богаче, чем жизнь многих городских детей, ограниченная очень узким опытом, приобретаемым за время перехода от детского сада до института. Особенно тех детей, что живут в трущобах наших механизированных городов.

Приехав в новое село, отец первым делом отправлялся к священнику выяснить, имеется ли для него работа в местной церкви. Если нам везло и находились дополнительные заказы, мы оставались в селе на несколько недель и даже месяцев, в зависимости от объема работ.

Обычно мы квартировали в крестьянских домах, снимая половину избы (одну из двух комнат). Свою скромную пищу мы по большей части готовили сами, но иногда нанимали крестьянку. В более доходные времена у нас было достаточно еды, чтобы удержать душу в теле. В периоды безработицы приходилось голодать. Мне, по всей видимости, случалось страдать от недоедания, о чем свидетельствуют мои «рахитичные ноги», оставшиеся слегка деформированными с тех самых пор.

Свою работу мы в основном делали в сельских храмах. Большая часть нашего времени уходила на покраску церквей изнутри и снаружи, серебрение и золочение культовых предметов, писание икон и изготовление для них риз — металлических, чеканных окладов. Как и в любой работе, здесь были свои прелести, интересные и нудные операции, риск. Я терпеть не мог белить и красить огромные и высокие церковные потолки. Чтобы выполнить такое задание, я должен был часами работать в различных напряженных позах, причем побелка или краска капали на лицо и затекали в глаза и уши. Вдобавок я должен быть начеку, чтобы не сверзиться с узких досок примитивных лесов или с вы-

 

- 25 -

сокой шаткой лестницы. Позднее, когда мне довелось прочесть, как Микеланджело рисовал свои бессмертные фрески на потолке сикстинской капеллы, я прекрасно понимал, какие чрезвычайные физические усилия понадобились ему, чтобы закончить свой груд.

Я, однако, любил красить или долотить шпили, купола и крыши церквей летними солнечными днями, когда обычно и делали такую работу. Забравшись на верхушку храмового здания (а большинство церквей в Коми крае имели высоту от 30 до 75 метров), овеваемый ласковым ветерком, я наслаждался бескрайним голубым небом надо мной и прекрасным сельским пейзажем с селами, полями, речками, озерами, окруженными со всех сторон бескрайним красочным лесом. Работать в таких условиях было не утомительно. Такой труд сам служил прекрасным отдыхом.

Из всего разнообразия выполняемых работ мне особенно нравилось рисовать иконы и чеканить ризы. Риза, сделанная из медной или серебряной пластины, рельефно воспроизводила рисунок на иконе, за исключением лица, ладоней и ступней божественных или святых образов. Придумывание и писание икон, а также изготовление к ним риз требовали большого мастерства и творческих усилий. Особо сложен был процесс чеканки художественного рельефа на тонкой медной или серебряной пластине по картине, написанной на иконе. Сначала пластина помещалась в специальную деревянную рамку с дном, по которому ровным слоем была намазана теплая и мягкая смесь дегтя и живицы, затем на пластину наносился контур фигуры святого и заднего плана иконы. Далее легкими ударами молотка и разных по форме острия зубильцев (чеканов) намечалась «негативная» форма картинки. После этого пластина вынималась из рамки и переворачивалась. «Негатив» ризы, образованный смолой, прилипшей в местах ударов чеканом, тщательно обрабатывался и превращался в «позитивный» рельеф. На этом этапе каждая деталь святого образа — поза, положение рук, облачения со всеми сгибами и складками, а также каждая деталь заднего плана — должна быть «скульптурно вылеплена» до полной завершенности и натуральности. Это достигалось умелым использованием чеканов и деревянного молотка — киянки. Когда рельефное изображение на ризе было закончено, его обезжиривали, серебрили или золотили, затем полировали и, наконец, тщательно прибивали к иконе.

Из этого описания видно, что искусство сделать красивую ризу требовало сложных навыков хорошего декоратора, гравера, чеканщика и скульптора. Творческий характер

 

- 26 -

такого искусства и был причиной моего особого пристрастия к нему и, возможно, быстрого прогресса в освоении сложного ремесла изготовления риз. После нескольких лет работы с отцом и Василием я стал лучшим декоратором, художником и чеканщиком, чем они оба. Когда один выдающийся мастер нашего ремесла увидел образцы моей работы, он предложил мне стать его подмастерьем для дальнейшего развития моего таланта. Я с благодарностью отклонил предложение, но как бы там ни было, это ремесло рано сформировало мое чувство линии, цвета и формы и явно воспитало во мне интерес к живописи, скульптуре и архитектуре, проявлявшийся на протяжении всей последующей жизни.

Сейчас у меня есть страстное желание любопытства ради посмотреть на некоторые из моих риз и икон, чтобы оценить их усталыми глазами старика на восьмом десятке лет. Сомневаюсь, однако, что они сохранились во всепожирающем пламени русской революции. До сих пор, с момента моей высылки, я не имел возможности вернуться в Коми край. Возможно, это и к лучшему, что мое любопытство остается неудовлетворенным: исполнение подобного желания было бы данью сентиментальности, а сантименты, как нас уверяют, не имеют никакой ценности в атомный век.

В нашем труде, наряду с радостями, были и скучная монотонность, и риск. Однажды, крася крутую железную крышу церкви, я неосторожно покрыл краской пространство вокруг себя. Шагнув к неокрашенной поверхности, я заскользил к краю крыши, расположенному метрах в тридцати от земли. Я позвал на помощь и всей силой пальцев стал цепляться за едва выступающие стыки железных листов, настеленных на крыше. Эта отчаянная схватка остановила мое скольжение и дала Василию возможность бросить мне веревку. Я вцепился в нее и был вытащен из свежеокрашенного круга. Если бы Василий и веревка не оказались поблизости, или он промедлил бы мгновение, прежде чем бросить веревку, моя жизнь тогда бы, вероятно, и закончилась.

В другой раз мы с Василием и еще двумя помощниками поднимали и крепили тяжелые длинные лестницы на колокольне собора в Яренске. Эта операция в общем-то являлась одной из самых опасных в работе, особенно в церкви с узкой крутой крышей у основания колокольни или купола, на который должна быть водружена и накрепко прикреплена к маковке лестница.

Погруженные в это трудное дело, мы не заметили собирающуюся бурю, пока резкие порывы ветра, гром и мол-

 

- 27 -

нии не захватили нас врасплох. Жестокий шквал сорвал еще не закрепленные лестницы и загнал нас на узкий уступ, открытый всем ветрам разбушевавшейся стихии. Мы отчаянно цеплялись за крепкую веревку, заранее обвязанную вокруг основания колокольни, и вжимались в камни, насколько это было возможно. Это спасло нас, и ветру не удалось сдуть меня и Василия вниз. Когда буря прошла, горожане помогли нам слезть с этого ненадежного карниза.

Профессиональный риск, однако, полностью компенсировался удовольствием, получаемым от работы, и полезными навыками, которые она воспитывала в нас. И сегодня, в возрасте семидесяти четырех лет, я все еще легко забираюсь по лестнице на верхушки высоких деревьев в моем саду и без головокружения или дискомфорта подстригаю, формирую кроны, прививаю ветви и собираю урожай фруктов.

Как и работа, вся жизнь в селе была богата событиями и полностью поглощала нас. Уже через несколько дней после приезда в новое село мы знакомились с крестьянами и сельской интеллигенцией — священником, учителем, лекарем, лавочником, старостой, конторщиком и приставом. Мы с Василием быстро становились друзьями местных детей и на равных принимали участие в их занятиях и играх.

Когда я пишу эти строки, образы моих товарищей внезапно всплывают в памяти и медленно проходят перед глазами. Господи! Сколько их, этих мимолетных видений. Тут и Васька — «судья», добрый и справедливый арбитр наших игр и ссор. А это — Гришка-дурачок, гигант, одетый в одну лишь холщовую рубаху, самый сильный и в то же время самый тихий мальчик в нашей компании. Несмотря на неразвитый ум и физическую силу, он едва ли когда ссорился с кем-либо и даже избегал убивать надоедливых мух и комаров. Он словно прототип юродивого из последней картины оперы Мусоргского «Борис Годунов». Хотел бы я, чтоб в нашем беспощадном мире было побольше таких Гришек-дурачков! Может быть, они лучше справились бы с задачей установления прочного мира, чем здравомыслящие (предположительно) лидеры великих держав!

...А вот Петька-певец. Наделенный хорошим голосом, он любит петь, когда и где только можно. Затем, Ванька — «забияка», сварливый и заносчивый сын старосты. Хорошо его помню. Однажды, когда я возвращался из церкви домой после работы, он стал насмешничать и отпускать обидные замечания по моему адресу, я ответил на нападки толчком и затем, в последовавшей драке, хорошенько отлупил его. Ванька с плачем убежал. На следующий день, когда я шел утром на работу, его мать — «первая леди села» — остано-

 

- 28 -

вила меня и начала угрожать арестом за нападение на дорогого сынка. Именно тогда я впервые внезапно ощутил себя «пролетарием», несправедливо притесняемым привилегированным классом. Я взбунтовался и вместо извинений с возмущением заявил этой даме, что если ее «дорогой сыночек» еще раз нападет на меня, я отлуплю его еще сильнее — все равно, арестуют меня или нет. Никакие кары за мое столкновение с Ванькой так и не последовали, но после этого случая он никогда больше не пытался приставать ко мне.

С другими мальчишками и девчонками из семей сельской интеллигенции я ладил довольно хорошо. Поскольку мои умственные запросы и общественные интересы были на одном с ними уровне, а сам я знал и соображал не хуже, часто даже лучше их, мне было нетрудно стать их постоянным товарищем, а иногда и лидером этой группы сельских ребятишек.

Что касается девушек, то их воспитание и образ жизни в селах Коми края были очень схожи с таковыми у парней. За небольшими исключениями, в большинстве видов деятельности и игр сельской детворы разделения по полу не существовало. Поскольку секс в физиологическом смысле в том возрасте не был важен для нас, девочки и мальчики работали и играли вместе без особых проблем полового характера. Одни девочки мне нравились, к другим я оставался равнодушен. Несмотря на различные чувства, испытываемые друг к другу, девочки и мальчики в каждом селе дружили и общались все вместе, ватагой. Среди них, как и вообще среди жителей села, не было ни «одиноких толп»2, ни «одиноких душ». Летом всей ватагой мы ходили купаться, ловить рыбу, играли в мяч или «городки», отправлялись в походы за ягодами в лес, косили сено и собирали урожай, делали набеги на соседские грядки с репой. Зимой бегали на лыжах, катались на коньках и санках, вечерами пели, рассказывали друг другу разные истории на крестьянских посиделках. Ну и, независимо от сезона, круглый год мы присутствовали на церковных службах по случаю праздников, участвовали в шествиях, танцевали на гуляньях и, конечно, без нас не обходилась ни одна впечатляющая церемония, сопровождающая такие события как рождение, смерть или свадьба. Все, чем мы занимались, переполняла кипучая жизненная энергия и приподнятые чувства. В играх было много смеха и беззлобных розыгрышей; религиозные шествия настраивали нас на торжественный лад, а похороны вызывали чувство искреннего сопереживания.

А как драматичны и сложны были эти церемонии! На-

 


2 Дэвид Рисмен, американский социолог, назвал «одинокой тол­пой» современных ему американцев. Его книга, написанная в со­авторстве с Натаном Глэйзером и Руэллом Денни, была так и озаглавлена:   «Одинокая   толпа»   (1950,   издана   Йельским  университе­том) .

- 29 -

пример, весь свадебный праздник от начала до завершения длился обычно две-три недели. Он начинался приходом «послов» (сватов) от семьи жениха в дом девушки на выданье, чтобы прощупать, готовы ли невеста и ее родня принять предложение о замужестве. Эта миссия выполнялась при традиционном гостеприимстве одной и разных дипломатических ухищрениях другой стороны. Если предложение сыграть свадьбу принималось, то стороны тактично обговаривали вопросы взаимных подарков, выкупа за невесту, приданого, место и дату свадьбы и другие важные условия. Обычно эта миссия требовала как минимум двух-трех церемониальных встреч в доме невесты. Затем с помощью помолвки людям объявляли о предстоящей свадьбе.

Следующий ритуал состоял в оплакивании невесты, длившемся несколько дней. Накрытая большим платком, сидя на скамье в центре комнаты и руководимая в своем «плаче» специальными женщинами-плакальщицами, она вначале плакала по своим родителям, братьям и сестрам, остальным родственникам, благодаря их за доброту и ласку, горюя о расставании с ними и уходе в «чужую, незнакомую и нелюбимую» семью. Каждый, кому она жаловалась и плакалась, садился о бок с невестой и укрывался ее платком. Во время плача невеста часто и весьма драматически всплескивала руками и хлопала себя по бокам и бедрам. После семьи и родичей она оплакивала каждого из своих друзей, подруг и соседей. Какие-то ее слезы могли, конечно, быть искренними, остальные же — лишь данью обычаю. Однако после нескольких дней слез, причитаний и шлепков, у невесты, вошедшей в раж, садился голос, а бока и ноги до колен почти покрывались синяками, несмотря на заботливо подложенные под платье подушечки, смягчавшие силу ударов. Пока невеста причитала и плакалась, ее веселящиеся родственники, друзья и соседи пели, болтали, танцевали и в больших количествах потребляли водку, пиво, чай, ягодные морсы и разные съестные припасы в «открытом» для всех доме ее родителей.

Накануне венчания в церкви плач заканчивался и начинались красочные церемонии купания невесты в бане, обрызгивания девок в толпе водой, которой омыли невесту, и инсценировка борьбы между ее похитителями и защитниками. Затем следовали и другие театрализованные обряды, в которых активно участвовали все соседи, а наблюдало все село. Не менее сложной была и церемония венчания в церкви. После церковного обряда молодоженов вели в дом жениха. Там во время пира и веселья, продолжавшегося два дня или даже дольше, разыгрывалась последняя церемония.

 

- 30 -

Вечером в день венчания молодых торжественно вели в опочивальню на брачное ложе, а гости провожали их шутками, смехом, песнями и величаниями. На следующее утро это же общество встречало и приветствовало их.

Столь же сложны и драматичны были церемонии по случаю рождения или смерти в какой-либо сельской семье. И опять-таки все село принимало участие в событии — в сложном, детально разработанном действе, показывавшем, что для коми народа рождения, смерти и свадьбы были важными жизненными вехами не только для отдельных людей, но и для общины в целом. Это также указывало на то, что сельская жизнь не была ни монотонной, ни обедненной событиями и впечатлениями, как то предполагают многие горожане. На самом деле это была яркая, захватывающая жизнь, свободная от механической рутины, подчиненной жесткому расписанию. Свободная от этой рутины сельская жизнь в Коми крае представляла собой постоянную смену разнообразных видов деятельности в соответствии с дневным, недельным и сезонным ритмами. В дождливые дни жизнь эта была совсем иной, чем в солнечные; в июле она текла по-другому, чем во все остальные месяцы года; весной сознание, деятельность и интересы сельчан отличались от таковых зимой или в другое время года. В своем неспешном течении эта сельская жизнь постоянно изменяла собственные формы, человеческие установки и поведение. Если уж на то пошло, то она была богаче, менее монотонна и более наполнена смыслом, чем жизнь фабричного рабочего и городского служащего, выполняющих простые операции и ведущих день изо дня одинаковое существование.

 

Начальное образование

 

Я точно не помню как, когда и где выучился письму, чтению и счету. Наша кочевая жизнь препятствовала регулярному посещению начальных классов и окончанию школы. Переезжая от села к селу, мне не удавалось посещать школы там, где мы останавливались в течение нескольких дней или недель. Элементарные навыки чтения, письма и арифметики я, вероятно, усвоил с помощью отца и брата. Первым моим учителем была простая крестьянка из Римьи, которая учила нескольких деревенских детей читать, писать и считать в своем доме. Я помню эту «школу», потому что там я получил мою первую и самую дорогую награду за успехи в учебе. Это была обертка от леденца. До сих пор отчетливо вижу желто-зеленое изображение груши на фан-

 

- 31 -

тике и вспоминаю ту радостную гордость, с которой принимал награду. Я показал ее тете и дяде и, в конце концов, прикрепил картинку на стене дома рядом с иконами. Ни один из дипломов, премий и почетных званий, данных мне большими учебными заведениями и научными институтами, не окрыляли меня так сильно, как эта простенькая награда.

Так или иначе, пусть и не регулярно посещая школу, но я приобрел элементарные школьные знания, которые значительно увеличил, жадно читая любые книги, попадавшиеся мне в селах Коми края. Благодаря, запойному чтению я довольно рано познакомился с классикой русской литературы. Я прочел Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого и Достоевского и кое-что из переводной классики, например, «Принц и нищий» Марка Твена и некоторые романы Чарльза Диккенса, волшебные сказки и эпические сказания, жития святых и священное писание, исторические труды и книги о природе. Помимо чтения моему умственному развитию заметно способствовали беседы и споры с сельскими интеллигентами и просто крестьянами, а также — к особенно — непосредственный опыт преодоления трудных жизненных обстоятельств и постоянные встречи с новыми людьми и ситуациями. Эта настоящая школа жизни расширила и углубила мои общие знания. Некоторые учителя, священники и крестьяне активно интересовались моими успехами и помогали книгами, советами, а во время тяжелых периодов для нашей семьи — едой и теплой одеждой на зиму. Я никогда не забуду, как один из учителей, сам страдавший туберкулезом, как-то в лютые холода принес мне пару валенок вместо моих развалившихся ботинок.

«Хотя валенки старые, они все же могут уберечь тебя от пневмонии, которую ты без всякого сомнения схватишь в своей ни на что не годной обувке»,— сказал он мне.

Подарок учителя наверняка спас меня от воспаления легких той зимой. Три года спустя, я, однако, все-таки подхватил эту болезнь. В то время я учился в школе второй ступени3 в селе Гам. На рождественские каникулы решил навестить моих дядю и тетю в деревне Римья, примерно в двадцати пяти верстах от школы. Я вышел сразу после полудня, день был морозным, и куртка мало защищала меня от холода. Тем не менее, быстрым шагом я без приключений добрался до села Жешарт, в пяти-шести верстах от Римьи. Было уже темно, и когда я вошел в Жешарт, началась сильная метель.

После некоторых колебаний я решился идти в Римью на ночь глядя, несмотря на плохую погоду. Пройдя некото-

 


3 Согласно «Правилам о церковноприходских школах», изданным 13 июня 1884 года, школы делились на одноклассные с двухлетним сроком обучения и двухклассные — с четырехлетним. В ведении церкви находились также школы грамоты, где срок обучения составлял несколько месяцев. Двухклассные школы были призваны готовить из «богобоязненных» крестьян и мещан учителей в школы грамоты. Дети обучались молитвам, священной истории, краткому катехизису, церковному пению, чтению и письму, арифметике, истории церкви и страны. Преподавание вели священники или церковнослужители, а также утвержденные епархиальным архиереем светские учителя. Право на поступление в гимназию окончившие двухклассную школу не имели.

- 32 -

рое время по глубокому снегу, я в конце концов заблудился в темноте из-за слепящего снега и пронизывающего насквозь ветра. Не имея представления о направлении, я в панике и отчаянии продолжал брести наугад, пока окончательно не выбился из сил, не свалился и не был заметен снегом. Теряя сознание, я услышал звон церковных колоколов. (Главные колокола в храмах были велики по размерам, и их звон был слышен за несколько верст.) Эти удары колокола спасли мне жизнь и не дали замерзнуть. Они указали направление на Жешарт, куда я сразу же побрел с вновь ожившей надеждой. Ведомый колоколами, я добрался до села и провел ночь в доме другой тетки. На следующее утро погода прояснилась, я снова отправился в Римью и через несколько часов был там. Однако назавтра высокая температура от пневмонии настигла мое бренное тело и заставила провести каникулы в постели вместо компании деревенских приятелей.

В моем раннем детстве были и другие болезни и всякие несчастные случаи. Иногда причиной их был образ нашей жизни, иногда — как в случае с воспалением легких — собственная неосторожность и тяга к приключениям. Как бы там ни было, тяжелые последствия этих происшествий многому научили и заставили меня поумнеть.

В результате такого бессистемного, но многостороннего образования мне удалось без труда поступить в школу второй ступени, открытую в селе Гам, когда мы с братом работали там4. День вступительных экзаменов в новую школу был значительным событием в жизни села. Многие крестьяне, в том числе и дети, желающие стать учениками, пришли на публичный экзамен. Я тоже был там в качестве любопытствующего, не собираясь принять участие в конкурсе.

Выслушав вопросы и найдя их легкими, я неожиданно вызвался быть проэкзаменованным вместе с другими. Победоносно пройдя все испытания, я был принят в школу, и мне положили стипендию в пять рублей, которыми оплачивалась комната и стол в школьном общежитии за целый год. (Как фантастично это звучит в сравнении с современными ценами и стипендиями!)

Так вот, по случаю мое нерегулярное образование продолжилось во второклассной школе (школе второй ступени). Сделав этот шаг, я вступил на путь получения образования, который со временем привел меня к карьере университетского профессора. Пять учителей в школе, возглавляемые маститым священником5, были хорошими людьми и отличными педагогами. Библиотека и скромное учебное оборудование были заметно лучше, чем в начальных шко-

 


4 Первая церковноприходская школа в селе Гам была открыта в 1867 году при церкви Михаила Архангела, закрыта в 1878 году. Второклассная школа открыта в 1889 году. Своего здания не име­ла, преподавание велось в. доме священника. Второклассные школы созданы также в Сизябске, Пыелдине и Деревянске (территория Коми края). Здание школы построено в 1901 году по проекту ин­женера Дружинина. Занятия в новом двухэтажном деревянной здании начались 28 октября 1901 года. В число предметов входили закон божий, церковно-славянский язык, чистописание, арифмети­ка, природоведение, русский язык и церковное пение. В качестве трудового обучения преподавали столярное и переплетное дело. В 1918 году Гамская второклассная школа преобразована в началь­ную. В 1901—1904 годах, во время учебы Сорокина, школой руко­водил священник Гамской церкви И. С. Покровский, а старшим учителем был А. Н. Образцов, оба люди, замечательно образованные и талантливые. Александр Николаевич Образцов провел в Гамской школе 15 лет.

5 Иван Степанович Покровский служил священником сначала в селе Пезмог, а позже и в селе Гам. Умер в 1904 году. Дальний родственник Сорокина по отцу. Именно он помог Питириму посту­пить в школу. В свое время он помогал Сорокину-старшему осво­иться в Коми крае, обеспечивал его работой. По-видимому, По­кровский пригласил на работу в Гам и братьев Сорокиных. С семьей Покровских у Питирима сложились самые теплые отношения, ко­торые поддерживались до 1918 года, когда Сорокин-эсер оказался по одну сторону баррикад, а сыновья Покровского Павел и Степан, будучи ярыми большевиками,— по другую.

- 33 -

лах. Большинство учащихся были способными мальчиками, умственно, физически и духовно развитыми6. Общая атмосфера в школе стимулировала развитие интеллекта, рождала ощущение счастья и была философски идеалистической. Поскольку мне удавалось становиться лучшим учеником, стипендия в пять рублей предоставлялась мне все три "года учебы.

Эти пять рублей уплачивались за жилье и питание в течение девяти месяцев учебы. В остальные три месяца я зарабатывал на жизнь самостоятельно, занимаясь прежним ремеслом вместе с братом и помогая дяде и тете на сельских работах. Три года в школе7 заметно увеличили мои знания, обогатили мой культурный уровень, пробудили склонность к творчеству и сформировали мое мировоззрение.

 

Раннее культурное просвещение

 

Поскольку коми люди и моя семья в частности были двуязычны, т. е. говорили на двух языках, коми и русском, то они же и стали для меня родными. Каюсь, но не имея практики в коми языке около 50 лет, я сейчас основательно подзабыл его. Поскольку религией коми народа (и моей семьи тоже) являлось русское православие, смешанное с пережитками дохристианских, языческих верований, и то и другое естественным образом соединилось в моей вере и исполняемых обрядах, их влияние на мое сознание усиливалось нашим семейным ремеслом, предназначенным для нужд церкви. Работая, я, естественно, встречался, беседовал и взаимодействовал со многими священниками, диаконами и псаломщиками. Некоторые из них были весьма умные и образованные люди. Они в значительной мере повлияли на формирование моей личности и системы ценностей. Это влияние на меня было так велико, что после прочтения Жития святых мне хотелось стать аскетичным отшельником, и я часто уединялся в ближнем лесу, чтобы попоститься и помолиться.

Религиозность служила также стимулом и основой развития творческих наклонностей. Пение в церкви удовлетворяло мою тягу к нему и стимулировало любовь к музыке. Я стал прекрасным певчим, а позже — регентом церковного и руководителем школьного хоров. Прислуживая во время религиозных церемоний, я выучил наизусть молитвы, псалмы и тексты священного писания, а также детали и тонкости церковной службы. Хорошие знания религиозных тек-

 


6 Первый выпуск новой Гамской школы состоял из пяти чело­век. Это Балин Яков, Захаров Иван, солдатские сыновья, Коковкин Федор, Матвеев Стефан, крестьянские сыновья, и Питирим Соро­кин, сын мещанина. Интересно сложилась судьба Федора Степано­вича Коковкина. Он родился 27 января (по ст. стилю) 1889 года в  селе Жешарт. Другими словами, он был всего на четыре дня мо­ложе Питирима и жил всего в пяти верстах от деревни Римья, где много месяцев в году проводил Сорокин. И по воспоминаниям односельчан и родственников Коковкина они сызмальства дружи­ли. И опять-таки в 1918 году оказались по разные стороны барри­кад: 15 марта О. С. Коковкин назначен уездным военным комисса­ром и в течение всей гражданской войны руководил красными от­рядами, защищая советскую власть, против которой боролся Питирим Сорокин.

7 В отдельных случаях, если позволяла подготовка учащихся, четырехлетнее обучение во второклассных школах заменялось на трехлетнее, поэтому Питирим, поступив в 1901 году, окончил шко­лу в 1904 году, 2-го июня.

- 34 -

стов и обрядов дало мне более глубокое понимание их мудрости и красоты. Во многом благодаря этим знаниям я стал чем-то вроде учителя-проповедника на соседских посиделках долгими зимними вечерами. В комнате освещенной горящими лучинами, с накинутым на мои плечи большим платом — имитацией ризы, церемониального облачения священника — я часто обсуждал с крестьянами различные духовные и человеческие проблемы, отвечал на их вопросы. В Римье, а также других селах, где мы останавливались надолго, меня хорошо знали как своего рода проповедника и учителя. Наверное, мне действительно удавалась такая деятельность, иначе крестьяне не приходили бы ко мне и не стали терпеть поучений от мальчика 9—12 лет. Что до меня самого, то я обожал это занятие. Хотелось бы мне знать сейчас секрет популярности моих первых лекций и проповедей! Возможно, это был первый «синдром» моей будущей профессии или «безусловный рефлекс», или просто определенная склонность характера, которая позднее полностью проявилась в том, что я стал университетским профессором, педагогом.

Писание икон и изготовление риз развило мое чувство линии, цвета и композиции. Таинства Христовы — непорочное зачатие, воплощение Бога в образ человеческий, распятие на кресте, Воскресение Христа и его Вознесение, так, как они развертываются в молитве во время обедни,— открыли мне таинственную и загадочную реальность и трагические моменты жизни. Они заронили семена сохраняющегося до сих пор отвращения к мещанскому восприятию жизни, как череды удовольствий и развлечений, а также неприятия той поверхностной концепции, что все сущее — есть материя, данная нам в ощущениях. Если в моих теориях содержатся элементы мистицизма, как утверждают некоторые ученые, такие мистические и трагические их черты были заложены именно в мои детские годы.

Моральные заповеди христианства, особенно Нагорная проповедь и Блаженства Евангельские8, решающим образом обусловили мои нравственные ценности не только в молодости, но и на всю жизнь. Корни Гарвардского исследовательского центра по Созидательному Альтруизму, основанного мной в 1949 г., восходят именно к этим заповедям Иисуса, затверженным в детстве. В соединении с моим странствующим образом жизни и социальным устройством коми народа, религиозная атмосфера ранних лет сыграла важную роль в становлении моей личности, целостной системы ценностей и кристаллизации ранних философских взглядов. Так или иначе, но я придерживался идеалистиче-

 


8 Нагорная проповедь — наставление, с которым Иисус Хрис­тос обратился к народу, взойдя на гору (Евангелие от Матфея, гл. 5, 1—7, 29; Евангелие от Луки, гл. 6). Блаженства Евангель­ские — девять поучений, начинающихся словом «блаженны...»: «Бла­женны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» и т. д. (Еван­гелие от Матфея, гл. 5, 3—12.)

- 35 -

ского мировоззрения, в котором такие ценности как Бог и природа, правда, добродетель и красота, религия, наука, искусство и этика были объединены в одно гармоническое целое. Ни острые конфликты с внешним миром, ни внутренние противоречия между данными ценностями не нарушали моего душевного равновесия. Несмотря на материальные трудности, печали и испытания духа, присущие каждой человеческой жизни, мир казался мне прекрасным для жизни и борьбы за утверждение великих жизненных ценностей.

Тогда я не предполагал, что в ближайшем будущем эта бесконфликтная и упорядоченная реальность, существующая в моем гармоничном мировоззрении, будет грубо разбита при соприкосновении с урбанистической «цивилизацией», ввергнутой в хаос русско-японской войной и революцией 1905 года.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.