На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава 6. ПОДГОТОВКА К ПРОФЕССОРСТВУ: 1914-1916 гг. ::: Сорокин П.А. - Долгий путь ::: Сорокин Питирим Александрович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Сорокин Питирим Александрович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Сорокин П. А. Долгий путь : Автобиогр. роман / пер. с англ. П. П. Кротова, А. В. Липского. – Сыктывкар : Союз Журналистов Коми АССР : Шыпас, 1991. – 304 с. : портр.

 << Предыдущий блок     
 
- 68 -

Глава шестая

ПОДГОТОВКА К ПРОФЕССОРСТВУ:  1914 — 1916 гг.

 

Требуемые условия получения степени магистра*

 

Приготовление к профессорскому званию в русских университетах примерно соответствовало аспирантуре в американских заведениях. Однако схожих черт между ними было едва ли больше, чем различий. От молодых ученых, оставленных для подготовки к профессорскому званию, не требовалось ходить на лекции и семинары, сдавать какие-либо экзамены или выполнять курсовые работы. Им было необходимо лишь сдать устный экзамен на степень магистра.

 


* Требования на степень магистра в Российских университетах значительно выше, чем требования на степень доктора философских наук в американских или немецких университетах.— Примечание П.А. Сорокина.

- 69 -

По меньшей мере 99 процентов всех кандидатов на звание профессора должны были вначале сдать этот устный экзамен, а затем представить и успешно защитить магистерскую диссертацию, после того как специальная комиссия уважаемых специалистов-профессоров нескольких университетов допускала их к защите. Только в очень редких случаях, когда выходящий на защиту магистерской диссертации ученый уже был хорошо известен, ему иногда присваивали сразу степень доктора, руководствуясь его значительными достижениями и выдающимися результатами и важностью его диссертационной работы. Так случилось с великим русским философом Владимиром Соловьевым1, со знаменитым статистиком и методологом науки А. А. Чупровым2 и с выдающимся специалистом по экономической истории Петром Борисовичем Струве3. За этим небольшим исключением все остальные соискатели профессорства должны были успешно выполнить означенные требования на степень магистра.

Получив степень, любой магистр мог поступить в любой университет в качестве приват-доцента и вести любой лекционный курс или семинар в своей области, в том числе и конкурирующий или дублирующий курсы, читаемые ординарными профессорами.

Зарплата лекторов из числа приват-доцентов была много ниже, чем у ординарных профессоров. Но если приват-доцент был выдающимся ученым и популярным лектором, он часто имел больше студентов, записывающихся на его курс и, соответственно, больший доход, чем у менее знаменитого полного (ординарного) профессора. Точно так получилось с приват-доцентом М. Туган-Барановским и профессором Георгиевским в Санкт-Петербургском университете. Оба они читали параллельные курсы по политической экономии, но число студентов, записывавшихся на курс Туган-Барановского, было во много раз больше, чем у Георгиевского. Их доходы также разнились соответственно. В конце концов, талантливый приват-доцент получил должность то ли экстраординарного, то ли ординарного профессора. Говоря в общем, честная конкуренция в научном творчестве играла более важную роль в российских, нежели в американских университетах.

Из-за более жестких требования к кандидатам на степень магистра, чем к будущим докторам философии в Америке, большинство русских профессоров имели только магистерскую степень. Степень доктора присуждалась лишь выдающимся профессорам, чьи диссертации имели гораздо большее научное значение, чем рядовые магистерские тезисы. Диссертации на обе степени обязательно представля-

 


1 Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900) — русский рели­гиозный философ, поэт, публицист.

2 Чупров Александр Александрович (1874—1926) — русский ста­тистик и экономист, профессор, член-корреспондент Российской АН, с 1917 года в эмиграции.

3 Струве Петр Бернгардович (1870—1944) — русский экономист, философ, историк, публицист. Теоретик «легального марксизма», один из лидеров кадетов, после революции в эмиграции.

- 70 -

лись в виде значительных по объему опубликованных работ. Устный экзамен не предусматривался для докторской степени.

После моего назначения на подготовку к профессорству, преподаватель криминального права Н. Розин дал мне список из примерно пятисот названий русских и зарубежных трудов по криминологии. Профессор А. Жижиленко вручил мне подобный список из 250 работ по уголовно-процессуальному законодательству, профессор Н. Лазаревский добавил примерно 150 названий по конституционному праву. Некоторые из этих трудов, как, например, немецкий «Vergleichende Partellung» по криминальному праву и процессу '(подготовленный известными немецкими профессорами для нового проекта уголовного кодекса Германии), состояли из почти сотни солидных томов. Передавая мне списки литературы, профессора говорили, что я должен показать хорошее знание этих работ, чтобы успешно сдать экзамен на магистра. Их не интересовало, как я буду овладевать этой массой знаний, но овладевать ими я должен. Если время от времени мне понадобятся консультации с ними или другими преподавателями, я могу рассчитывать на их помощь. Вот эти-то списки с такой очень короткой инструкцией и представляли собой все требования к устному испытанию на степень магистра.

До первой мировой войны подготовка к этим экзаменам занимала примерно четыре или даже больше года. В течение такого срока соискатели обычно на год-два уезжали за границу поработать с зарубежными знаменитостями в своей области. Но моя подготовка проходила в годы войны, в период, когда поездка за рубеж и работа с иностранными учеными стали невозможны. По данной причине я был вынужден заниматься в России без преимуществ занятий и консультаций с зарубежными специалистами. Некоторые из их работ военного времени продолжали каким-то образом поступать в университетскую библиотеку. Например, уже в декабре 1916 г. мне удалось разыскать там трактат по общей социологии В. Парето, только что опубликованный в Италии.

Другие кандидаты в профессора были в сходном положении в годы войны. Несмотря на изоляцию от западной науки и зарубежного ученого сообщества во время первой мировой войны и еще большую изоляцию сразу после коммунистической революции, из нашей группы кандидатов вышло несколько всемирно известных ученых. Среди них были доктор Георг Гурвич, сейчас преподает в Сорбонне, Н. С. Тимашев, заслуженный социолог Гарвардского и

 

- 71 -

Фордхэмского университетов, Макс Лазерсон, профессор конституционного права в Рижском университете и в университете Тель-Авива, а также научный сотрудник Фонда Карпеги. К ним следует добавить уже упомянутых профессоров Н. Кондратьева, Т. Райнова и нескольких других. Из нашей группы вышли также некоторые политики: доктор Пийп4, первый премьер-министр Латвии, первые государственные деятели Эстонии и коммунистические лидеры Пятаков, Карахан и другие.

Несмотря на большие препятствия, многие кандидаты в магистры из нашей группы, едва насчитывавшей около двадцати человек, сумели стать известными учеными и политиками. Это показывает, что отбор кандидатов для будущего профессорства был очень тщательным. Это также может означать, что полная свобода, предоставленная кандидатам в процессе их приготовления к высокой степени, является намного лучшим методом, чем американская «принудительная» система аспирантской подготовки, совершенно школярская по характеру, где все требуемые знания расписаны по лекционным курсам. Если в плодотворности нашей «военизированной» системы обучения сомневаются даже младшекурсники, то мне она представляется просто вредоносной для творческой оригинальности, если речь идет об аспирантах. Чем скорее американские университеты откажутся от школярства при подготовке аспирантов, тем лучше будет для всех: талантливых студентов, самих университетов и нации в целом.

Освобожденный от денежных забот, благодаря приличной стипендии, в течение 1914—1916 гг. я мог отдавать все свое время подготовке к магистерскому экзамену и социологическим исследованиям. С молодым задором отдавшись этим двум занятиям, я в рекордный срок — за два года вместо обычных четырех или более лет — подготовился и успешно сдал устный экзамен на степень магистра в октябре-ноябре 1916 года.

Еще раз подчеркну, что такой экзамен был сложнее, чем испытание на степень доктора философии в американских университетах. Во-первых, экзамен занимал четыре дня: день — на уголовное дело, день — на судопроизводство, день — на государственное право и последний — на написание обстоятельного эссе по теме, которую предлагала экзаменационная комиссия. Каждый день экзамена длился от трех до пяти часов. Во-вторых, в состав экзаменаторов входили не только члены специальной комиссии, создаваемой именно для этих целей, но и большинство профессоров всего юридического факультета, объединявшего специалистов

 


4 Пийп Антс — «профессор, первый премьер Эстонии, а не Лат­вии, как пишет Сорокин.

- 72 -

в областях права, экономики и политических наук. Поэтому круг вопросов, которые задавали профессора, были шире, а сами вопросы сложнее, чем на экзаменах в американских университетах, где в комиссию входят всего три-четыре члена.

После экзамена я получил звание «магистранта уголовного права», что позволяло мне стать приват-доцентом Санкт-Петербургского университета. Что касается степени «магистра» уголовного права, то я должен был представить одобренную университетской комиссией диссертацию и защитить ее в весьма напряженном диспуте с официальными оппонентами, назначенными университетом, неофициальными оппонентами и любым желающим высказаться из числа публики. День защиты магистерской или докторской диссертации был праздником, событием более важным, чем даже день игры университетской команды по американскому футболу или встреча выпускников прошлых лет в США. Дата диспута заранее объявлялась в университетских изданиях и всех солидных газетах. Для диспута специально резервировали одну из самых больших аудиторий университета. На диспуте, который проводился под председательством ректора или проректора, присутствовали все преподаватели соответствующего факультета, некоторые профессора с других факультетов, желавшие послушать защиту, много не университетских специалистов, многие студенты и большое количество заинтересованной публики.

При таком стечении народа диспут открывался, и зачитывалась Curriculum vitae5 соискателя и список его основных публикаций и научных достижений. Затем каждый официальный оппонент высказывал критику работы, особо выделяя слабые или сомнительные места в ней. На высказанные критические замечания соискатель отвечал по пунктам каждому из выступавших. Вслед за официальными выступали неофициальные оппоненты — факультетские преподаватели, желавшие участвовать в обсуждении, внешние эксперты и, наконец, любой человек из числа присутствующих. На каждое из критических замечаний опять-таки диссертант должен был сразу же отвечать. Весь диспут обычно продолжался от пяти до семи часов.

По завершении проводилось тайное голосование между всеми преподавателями факультета, пришедшими на диспут, по поводу присвоения соискателю степени доктора или магистра. Вопрос решался большинством.

Обмен критикой и ответами на нее представлял собой одно из наиболее волнующих и возбуждающих зрелищ, которым я когда-либо был свидетелем. В этих научных деба-

 


5 Жизнеописание (лат).

- 73 -

тах стороны обнаруживали глубочайшее знание предмета, отличную логику, юмор, мудрость и блестящую оригинальность мысли. Это в самом деле была чудесная баталия зрелых и компетентных умов, столкнувшихся в совместном поиске истины и достоверных знаний. Как для участников; диспута, так и для всех присутствующих на нем, это было ярчайшей демонстрацией интеллектуальных возможностей и настоящим академическим наслаждением. Понятно, что каждый такой диспут подробно освещался в прессе и служил темой для дискуссий в интеллектуальных кругах еще некоторое время после самого диспута. Я могу только глубоко сожалеть, что в американских университетах не бывает таких праздников мысли.

Из-за этого, так же как и из-за раздачи степеней влиятельным финансистам и политикам, не сделавшим никакого вклада в науку, наши университеты серьезно отклонились от своего предназначения и уронили достоинство научной степени и свой научный престиж в целом.

Получив степень «магистранта уголовного права», я рассчитывал в качестве диссертационной работы представить мой солидный труд «Преступление и кара, подвиг и награда», опубликованный в 1913 г. Предварительные отзывы профессоров Санкт-Петербургского и некоторых других университетов были большей частью благоприятными. Для защиты была создана комиссия в феврале 1917 г. Мои планы, однако, были нарушены произошедшими случаями насилия и беспорядков и начавшейся вслед за ними русской революцией в феврале 1917 г. Беспорядки и последовавший революционный взрыв полностью прервали нормальную университетскую жизнь, включая и процедуру присвоения научных степеней. Коммунистическая революция в октябре 1917 г. и начавшаяся вскоре гражданская! война продлили паралич практически всех функций университета до 1918 г. В 1918 г. правительство коммунистов, выпустило декрет, полностью отменяющий научные степени и звания во всех вузах. Эти революционные обстоятельства объясняют, почему мое намерение выйти на защиту магистерской диссертации провалилось и почему мне пришлось ждать до 22 апреля 1922 г., чтобы получить степень доктора социологии6, защитив диссертацию, в качестве которой я представил два тома моей «Системы социологии», опубликованных в 1920 году.

 


6 Сорокин защищал не докторскую, а магистерскую диссертацию.

- 74 -

Публичная защита моей диссертации

 

Находясь в очень зависимом, приниженном и далеком от нормального состоянии, университеты начали постепенно оживать в 1919—1921 гг. По мере возобновления университетских функций старые преподаватели, то есть дореволюционные ученые, в противоположность «красным профессорам»7, назначенным коммунистическим правительством, потихоньку — если и не официально, то, по крайней мере, на практике — восстановили научные степени в форме, близкой к дореволюционной. Новые требования к соискателям были все-таки несколько менее суровые, чем раньше. Преподаватели университетов знали по собственному опыту, что в условиях голода, нехватки предметов первой необходимости, постоянных эпидемий и мерзости запустения, вызванных гражданской войной, в атмосфере постоянного преследования ученых некоммунистических убеждений, жесткого правительственного террора и полной личной незащищенности ученых невозможно вести какую-то серьезную работу. В эти годы только малая часть некоммунистических ученых смогла сделать что-либо значительное. Большинство же занималось обычной преподавательской деятельностью. В таких условиях ослаблением требований для защиты было то, что из-за правительственного запрета научных степеней в конце публичной защиты диссертации профессоры не могли голосовать за или против присвоения соответствующей степени соискателю, вместо этого они голосовали за формулировку: «Считать (или не считать) диссертацию успешно защищенной». Этот вердикт формально не противоречил запрету, но фактически подтверждал присвоение или неприсвоение научной степени диссертанту.

Несмотря на очень сложные и суровые условия личной моей жизни в 1918—1920 гг. (их я опишу в последующих главах), мне удалось каким-то образом написать, кроме двух учебников по общей теории права и социологии, два объемных тома «Системы социологии». Мне удалось не только написать, но и, что намного труднее, опубликовать эти «подрывные» тома нелегально. Это чрезвычайно сложное «незаконное» издание в то время, когда без визы коммунистической цензуры нельзя было напечатать простой визитной карточки или таблички с надписью «Выход», осуществилось лишь благодаря героическим усилиям моих друзей — Ф. И. Седенко-Витязева8, руководителя издательства «Колос» и его сотрудников, а также работников двух национализированных («Второй» и «Десятой государственных») типографий в Санкт-Петербурге.

 


7 Сорокин имеет в виду выпускников Института красной профес­суры, созданного Н. И. Бухариным и до конца 20-годов являвшегося основным поставщиком «остепененных» марксистов.

8 Седенко Ферапонт Иванович (Седенко-Витязев) (1886—1938) — известен также под псевдонимами П. Витязев, Ф. И. Витязев, Лаврист и др. Русский журналист и библиограф, исследователь творче­ства П. Л. Лаврова, глава петроградского кооперативного книгоизда­тельства «Колос», до революции — член партии эсеров.

- 75 -

Будучи моими личными друзьями и сочувствуя моим политическим взглядам и общественной позиции, они тайно осуществили набор книги, подделали разрешение цензуры и, поставив на титульных листах необходимый штамп — Р. В. Ц. (разрешено военной цензурой), отпечатали по десять тысяч экземпляров каждого тома, а затем быстро распространили и распродали весь тираж за две-три недели. Когда коммунистические власти узнали об издании, они распорядились конфисковать все отпечатанные экземпляры» Однако их агенты едва ли нашли и уничтожили хотя бы одну книгу. Конечно, чекисты пытались арестовать меня и Седеико, но мы, ожидая этого, «ушли в подполье» и оставались там, пока не утихли страсти. (В те годы чекистам приходилось арестовывать так много людей, что они не могли себе позволить тратить слишком много времени и сил на поиски одного человека. Если его не удавалось взять за несколько дней, они были вынуждены прекратить поиски, чтобы заняться другими жертвами.)

После фактического восстановления научных степеней и системы их присвоения в конце 1921 г., деканы факультетов и профессоры Санкт-Петербургского университета убедили меня представить два тома «Системы социологии» в качестве докторской диссертации9. (Социология вошла в число изучаемых в университете дисциплин при Временном правительстве Керенского в 1917 г., а в 1919—1922 гг. была образована специальная кафедра социологии, руководителем которой избрали меня.) После некоторых раздумий я последовал их совету и представил на юридический факультет свои два тома. Специальная университетская комиссия одобрила мою диссертационную работу и назначила 22 апреля 1922 г. днем публичной защиты.

По счастливой случайности я сумел сохранить обзорную статью из журнала «Экономист» (№ 4—5, 1922 г.), озаглавленную «Диспут профессора П. А. Сорокина», Статья содержит детальный отчет о публичной защите моей диссертации. В ней сказано, что диспут под председательством декана факультета профессора И. М. Гревса10, известного специалиста по истории средних веков, состоялся в большой физической аудитории, до отказа заполненной преподавателями, студентами, учеными не из университета, журналистами и заинтересованной публикой... В начале этого памятного заседания ученый секретарь факультета огласил биографические сведения о диссертанте и список его трудов. Затем последовало вступительное слово П.А. Сорокина, открывшее диспут. В своем выступлении он отметил основные принципы, преемственность, методы и цели двух томов

 


9 Не докторской, а магистерской диссертации.

10 Гревс Иван Михайлович (1860—1941) —русский историк, специалист по истории римского землевладения и средневековой куль­туре, профессор Петербургского университета.

- 76 -

его работы. После этого выступили «официальные оппоненты», назначенные университетом: известный профессор социологии К. М. Тахтарев11, заслуженный ученый, историк и социолог профессор Н. И. Кареев12 и знаменитый профессор философии И. И. Лапшин13. Каждый из них, дав общую высокую оценку труда Сорокина, подвергал далее детальной критике его слабые и сомнительные стороны. Диссертант энергично защищался по всем пунктам предъявленных ему критических замечаний. Вслед за официальными оппонентами в диспуте выступили несколько других ученых, например, бывший вице-президент I Государственной Думы профессор Н. А. Гредесуул и профессор экономики С. Н. Тхоржевский. Дебаты продолжались в общей сложности шесть часов и закончились тайным голосованием профессоров факультета... Статья в «Экономисте» отмечает в конце, что «ввиду отмены в настоящее время ученых степеней (...), диспут закончился заявлением профессора Н. М. Гревса о единогласном признании (...) работы удовлетворительной (...). Многочисленная публика наградила диспутанта долго несмолкаемыми аплодисментами»14.

В тот вечер я устал, но был счастлив, что удачно прошел «сквозь огонь и воду». Последующие события показали, что дата публичного диспута была выбрана удачно. Если бы ее перенесли на два-три месяца позже, защита никогда не состоялась бы, поскольку вскоре правительство коммунистов возобновило свои попытки арестовать меня, и в сентябре 1922 г. я был выслан за пределы России, в которую с тех пор не возвращался.

С момента опубликования «Системы социологии»15 прошло почти сорок четыре года. Я редко без настоятельной необходимости перечитываю свои книги, после того как они изданы. За эти 44 года такая необходимость возникла несколько раз во время работы над «Социальной и культурной динамикой» (1937—1941 гг.), «Социальной мобильностью» (1927 г.), «Современными социологическими теориями» (1928 г.) и «Обществом, культурой и личностью» (1947 г.). В результате я обнаружил, что, несмотря на отдельные недостатки, «Система социологии» дает, как мне кажется, первую логически систематизированную и эмпирически детализированную теорию социальных структур: «Строение сложных социальных систем», развернутое в томе втором. Если в этих более поздних работах я и повторял в краткой форме теоретические положения, разработанные в «Системе социологии», то только по той причине, что в мировой литературе по социологии и социальным наукам не находил другую теорию, которая была бы более научна,

 


11 Тахтарев Константин Михайлович (187?—1925)—русский» социолог, последний, кто преподавал социологию в России после высылки Сорокина. Лекции Тахтарева были запрещены в 1924 году. С того времени социология как учебная дисциплина исчезла и» программ вузов на шестьдесят лет.

12 Кареев Николай Иванович (1850—1931) — русский историк и социолог, профессор Санкт-Петербургского университета, представи­тель психологического направления в социологии, центральная тема исследований — взаимоотношения личности с историей. Член пар­тии кадетов, депутат I Государственной Думы.

13 Лапшин Иван Иванович (1870—1924)—русский философ», профессор Санкт-Петербургского университета, выслан в 1922 году, читал философию в Пражском университете.

14 В цитате из «Экономиста» Сорокин намеренно выпускает не­сколько ключевых слов для того, чтобы представить американскому читателю эту защиту как докторскую. Сравните с подлинником:

«Ввиду отмены в настоящее время ученых степеней и невозможности присудить диспутанту степень магистра, диспут закончился; заявлением проф. И. М. Гревса о единогласном признании историческим исследовательским институтом работы удовлетворительной и таким образом косвенным путем цель диспута была достигнута». Многочисленная публика наградила диспутанта долго несмолкаемы­ми аплодисментами».

Отметим также, что защита проводилась не на юридическом, а на историческом факультете университета.

15 «Система социологии» задумывалась автором, как минимум в восьми томах. Однако полностью изданы только два тома. Сжатое изложение третьего тома «Социальной механики» содержится во второй части «Общедоступного учебника социологии» (1920).

- 77 -

логически последовательна и лучше объясняла эмпирические данные, чем моя собственная теория. Вместе с учением о социальных структурах, в «Системе социологии» уже содержался набросок теории социальной мобильности, позднее впервые разработанной мною в монографии «Социальная мобильность».

Учитывая, что эти позднейшие публикации моих трудов были переведены на множество языков, служили учебниками в университетах многих стран Запада и Востока, открыли новые области социологических исследований и породили большое количество литературы, посвященной моим теориям, можно уверенно сказать, что вердикт, вынесенный голосованием на том диспуте в университете Санкт-Петербурга, был справедлив. Моя диссертация действительно полностью отвечала требованиям к такого рода работам и была успешно защищена диссертантом от критики официальных и неофициальных оппонентов на диспуте, так же, впрочем, как и от других критиков моей теории, нападавших на нее за прошедшие со дня публикации сорок четыре года.

Этим я закончу рассказ о публичной защите «Системы социологии». В нем шла речь о событиях, случившихся в 1922 г., а не в 1914—1916 гг., т. е. в период времени, с которого начиналась глава. Я вставил его в эту главу, чтобы повествование о моем соискательстве ученой степени в России было полным. Далее я снова могу вернуться к сжатому изложению иных аспектов моей жизни в 1914—1916 гг.

 

Жизнь среди ужасов войн и громовых раскатов приближающейся   революции

 

Предшествовавшее изложение моей научной судьбы в 1914—1916 гг. не должно создавать ложного впечатления, будто моя деятельность была ограничена строго академическими рамками. Это касается и других русских ученых. Полностью посвятить себя наукам и искусствам во время пожара мировой войны и в предгрозовой атмосфере приближающейся революции было невозможно. В царской России университетская профессура и студенты освобождались от призыва в вооруженные силы (очень мудрое правило, решающее для благосостояния любой нации). Несмотря на это, каждый ученый или студент добровольно участвовал в обороне Отечества, работая в той области, где его специальные знания были более всего полезны. Подобно многим другим ученым-обществоведам, я работал в разных комитетах по

 

- 78 -

организации и мобилизации экономических ресурсов науки, по обеспечению армии, по представлению инвалидам и ветеранам, а также действующим военнослужащим армии и флота возможностей для отдыха и образования. Кроме участия в различных комитетах, я интенсивно читал лекции на общественных началах в различных военных и гражданских аудиториях.

Наряду с такой патриотической деятельностью, многие из нас проводили не менее нужную работу, составляя планы, намечая пути и средства действий (наших и нации в целом) в случае приближающегося падения самодержавия и поражения России от германской армии. Если в начале войны царское правительство поддержала вся нация, то его неготовность и растущая неспособность успешно вести оборону страны быстро подорвали патриотическую поддержку, доверие к правительству и его престиж. Уже в 1915 г. многие из нас были уверены, что дни режима сочтены, и что необходимо строить какие-то планы основательной перестройки общества и принимать решения, позволяющие справиться с усиливающейся разрухой и проникновением врага в глубь русской территории.

В конце 1916 г. и январе 1917 г. общая ситуация в стране стала критической. Несколько строк из моей книги «Листки русского дневника» живописуют ее:

«Ясно, что мы на пороге революционной бури. Авторитет царя, царицы и правительства ужасно низок. Поражение русских армий, нищета, недовольство масс неминуемо вызовут новый революционный взрыв. Речи Шульгина16, Милюкова17 и Керенского в Думе и особенно обвинение правительства в «глупости и измене»18, брошенное Милюковым, вызвали опасное эхо по всей стране... Университетская жизнь приходит во все большее и большее расстройство. На стенах туалетов можно уже прочитать: «Долой царя!», «Смерть царице Распутина»... Газеты стали дерзко нападать на правительство. Цены пугающе растут. Хлебные очереди все длиннее и длиннее. Горькие жалобы бедных людей, часами выстаивающих в этих очередях, превращаются во все более мятежные разговоры... Солдаты, возвращающиеся с фронта, отзываются о правительстве с ненавистью и исключительной враждебностью.

...Уличные демонстрации женщин и детей бедняков, требующих «хлеба и селедки», становятся все более многочисленными и шумными. Бунтующая толпа остановила трамвайное движение, перевернув несколько вагонов, разгромив множество магазинов и даже нападая на полицейских. Многие рабочие присоединились к женщинам; стачки и беспо-

 


16 Шульгин Василий Витальевич (1878—1976) —депутат Госу­дарственной Думы, прогрессист. Член Временного комитета Думы, принимал отречение Николая II от престола, позднее выступал против Советов и за выполнение союзнических обязательств на фронте, организовывал Добровольческую армию, эмигрировал в 1920 году. В 1946 г. силой возвращен в СССР, осужден и отбывал срок до 1956 года.

17 Милюков Павел Николаевич (1859—1943) —лидер партии ка­детов, историк, редактор газеты «Речь», министр иностранных дел в первом составе Временного правительства. В 1920 году эмигри­ровал.

18 В ноябре 1916 года на заседании Государственной Думы Ми­люков произнес историческую речь, обвиняя германофильскую кли­ку при дворе и в правительстве за попытки расколоть союзников и поссорить Россию и Англию. Обличая политику председателя совета министров Штюрмера, Милюков произнес фразу: «Если это не глу­пость, то измена!»

- 79 -

рядки быстро распространяются... Русскую революцию начали голодные женщины и дети, требующие хлеба и селедки, начали с разрушения уличного транспорта и грабежа небольших лавок. И только позже вместе с рабочими и политиками они замахнулись на разрушение такого мощного сооружения как русская аристократия. Обычный порядок жизни сломан. Магазины и учреждения закрыты. В университете вместо лекций идут политические митинги. На пороге моей страны стоит революция... Полиция пребывает в бездействии и нерешительности. Даже казаки отказываются разгонять толпу. Это означает, что правительство беспомощно, и его аппарат сломлен. Бунтовщики начали убивать полицейских. Конец близок... Или это только начало?»

«Политики всех партий, интеллектуалы всех направлений мысли, умственно и нравственно обанкротившаяся знать занята бесконечными политическими дискуссиями и проектами».

«На вчерашнем митинге депутатов, политиков, ученых и литераторов в доме Шубина-Поздеева даже наиболее консервативные из них говорили о приближающейся революции как о несомненном факте. Князья и графы, помещики и предприниматели дружно рукоплескали критике правительства и приветствовали наступающую революцию. Видеть их, томных, изнеженных, привыкших к жизни в комфорте, призывающими к революции было забавно. Я словно бы увидел представителей французской правящей элиты накануне Великой Французской революции. Подобно русской, французская изнеженная аристократия радостно приветствовала бурю, не понимая, что она может отнять у нее не только имущество, но и саму жизнь».

Будучи идеологом социал-революционеров, я активно участвовал в дискуссиях и строил планы нового конституционного устройства России, основных социальных реформ, необходимых после падения режима, и наиболее разумных действий в связи с мировой войной. Этот последний вопрос резко расколол все социалистические партии на «социал-патриотов» и «интернационалистов». Обе фракции желали скорейшего окончания войны, но социал-патриоты были против сепаратного мира с немцами и за продолжение боевых действий до того, как западные союзники не будут готовы заключить мир с врагом.

Выступая с противоположных позиций, интернационалисты предпочитали сепаратный мир с Германией, безотносительно к политике наших союзников: если те желают заключить мир — хорошо, нет — тогда интернационалисты хотели безотлагательно прекратить боевые действия и за-

 

- 80 -

ключить мир с германской коалицией. Большая часть эсеров, эсдеков (меньшевиков) и других социалистов поддержали позицию социал-патриотов. Подавляющее большинство большевиков и левых эсеров были интернационалистами. Возглавляемые Лениным, они стремились заменить войну между нациями глобальной «классовой войной». «Мир — хижинам, война — дворцам!» — было их лозунгом.

Прав я был или нет, не знаю, но я одобрял позицию социал-патриотов. В то время я еще питал идеалистические иллюзии по поводу наших союзнических правительств Запада. Я еще верил в честность, демократичность и нравственность их политики, политики немакиавеллевского толка, верил, что они останутся верны договорам и обязательствам, в их готовность помочь России в трудный час, как она помогала — и спасала — их в час смертельной опасности. Я должен напомнить западному читателю, что как в первую, так и во вторую мировые войны Россия одна сражалась с большими вражескими силами, чем все ее союзники вместе взятые, что она взяла на себя основные тяготы войны, заплатив за это ужасную цену человеческими жизнями, опустошенными городами и весями, разрушенной экономикой и истощенными природными ресурсами — цену стократ большую, чем совокупные издержки, понесенные всеми ее союзниками. Этой жертвой Россия без сомнения спасла союзников от вероятного поражения и разрухи, не говоря уже о спасении миллионов жизней союзнических армий, которым бы самим пришлось сражаться с германской коалицией, не будь России.

Позднее мои иллюзии относительно западных правительств развеялись. Вместо помощи России, когда она нуждалась в этом, они старались ослабить ее, ввергнуть в гражданскую войну, расчленить ее, отторгнув, возможно и захватив ее территории. Они нарушили свои обязательства и после II мировой войны, начав все виды «холодной» и «горячей» войн против нее. И даже сейчас, когда я пишу эту книгу, они вместе с бывшим врагом все еще пытаются уничтожить не только русскую империю и советское правительство, но и сломать хребет самой русской нации. Даже в моей личной схватке с коммунистами и их властью двуличие командования союзных экспедиционных сил в Архангельске едва не стоило мне жизни: нарушив обещания, торжественно данные нашей группе19, устроившей свержение коммунистической власти в Архангельске, они весьма способствовали моему аресту, заключению и смертному приговору, вынесенному мне коммунистами в Великом Устюге.

Если бы в 1915—1917 гг. я придерживался мнения, что

 


19 Военная организация вологодского отделения «Союза воз­рождения России» и политический центр эсеров.

- 81 -

западные правительства так же циничны, хищны, по-макиавеллевски лживы, недальновидны и эгоистичны, как и все остальные, включая и советское, я, вероятно, присоединился бы к интернационалистам. Но случилось иначе, я оказался в стане социал-патриотов. Вместе с правительством Керенского и большинством лидеров и простых членов социалистических и либеральных партий. Вместе с «бабушкой» и «дедушкой» русской революции — Е. Брешковской20 и Н. Чайковским21, наиболее заслуженными членами партии эсеров, Г. Плехановым22 и даже с одним из величайших лидеров анархистов — П. Кропоткиным. Я отстаивал эту позицию как член Временного правительства Керенского, член Совета Российской республики23, депутат Учредительного Собрания, Российского Крестьянского совета, и как один из основных редакторов эсеровских газет «Дело народа» и «Воля народа», как ученый, оратор, лектор. Эту позицию я отстаивал до самой своей высылки из России.

Написанное выше может привести читателям к мысли, что мне некогда было заниматься наукой. Это не совсем так.

Среди важных лично для меня событий тех лет необходимо упомянуть смерть моих учителей и друзей — М. Ковалевского24 и Е. Де Роберти. Именно поэтому никто из них не был на моем устном магистерском экзамене и на защите диссертации. Мой третий великий учитель, профессор Л. Петражицкий оставался в России до сентября 1917 г. Поскольку университетская жизнь почти полностью заглохла, а приход к власти коммунистов был практически неизбежен, я помог ему выехать в Варшаву (как секретарь магистра — председателя Керенского я еще мог составить протекцию в таких вопросах). Он благополучно уехал из России в Польшу. Как известному ученому ему предложили профессорство в Варшавском университете, однако по ряду причин он не был так счастлив, и чрезвычайно националистические круги только что родившейся независимой Польши не ценили его так же высоко, как в России. Угнетаемый эпохой войн и революций, уничтожением всего хорошего и проявлением всего низменного и жестокого в человеческих душах он, в конце концов, покончил с собой, вскрыв вены. Смерть этих великих людей оказалась огромной личной потерей для меня, так же как и для всего человечества. Их смерть была первым звеном в длинной цепи других смертей целого легиона творческих личностей, уничтоженных гигантскими войнами и революциями нашего самого кровавого и бесчеловечного двадцатого столетия.

 


20 Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844— 1934) — одна из организаторов и лидеров партии эсеров. Ранее, с 1873 года, участвовала в народническом движении, в 1874—1896 на каторге и в ссылке. В 1907 году вновь арестована и сослана. Освобождена в марте 1917 года. В 1918 году — член Комуча анти­большевистского правительства в Самаре. С 1919 года эмигрировала в США.

21 Чайковский Николай Васильевич (1850/51—1926) —русский политический деятель, народник, руководитель кружка «чайковцев», вернулся в Россию из эмиграции в 1906 году, был эсером, с 1917 года — трудовик, т. е. член трудовой народно-социалистической пар­тии. В 1918 году — глава Верховного управления Северной области.

22 Плеханов Георгий Валентинович (1856—1918) — теоретик и пропагандист марксизма, основатель первой группы русских марк­систов «Освобождение труда» и РСДРП, лидер меньшевизма.

23 Временный Совет Российской республики (предпарламент, Всероссийский демократический совет) — совещательный орган при Временном правительстве. Решение о его создании принято Демо­кратическим совещанием 20 сентября (3 окт. по н. ст.) 1917 года. Первое заседание состоялось 7 (20) октября в Мариинском дворце, председателем избран эсер П. Д. Авксентьев. Большевики бойкоти­ровали предпарламент, а 25 октября (7 нояб.) окружили дворец и распустили Совет.

24 М. М. Ковалевский скончался 23 марта 1916 года. Сорокин, как его секретарь и ассистент, буквально на следующий же день дает несколько статей-некрологов в газеты: «День», «Биржевые ве­домости», «Русские ведомости». Несколько дней спустя он публи­кует еще несколько материалов мемуарного характера. Чувство ме­ры несколько подвело Сорокина, в результате чего небольшая за­метка «Исповедь М. М. Ковалевского» вызвала негодование право­славного общественного мнения. Он описал в газете как исповедо­вался профессор исключительно «ради памяти своей матери», по­скольку был атеистом. «Голос Руси» 29 марта назвал сорокинские воспоминания «гнусностью», отметив, что, «если все это фантазия гос. Сорокина, то она весьма характерна для определения личности автора». В том же ключе выступила и газета «Земщина» 2 апреля. В мае 1916 года преподаватели кафедры социологии Психоневроло­гического института во главе с П. А. Сорокиным задумали создать Социологическое общество им. М. М. Ковалевского. Первое учреди­тельное собрание состоялось 13 ноября 1916 года в здании курсов Лесгафта. В повестке заседания была речь Н. И. Кареева, посвященная памяти Ковалевского, а также выборы комитета и президиума общества и обмен мнениями о плане работ. Общество просущество­вало до конца 1918 года, затем на его основе был создан факуль­тет — отделение социологии общественных наук при Петроградском университете. В число членов учредителей общества входили 63 че­ловека: Бехтерев В.М., Виноградов П.Г., Дьяконов М.А., Лаппо-Данилевский А.С., Овсяников-Куликовский Д.Н., Павлов И.П.— академики; профессоры Вернадский М.В., Вагнер В.А., Васильев А.В., Гамбаров Ю.С., Жижиленко А.А., Кареев Н.И., Лапшин И.И., Петражицкий Л.И., Ростовцев М.И., Струве П.В., Тарле Е.В., Туган-Барановский М.И., Чупров А.А. и другие; кроме того, в обществе состояли Гизетти А.А., Ковалевский Е.П., Маклаков В.А., Милюков П.Н., Пешехонов А.В. и т.д. Секретарями обще­ства избрали Сорокина и Кондратьева. (Архив АН СССР, ф. он. 2, ед. хр. 87).

 
 
 << Предыдущий блок     
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.