Жженов Георгий Степанович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Жженов Г. С. Саночки : Раcсказы и повесть / предисл. Л. Филатова. - М.,1997. - 203 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 57 -

Я послал тебе черную розу…

 

Сталинский альянс с Гитлером окончательно развеял иллюзию многих тысяч жертв беззакония, томившихся в переполненных тюрьмах и всё ещё продолжавших верить, что их арест - трагическое недоразумение, ошибка и не более того...

Скреплённый в августе Тридцать Девятого рукопожатием Молотов - Рибентроп, альянс этот отозвался по стране сотнями тысяч обвинительных приговоров...

Следственные тюрьмы, после некоторого затишья, снова спешно разгружались в лагеря...

Особое Совещание свирепствовало.

 

Тюремная морзянка отстучала новость: "Привезли очередную "зарплату" из ОСО. Дают по три, по пять и по восемь...". Так вот почему хлопают двери камер, слышатся голоса надзирателей, стучат и шаркают шаги на галёрках... Скоро, значит, дойдёт очередь и до нас, грешных, скоро мы узнаем, сколько кому причитается за полуторагодовалый "пансион" в "Крестах" - развязка близится.

...С металлическим лязгом, словно передёрнули затвор винтовки, открылась "кормушка"... Показалось лицо надзирателя. Камера притихла... Пошелестев в руках бумагами, надзиратель громко зачитал несколько фамилий (мою в том числе). Получив ответное: "Есть", скомандовал: "На выход. С вещами".

Нас погнали вниз, на пятачок корпуса, и приобщили к группе заключённых из других камер, сидевших на корточках у дверей канцелярии. Вызывали поодиночке...

 

- 58 -

Ну вот, кажется, и всё... И конец неизвестности! Ружьё выстрелило! Заочное судилище состоялось, и я уже не подследственный - я осуждённый. Пять лет Колымы!

Несколько минут назад, в присутствии начальника тюрьмы мне зачитали выписку из постановления ОСО НКВД СССР и предложили расписаться в уведомлении.

"Сдохла правда" - через всю официальную бумагу крупно вывел я и поставил подпись.

Чиновник, зачитавший приговор, возмутился, наорал на меня, пригрозил карцером... Потом почему-то сбавил тон и стал даже оправдываться: "Я-то причём?.. Не я тебе срок давал. Моё дело объявить, и только... А вот ты - хулиган, мальчишка!.. Казённую бумагу замарал - испортил. Теперь неприятности будут от начальства...".

"Переживёшь, - подумал я, - мне бы твои заботы".

Итак, призрачный лучик надежды, до последнего момента теплившийся на дне моей души, погас. Прощай, мечта о воле!

В ожидании этапа в пересылку всех нас, человек сорок, рассчитавшихся за постой в "Крестах", сгрудили в одну из камер первого этажа корпуса, впритык друг к другу... Не помещавшихся вдавливали коленями и сапогами...

Последние часы пребывания в "Крестах" тюремное начальство постаралось сделать особенно памятными.

Около пятнадцати часов продержали нас стоя, прижатыми друг к другу настолько плотно, что нельзя было не только повернуться, но и выпростать наверх руку...

За всё время ни разу не вывели на оправку. Люди обливались потом... Не хватало кислорода... Кто не мог терпеть, мочились под себя. Вонь стояла несусветная!.. И несмотря на это, начальство тюрьмы распорядилось накормить баландой, причитавшейся нам согласно рациону и недоданной в этот день.

И люди ели.

 

- 59 -

Ели, несмотря на духоту и вонь - ели, потому что хотелось есть и потому что не знали, где и когда дадут пищу в следующий раз.

По поднятым над головами рукам передавали друг другу миски с баландой... Кому досталась ложка, ставил миску себе на голову и ел из ложки, кто просто хлебал через борт - держать миску нормально на уровне живота не позволяла теснота.

Спал ли кто-нибудь из нас в эту душную августовскую ночь, не знаю... если и спал, то наподобие лошади, стоя.

В эту последнюю ночь в - "Крестах" я впервые изменил привычку после отбоя провожать каждый прожитый тюремный день (безликий, как и его близнец-предыдущий) своеобразной молитвой: "Ещё одним днём ближе к свободе!") Увы! Свободы не получилось...

Справедливость торжествует в книгах - там воля автора... В жизни - другое...                                   

Не суждено мне было наяву испытать радость освобождения, не однажды являвшуюся мне в зыбких тюремных снах, бередивших душу при пробуждении.

Надежда исчезла, испарилась "как дым, как утренний туман...". Растаяла как льдинка, оставив на тёплой ладони сочувственный след - поникшие лепестки ромашки, прощальный подарок сумасбродной тюремной врачихи.

Было до слез жаль себя. Слезы - это всегда облегчение, они придут потом. Сейчас их не было. Была дикая терзающая душу боль отчаяния. Рушились остатки веры.

Я прощался не только с "Крестами". Я прощался с собой прежним. Доверчивый ко всему и ко всем, наивный паренёк, романтически воспринимавший мир, повзрослел... Завтра из тюрьмы уйдёт совсем другой человек, хлебнувший горя... Переживший арест, издевательства следствия, крушение юношеской веры в справедливость... Первые главы повести об исковерканной жизни прочитаны и пережиты...

 

- 60 -

Начинается новая страница: этапы, пересылки, лагеря... Ну что ж... На ближайшие годы это и будет моя жизнь.

Сам срок, как и вся процедура его получения, вызывали откровенное презрение. Всё происходившее казалось настолько диким, настолько за гранью разума, что вспоминалось как-то не всерьёз, как театр чудовищного абсурда. И реакция была соответствующей, например:

...На корпусном пятачке тюремное начальство сдавало конвою партию осуждённых по ОСО зеков, ещё не ознакомленных со сроками.

Энкаведешник с тремя кубарями в петлицах зачитывал приговоры:

- Сидоров!

- Есть!

- Отвечать как положено: имя, отчество, год рождения, статья, срок?

- Владимир Фёдорович, год рождения 1908-й, статья 58-10!

- Срок?

- Не знаю.

- Восемь лет!

- Премного благодарен. - Общее веселье в толпе зеков. Сидоров смеётся...

- Фейгин?

Фейгин скороговоркой:

- Есть Фейгин. Семён Матвеевич. 1904 года рождения, статья КРТД - "троцкист". Срок не знаю.

- Десять лет! - общий хохот. Фейгин притворно плачет. И так далее, и т.п.

Самым коварным считался срок три-пять лет. Особенно получаемые по ОСО. Он имел тенденцию удваиваться, а то и утраиваться по мере его отбывания. Отсидел, скажем, заключённый свои пять лет, его вызывают в УРЧ лагеря и объявляют ещё столько же (мой пример). Долго ли изготовить

 

- 61 -

казённую бумагу за тремя высокими подписями от имени Партии, Органов НКВД и Советской власти!

Самый незыблемый, прочный срок - десять лет. Меньше просидеть начальство не позволит, больше - сам не вынесешь, дойдёшь!

Ничего не меняло, если срок был получен не по Особому Совещанию, а по суду. Какими были суды в те годы, известно. И как они были туги на пересмотр дел. В сторону увеличения срока - пожалуйста, но не наоборот.

Так бедолага и продолжал коротать свой неразменный червонец от звонка до звонка, если силенок хватало, если не "давал дуба", не сходил с дистанции где-нибудь в середине забега. Старожилы, не один год просидевшие в следственных тюрьмах, повидавшие многое и многих, завидовали тем, кто получал двадцать-двадцать пять лет!

"Эта категория зеков, - говорили они, - могла в любой момент рассчитывать на пересмотр дела в сторону сокращения срока хотя бы потому, что добавлять было уже некуда!.. А при счастливом повороте политической коньюктуры и вовсе рассчитывать на освобождение".

Примеры тому: некоторая категория военных, учёные, иностранцы, - поляки, китайцы и прочие... Словом, все те, кто с началом Отечественной понадобился Кремлю.

Интересно, о чём думали сейчас все эти притихшие, ушедшие в себя люди, мои товарищи по несчастью, стоявшие вокруг меня, вернее, висевшие вокруг меня друг на друге? Вероятно, о том же, о чём и я, хотя не все сейчас испытывали потрясение.

В "нокдауне" находились те, кто, подобно мне, питал иллюзии насчёт освобождения. Не все были такими. Более взрослые и опытные оставили надежду дома, ещё в день ареста. И уж во всяком случае, столкнувшись со следствием, поняли, что возврата не будет.

За моей спиной разговаривали вполголоса. Я прислушался, стараясь разобрать, о чём говорят... Невероятно! Читали стихи! "Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, "аи"..."

 

- 62 -

Среди скопища висящих друг на друге полуобморочных от духоты и вони людей звучали стихи о Прекрасной Даме! Сплющенные как скоты в загоне, только что клеймённые, униженные и растоптанные люди слушали печальные и прекрасные слова Блока о красоте, о любви, о Петербурге... о вечности.

Одного из читавших я узнал по голосу - Юлий Берзин.

Ленинградский писатель, автор книги "Возвращение на Итаку".

Мой сокамерник по восьмимесячному сидению в "Крестах". Соавтор по коллективному творчеству "Детских считалочек 1938 года".

Раз, два, три, четыре –

Мы сидели на квартире,

Вдруг послышался звонок

И приходит к нам стрелок.

С ним агент и управдом,

Перерыли всё вверх дном.

Перерыли все подушки,

Под кроватью все игрушки,

А потом они ушли

И... папашу увели.

Раз, два, три, четыре, пять –

Через день пришли опять.

Перерыв квартиру нашу,

Увели с собой мамашу!

Боже мой! Боже мой!

Завтра явятся за мной.

Щуплый, с чахлой рыжей бородёнкой (так путно и не выросшей на тюремных харчах), похожий на доброго гнома Юлик Берзин - барометр камеры, всегда показывавший "ясно, солнечно". Неиссякаемый кладезь хохм и анекдотов - улыбчивый Юлик, с библейской печалинкой, навечно застрявшей в глубине светлых глаз... Как-то сложилась твоя судьба? Жив ли ты? Сдюжил ли восьмилетний "подарок" Особого Совещания?..


 

- 63 -

В эти предутренние часы я услышал незнакомые стихи, врезавшиеся в память намертво, на всю жизнь... Настолько они были созвучны настроению той прощальной ночи в "Крестах".

Прекрасные стихи об узнике, потерявшем ощущение времени, о жажде жизни, о тщетности надежд...

Стихи поразили меня. Услышав однажды, я запомнил их слово в слово на всю жизнь.

Цветистая восточная вязь стихотворных строк не смогла смягчить отчаяние автора, понимавшего, что впереди мрак, бездна... Стихи кричали!

Рождённые за решёткой, они рвались на волю... к жизни! К признанию. Стихи не умирают - не должны умирать! Они как эстафета передаются от поколения к поколению. Стихи - продолжение жизни автора. Вечная о нём память! Они должны, обязаны жить! Умирают поэты - поэзия вечна!

Не ковры тавризские, шёлковые

В кованом томятся сундуке –

Дни мои бесценные, пунцовые,

Вечера цветные на замке.

 

Ткали зря в предсвадебной тревоге

Те ковры рабы не при свечах, Джан!

По ним твои тоскуют ноги

На холодных, звонких кирпичах.

 

Ин-ша Аллах!.. Игре судьбы конца нет!

Минет срок, и верная рука,

Хной мерцая, бережно достанет

Пленные ковры из сундука.

 

Лягут вновь они под ноги милой,

Зацветут, заплещутся в лучах –

Только б ты их, Джан, не разлюбила,

До тех пор, о Джан!.. Не истомила

Лёгких ног на звонких кирпичах.

 

- 64 -

Мне кажется, что я сейчас ещё слышу низкий печальный голос автора, неторопливо и ритмично роняющего в тишину камеры проникновенные слова.

Как всякий художник, он не мог не чувствовать, что рождение его стихов произошло. Они нашли свою первую аудиторию. И какой бы трагичной ни была дальнейшая судьба автора - я верю, что это был момент его творческого счастья! И не такая уж беда, что премьера состоялась не в Колонном зале Дома Союзов, не в Доме литераторов, а в одиночной камере тюрьмы (зато стихи слушали стоя и при переаншлаге!).

На башнях циферблат с скрещёнными мечами,

На площадях прозрачные круги,

Где время, лёгшее послушно вдоль дуги,

Рассечено бегущими лучами.

На дне глубоком праздничных витрин ,

На розовых руках сияющие ларцы,

В которых Хронос - древний исполин

Дражайшей змейкою сумел лукаво сжаться...

О, сонмы башенных, стенных, ручных часов -

Искусного ума бессмертные творенья,

Услышу ли когда шум ваших голосов?..

И поступь мерную. Журчанье вечных строф

Волшебного стихотворенья,

Услышу ли когда я ваш отрадный зов?!

Когда в мою нору, подобно землеройке,

Ночь снова вроется и страх велит лечь спать,

И я лежу, лежу, закрыв глаза на койке,

Часы, мне кажется, вдруг убегают вспять.

Иль, может быть, стоят? Иль громоздятся грудой?

Но им окончен счёт! И времени река,

Смывая памяти крутые берега,

Вдруг разливается огромною запрудой...

И в чёрном озере всё вмиг погребено,

Мир сгинул - шелеста змеиного бесследной.

И камнем хочется мне кинуться на дно,

Чтоб время вновь найти, хотя бы в миг последний!

 

- 65 -

О, сонмы башенных, стенных, ручных часов -

Искусного ума бессмертные творенья,

Услышу ли когда шум ваших голосов?..

И поступь мерную. Журчанье вечных строф

Волшебного стихотворенья,

Услышу ли когда я ваш отрадный зов?!

С автором я знаком не был. Никогда в жизни его не видел, хотя он и находился всю ночь в нескольких метрах за моей спиной (повернуться физически было невозможно). Рано утром шустрые "воронки" вмиг растащили всех нас в разные стороны.

Фамилия автора Башин-Джагян. Он учёный. Языковед. Один из сподвижников академика Марра. Профессиональным поэтом себя никогда не считал, хотя и печатался в журнале "Нива", ещё в дооктябрьские времена.

Это всё, что мне известно об этом незаурядном человеке - поэте и учёном.

В чём он обвинялся, сколько лет срока получил, отбыл ли его и какова его дальнейшая судьба, мне неизвестно. Больше я о нём ничего не слышал.

Иллюзии, что он жив, не питаю. Башин-Джагян был значительно старше меня. Я в 1915 году только родился, а он уже печатался в "Ниве" как поэт!..

Пятьдесят с лишним лет я ждал и надеялся, что имя его так или иначе мне встретится. Откликнется же кто-нибудь из сорока человек, кто августовской ночью Тридцать Девятого в вонючей камере ленинградских Крестов" вместе со мной был слушателем прекрасного концерта! Не все же погибли в заключении? Наверняка кто-то дожил до наших дней!

Я понимаю - не все интересуются поэзией... Для мноuих она сложна, утомительна, непонятна... Многие к ней просто равнодушны. Были в камере и такие... Но были и Другие - интеллигенция! Люди, близкие литературе, искусству, люди науки, педагоги. Неужели ночь не оставила в их душах никакого следа? Вряд ли. Тут другое... Я был од-

 

 

- 66 -

ним из самых молодых в камере, а сейчас мне уже за восемьдесят! Так что нет ничего удивительного, что никто за эти годы не откликнулся какой-либо весточкой.

Люди гулаговской судьбы не живут до ста лет. Бывают, конечно, исключения - Олег Васильевич Волков, например! (Дай Бог ему доброго здоровья ещё на много лет!)

Я решил не испытывать судьбу, не ждать, когда обо мне начнут говорить "долгожитель", а выполнить свой человеческий долг. Пока я здоров, пока стихи Башин-Джагяна в памяти, я передаю их как эстафету читателям. Те из них, кому эти стихи придутся по душе, пустят их как почтового голубя дальше, в жизнь! И если этим запискам суждено быть опубликованными, я сочту свою нравственную миссию в отношении поэта выполненной.

Стихи не должны умирать!

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4792

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен