На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ГЛАВА О ДЕРЬМЕ ::: Буковский В.К. - Письма русского путешественника ::: Буковский Владимир Константинович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Буковский Владимир Константинович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Буковский В. Письма русского путешественника. - New York : Chalidze publications, 1981. - 268 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 212 -

ГЛАВА   О   ДЕРЬМЕ

 

"I hear today-finally-what happed when Nixon met Khrushchev that morning in the Kremlin. Khrushchev opens up strong. He tells Nixon he knows about him, knows he is an enemy of Communism of the Soviet Union, that he is the White Knight of Capitalism.

Nixon replies: He is a defender of capitalism, yes, but he began life as a poor boy, growing up on a small orchard in California, doing all the chores. Khrushchev rejoins that he himself started life as the poorest of the poor. He, Khrushchev, was a bare-foot boy. He shoveled shit to eat a few kopecks.

Well, says Nixon, he too was a poor boy; he too went barefoot; he too shoveled shit.

Khrushchev snorts. So what kind of shit did Nixon shovel? Horseshit, Nixon replies. That's nothing, says Khrushchev. Shoveling horseshit is nothing. He shoveled cowshit. Much worse. Stinks. Sloppy. Gets on your feet and between your toes.

Nixon: I too had to shovel cowshit. Khrushchev seems skeptical. Perhaps Nixon shoveled cowshit once or twice. But animal shit is nothing. He had to shovel human shit. That is the worst.

Nixon does not try to stop Khrushchev on this. He leaves the Kremlin in a state of shock."

Harrison E. Salisbury

My Nixon Fue. "Esquire"

September 1980

 

- 213 -

Конечно же, Хрущев был прав — американскую бедность вряд ли можно даже сравнить с нашей. Что же касается дерьма, то трудно себе представить лучшего специалиста по данному вопросу, чем глава советского государства: все его занятие как раз и сводится к сортировке человеческого дерьма, экспертами по оттенкам которого все мы невольно становимся при социализме. Куда уж тут Никсону угнаться за нами!

Этот диалог между главами двух противостоящих миров кажется мне весьма символичным, в особенности его результат — быстрое отступление Никсона "в состоянии шока". Так кончились пока что практически все столкновения двух миров - соревнование в подлости и в "грязных трюках" еще ни разу не принесло успеха Западу.

Конечно, демократии и вообще-то трудно соревноваться с тоталитарным государством, которому неограниченная власть позволяет, например, сконцентрировать все гигантские ресурсы страны для такого соревнования, фактически подчинить всю жизнь решению этой задачи. Люди могут ходить голодные и раздетые, элементарные удобства и предметы обихода могут начисто отсутствовать, но армия будет снабжена по последнему слову техники, а добрая половина бюджета будет тратиться на подрывную деятельность против врагов и укрепление союзников. Разве может демократическое государство заставить все свое общество, всю печать, церковь, дипломатию, искусство, спорт и т д. служить целям пропаганды, дезинформации, разведки и окончательной победы любой ценой? Разве можно даже во-

 

- 214 -

образить себе такую полную цензуру и секретность при демократии, какая десятилетиями существует у нас? Скажем, в разгар вьетнамской войны отправка каждого американского батальона в Сайгон в тот же день широко обсуждалась прессой, у нас же целый огромный военный завод взорвался на Урале, а слухи об этом дошли до Запада лишь через несколько лет.

Соответственно, люди, выросшие в наших условиях, приучены к совершенно иным представлениям, реакциям, нормам. В тоталитарном государстве человек существует для некой цели, даже если он в нее и не верит; при демократии человек существует для своего собственного удовольствия. Поди, заставь его идти на жертвы для каких-то абстрактных целей. За все годы войны во Вьетнаме американцы потеряли около 50 тыс. человек, то есть примерно столько же, сколько у них ежегодно гибнет на дорогах в автомобильных катастрофах, и это вызвало всенародную антивоенную истерию, почти революцию. За один год войны в Афганистане советские потеряли тысячи убитыми, и никто даже об этом не говорит. У нас просто другие масштабы, другие критерии, и, пока счет не пойдет на миллионы, реакция населения будет пассивной.

Жизнь на Западе слишком хороша, удобна и полна удовольствий, чтобы не только соглашаться умирать где-то в джунглях, на краю света, но даже испытывать неудобства военной службой в мирное время. Достаточно было Картеру лишь намекнуть на возможность восстановления учетных карточек, как тысячи молодых людей вы-

 

- 215 -

шли с плакатами: "Нет таких ценностей, за которые нужно было бы умирать". А в то же время любой советский парень, достигши 18 лет, безропотно идет служить в армию, где условия и дисциплина не чета американским. Никто его не спросит, хочет ли он убивать или быть убитым. Никто не поинтересуется, считает ли он правильными действия своего правительства. Отказаться он не может, если не хочет быть посланным в лагерь или (в военное время) быть расстрелянным за "измену Родине". И это все уже давно никого не удивляет, не возмущает, а принимается как должное.

Западный мир и добрее и гуманней, ему труднее смириться с неизбежностью жертв. Одна незначительная, на первый взгляд, деталь в сообщениях о неудачной американской попытке спасти заложников в Иране поразила меня. Убедившись в провале и гибели восьми своих солдат, полковник, командовавший операцией на месте, сел и заплакал. При всем усилии я не могу себе представить советского полковника плачущим при исполнении боевого задания, каковы бы ни были потери. Эти же полковники во Вторую мировую войну гнали под пулеметами сотни тысяч безоружных и необученных подростков против немецких танков на верную гибель, лишь бы заткнуть дырку на фронте, и ни один не плакал. Так была выиграна эта война — на одного убитого немца приходилось примерно по десять русских. Что же случится с американским командованием, если, скажем, ядерная бомба взорвется в Нью-Йорке? Пентагон, наверное, зальется

 

- 216 -

слезами, река Потомак выйдет из берегов, а население Вашингтона придется спасать от потопа. Да простит мне читатель этот жестокий пример, но без него трудно объяснить психологию советских вождей, их восприятие Запада, их настроения. В советском представлении западный человек изнежен, воевать не способен, не хочет и не будет. Только наивные американцы могут верить с детским восторгом в то, что воевать за них будет их чудо-техника, какие-то невидимые самолеты, непробиваемые танки и нетонущие корабли. Перенесши две мировые и одну гражданскую войны на своей территории, у нас знают: техника, конечно, вещь нужная, но воюют-то и решают войну люди.

Дело вовсе не в том, что Советский Союз жаждет начать мировую войну. Отнюдь нет. Ни та, ни другая стороны, разумеется, не хотят взаимного уничтожения, но "нехотение" это совершенно различное. Во взаимном шантаже (или блефе) побеждает ведь тот, кто меньше всего боится проиграть (или делает вид, что меньше боится). Сейчас вот специалисты много спорят, собирается ли СССР первым нанести ядерный удар. Конечно, любой Генеральный штаб разрабатывает альтернативные планы на всякие случаи, но, рискуя противоречить специалистам, беру на себя смелость утверждать, что применять такой план на практике советские вряд ли собираются (во всяком случае, до тех пор, пока шанс ответного удара равновелик). Зачем им этот неоправданный риск? Гораздо разумней постоянно ставить противника перед таким тяжким

 

- 217 -

выбором: нажимать — не нажимать кнопку, самим же тем временем расширять "освободительное" движение вглубь Азии, Африки, Латинской Америки. Решится противник нажать кнопку - получит ответный удар, и будет проклят общественным мнением, не решится — еще того лучше. Вот они и строят гигантские подводные лодки, авианосцы, увеличивают десантные войска, готовясь к дальним странствиям. Перед ними почти весь мир лежит безоружный. Неужто американцы решатся на уничтожение земного шара из-за какого-нибудь Таиланда, Намибии или даже Швеции? Ведь не решились же из-за Анголы, Эфиопии и Вьетнама. Они для этого слишком человечны.

Если с точки зрения Запада всякая война плоха, а потому нужно избегать конфликтов, смягчать противоречия и постараться достичь некоего равновесия, то для советских войны делятся на "справедливые" и "несправедливые" (те, что в интересах сил социализма и те, что против этих интересов), а атмосфера конфликтов, противоречий и нестабильности нужны им, как вору — покров ночи. То есть один по самой природе — хищник, другой — его жертва; один постоянно в наступлении, другой - в обороне. По этой и многим другим причинам, о которых речь пойдет дальше, инициатива постоянно находится в руках советских: они выбирают, где и когда раздуть конфликт, как и когда предложить ослабление напряженности. Инициатива - необычайно ценный фактор в любой игре. Шахматист, например,

 

- 218 -

вам скажет, что инициатива стоит целой фигуры, а то и двух. В войне она стоит доброй армии, в политике — лучше надежного союзника. Ну, а тот, кому инициативу навязали, попадает в такое положение, когда что ни сделай — все плохо, все проигрышно.

Мы часто ломаем себе голову, как это советские так ловко умеют внедриться в "стратегически важные" районы мира, не замечая, как обманчиво это впечатление. Просто любой район немедленно становится стратегически важным, как только туда влезли советские. В этом смысле их стратегия удивительно проста: они берут все, что "плохо лежит", заполняют любую пустоту, неосмотрительно оставленную их противниками. А таких пустот сколько угодно. Словно волки, атакующие стадо коров, они норовят ухватить кого послабее, помоложе, побеспомощней, а мы чешем в затылке — какой же у них теперь стратегический план? Куда они метят? Нужно признать, что Запад ведет себя в этой ситуации гораздо хуже коров. Те, по крайней мере, знают, что волк есть волк и волчья его утроба требует мяса, что уговорить волка добром отказаться от своих привычек не удастся, а никакие договоры с ним невозможны; что в такой опасной ситуации нужно держаться всем вместе, а не разбредаться кто куда, и особенно оберегать слабых и глупых, коих любопытство подталкивает поиграть с волками; что, наконец, обороняться надо вкруговую, а не только с той стороны, где волков видно, ибо один из них непременно зайдет с тыла и притаится в засаде. Главное же, уж

 

- 219 -

коль завелись волки на наших тучных пастбищах, то нужно отказаться от многих радостей жизни, чтобы выжить.

Но вот беда — что годится быку, то не годится Юпитеру, а что понятно корове, то никак не постичь человеку. Корова —   существо простое и при  виде  волка ее  просто  охватывает страх; человек же моментально начинает придумывать теории и концепции, доказывающие, что либо волка нету, либо опасности никакой он не представляет (а что теленочка уволок, так это от голоду), либо уж коль предстоит нам быть съеденными, то пусть медленно и с аппетитом, а не сразу и до тошноты. В общем, в отличие от коров,  есть  у нас такое стихийное  бедствие, как:

а) дипломаты;

б) профессора политических наук (что бы это такое значило, озадаченно спросит читатель) и прочие советологи;

в) политики от торговли, или торговцы от политики, или черт их разберет кто. Словом, силы мира;

г) большое количество умников, считающих, что быть съеденным волками очень прогрессивно.

Да чего у нас только нет! В результате их совместных усилий до рядового обывателя пока что так и не дошло, что он живет в ситуации смертельной опасности и что нужно все остальные свои проблемы, проблемки и проблемочки подчинить одной — как выжить?

 

- 220 -

* * *

 

Эту печальную историю даже не знаешь с чего начать, быть может потому, что у нее, строго говоря, нет начала. Корнями она уходит, с одной стороны, в глубь истории, с другой — в дебри человеческого подсознания.

Описать ее коротко значит сознательно упрощать, а, стало быть, делать уязвимой для критики; описать же во всей подробности никакой бумаги не хватит, а кто же теперь читает длинные истории? Так или иначе, но XX век принес нам некое новое явление, принципиально новое по своей природе и нет у нас никаких готовых рецептов поведения. Попытка отыскивать параллели в истории только еще больше запутывает. Основная беда западной дипломатии именно в том и состоит, что ее основные концепции принадлежат XIX веку. Эти концепции оказались не в состоянии спасти нас от катастроф ХХ-го, так же как психология и мораль общества XIX века их прямо подготовила.

Аксиомой классической дипломатии является принцип стабильности и компромисса: всякое соседнее государство должно получить признание, если установленная там власть достаточно стабильна; цель дипломатических отношений — укрепление мира и сотрудничества, а возникающие противоречия должны разрешаться при помощи взаимных компромиссов. Этот румяный прагматизм наших дедов и прадедов зиждился на "признании реальности", а не на создании ее: если в соседнем государстве "стабильная"

 

- 221 -

власть узаконила людоедство, это, конечно, достойно сожаления, однако никак не может повлиять на задачи дипломатии. Суверенитет соседа должен уважаться, вмешательство во внутренние дела недопустимо. Даже с самым беспокойным соседом "худой мир лучше доброй ссоры".

Однако, с появлением на свет идеологических, тоталитарных режимов эти, казалось бы, безукоризненно логичные установки, вытекающие из житейской мудрости и здравого смысла, оказались просто гибельны. Так же как в природе при достижении крайних условий наступают какие-то непредсказуемые аномалии, не логичные на первый взгляд, даже парадоксальные, так видимо, происходит и во взаимоотношениях человеческих. Сама логика, наверное, в экстремальных категориях несколько парадоксальна на первый взгляд. Ведь вот, сложив два числа, помножив и разделив, мы непременно получим новое. И так с любым числом, от нуля до бесконечности. Но стоит нам взять эти самые ноль или бесконечность, как все летит к черту — хоть множь их, хоть прибавляй или дели, результат тот же. Ну, с нулем еще куда ни шло, можно как-то себе представить, но вот чертова бесконечность никак не укладывается в нашем воображении.

Еще труднее оказалось представить себе тоталитарное государство. И чем нормальней человек, чем рациональней он пытается судить, тем хуже — ведь государство это рационально по своей природе, поскольку призвано служить осуществлению абсолютной идеи. Тот факт, что в

 

- 222 -

эту идею там больше никто не верит, от вождей до последнего солдата, ничего не меняет: идея (или, точнее, идеология) существует у нас не в умах людей, а застыла после полувекового кипения страстей в государственных структурах и институциях, в человеческом быте, в психологических реакциях, кажется, даже в самой атмосфере. Это тот самый случай из научной фантастики, когда идея отделилась от ее носителей, материализовалась и физически существует вполне независимо, во всем сущем.

Оспаривать эту идею никто не вправе — даже Главный Идеолог, потому что она единственно правильна по определению. Думать вы можете, что хотите, но любой оспаривающий ее открыто, тут же исчезнет из жизни. Люди, которые его заберут, будут ему сочувствовать и в утешение рассказывать антисоветские анекдоты. Судья будет сочувствовать ему еще больше и всячески выражать свою симпатию. Партийный чиновник, контролирующий всех предыдущих, тайно пожмет ему руку и шепнет: "Молодец!" Но он все равно исчезнет на долгий срок. А если этим отчаянным окажется Генеральный Секретарь, то завтра будет просто другой Генеральный Секретарь. Только и всего. Чем выше партийный чиновник по своему положению, тем больше он ненавидит идеологию. Но что он может сделать? Совершенно несущественно, что священник не верит в Бога — церковь от этого не рухнет. Неважно, что прихожане только делают вид, что лоб крестят, если в вашей деревне все

 

- 223 -

равно принято ходить к обедне, крестить детей, венчаться и отпевать покойников.

Создатели этого сюрреалистического государства определили цель его существования раз и навсегда, ибо нет никакого механизма изменить ее. Цель эта состоит в установлении "абсолютной справедливости" во всем мире, т.е. в распространении своей системы на весь земной шар. Это, собственно, даже не государство, а военно-диверсионная база, военный лагерь. Вся структура организована в соответствии с этой задачей и только в состоянии перманентной войны эта система может существовать. На Западе любят выражение "железный занавес", но если бы кто-то накрыл СССР непроницаемым колпаком, система бы рухнула в мгновение ока. Ей жизненно нужно сверхъестественное напряжение, созданное сверхзадачей. Она фантастически нестабильна, неживуча, если ей не с кем враждовать. Для всякой идеологии нужен свой дьявол, для советской таким дьяволом является некоммунистический мир. Не важно, что никто уже не верит ни в Бога, ни в дьявола, каждый в отдельности ведь не знает, что все остальные тоже не верят. А и узнают — ничего не изменится.

Заставив свой народ принести чудовищные жертвы, даже пожертвовав фактически существенной частью населения и продолжая требовать все новых и новых жертв ради мифической цели, что же делать теперь руководителям? Однажды севши на тигра, потом с него не слезешь. Малейшее колебание, малейший признак ослабления власти может оказаться роковым в этой скры-

 

- 224 -

той гражданской войне. Поэтому можно только расширяться, только побеждать.

Беда же в том, что западные люди убийственно нормальны, и этой шизофрении им никак не понять.

 

* * *

 

— Я много встречался с русскими и никак не могу с вами согласиться, — говсрит мне старый дипломат. — Они такие же люди, как и мы, вполне воспитанные, вежливые, образованные. И они так же озабочены укреплением мира, предотвращением ядерной катастрофы...

— Не наша забота пытаться изменить советскую систему, — говорит мне старый, уважаемый политик, бывший премьер-министр одной европейской страны. — Наша обязанность договориться с ними, поддерживать равновесие в мире.

— Советская Россия — это просто еще одна страна, а их международные авантюры — пережиток их колониалистских устремлений прошлого, — уверяет меня почтенный университетский профессор, специалист по России.

И как мне объяснить им, что они жестоко и непростительно заблуждаются? Как растолковать этим нормальным людям, что они имеют дело с душевнобольным государством, где отдельный человек ничего не значит, даже если он глава государства? Как доказать, что невозможно установить и поддерживать это самое равновесие, пока не изменится советская система? Причем здесь прошлое?

 

- 225 -

Ну, разве есть хоть какие-то национальные русские интересы во Вьетнаме или Анголе? Разве стал бы классический колониалист платить несколько миллионов в день какой-то Кубе, находящейся от него в 12 тыс. километрах, на другой стороне земного шара? Как вообразить себе, что если из бесконечности вычесть бесконечность, то останется ровно такая же бесконечность? Да ведь должна же она хоть чуть-чуть уменьшиться!

Легко понять, что получается при попытке применять методы и концепции классической дипломатии в отношениях с тоталитарным государством. Как признание "реальности" для гражданина такой страны означает прямое или косвенное соучастие в преступлениях власти, так и для иностранного государства это путь к зависимости и соучастию. Им ведь не нужны партнеры - им нужны сателлиты, так же как им нужны рабы, а не граждане.

Уже само дипломатическое признание тоталитарного государства демократическим — большая ошибка (подобная переговорам с террористами), ибо укрепляет его и обезоруживает морально вас, придает тоталитарной власти законность в глазах порабощенного ею народа и усыпляет вашу бдительность. Оно подталкивает другие государства последовать вашему примеру. Но самое главное — оно открывает дорогу "сотрудничеству", которое неизбежно вас ослабит, а их усилит: ведь они продолжают вести против вас скрытую (иногда и не слишком скрытую) войну, вы же, следуя традициям классической да-

 

- 226 -

пломатии, вполне лояльны и миролюбивы. Они вмешиваются в ваши внутренние дела, стремясь вас дестабилизировать любым способом, вы же этого делать не можете. И поправить свою ошибку уже трудно — одно дело не устанавливать отношений, другое дело их порвать.

Любое демократическое государство весьма уязвимо для желающих его дестабилизировать. Всегда есть какие-то неразрешимые проблемы, недовольные Бог знает чем меньшинства, оппозиционные группировки всех сортов. Наконец, невозможность в условиях демократии запретить вашему тоталитарному соседу просто создавать организации из своих агентов и вести открыто нужную им пропаганду. Вы же со своей стороны полностью лишены возможности отплатить соседу той же монетой. Незаметно в условиях тоталитарного государства этого не сделаешь. Открыто вам не позволят, да и как можно? Это же "недружественный акт". Словом, с самого начала устанавливаются отношения неравенства и двойных стандартов.

Сразу вслед за возникновением такого "сотрудничества" возникают и конфликты. Но ведь классическая дипломатия призвана разрешать их при помощи компромиссов. И тут вдруг выясняется, что компромисс в словаре вашего тоталитарного соседа плохое слово, почти ругательство. А как же иначе - ведь для идеологии компромисс с "дьяволом" означает преступление. На практике он, конечно, идет на компромиссы, но только такие, которые ему явно выгоднее, чем вам. Соответственно, ваша готовность ид-

 

- 227 -

ти на компромиссы воспринимается как бесхребетность, слабость, означает лишь, что от вас можно потребовать еще большего. Разница изначально весьма существенна: вы активно ищете компромиссов, они же лишь иногда на них милостиво соглашаются. Западные люди с самого детства приучены к тому, что компромисс — это хорошо, готовность искать компромисса — залог успеха, и вдруг все оказывается наоборот. Демократия и вообще-то принципиально беспринципна, если можно так выразиться: поставленное перед выбором "жизнь или принцип", большинство людей здесь выберет жизнь. Отсюда столь поражающая нас готовность склоняться перед нефтяным шантажом, отсюда переговоры с террористами. Доходит до нелепостей. Нью-Йоркская полиция, например, рекомендует жителям, выходя на улицу, всегда иметь при себе десять долларов на случай встречи с грабителем, а то, не найдя денег, грабитель может с расстройства причинить вред своей жертве. Разумеется, при такой гарантированной добыче число грабителей неуклонно растет. Не могу даже представить ни такой рекомендации, ни такой покорности в советских условиях. У нас "отсталая" психология: такое поведение считалось бы у нас несмываемым позором. Вообще понятия чести и позора, кажется, здесь не в моде, считаются устаревшими. Скажем, ведущий политик одной из европейских стран, из постели жены которого вытащили советского шпиона, не только не застрелился (как полагалось бы лет сто назад), но даже и на пенсию не ушел, только пост сменил.

 

- 228 -

Все это, конечно, только укрепляет советскую уверенность в слабости Запада, а "бескомпромиссная ленинская политика" утверждается в своей непогрешимости. Что же делать западным партнерам? Признавши одну "реальность", как не признать другую? Тем более, что за советскими с годами укрепилась весьма им удобная репутация "нечувствительных к внешнему давлению" ("такие уж эти русские!"). К тому же, советские располагают "фактором времени", то есть попросту никуда не торопятся. У них впереди — вечность, у любого же западного политика какие-нибудь несчастные 4-5 лет. Здесь вообще принято, что если конкретная политическая линия не принесла скорых результатов, то ее нужно менять. Очень удобно для тоталитарных режимов: не нравится тебе этот политик или эта политика — сиди и жди более удобных. Вот так и оказывается у них в руках инициатива (та самая, что стоит двух фигур в шахматах).

Но и это еще не все. Ведь плодотворное сотрудничество только началось. Теперь нужно еще установить торговые связи. Торговля, как читатель без сомнения знает, является подлинным инструментом мира и укрепления добрососедских отношений. Тут уж никакого подвоха, никаких односторонних выгод. Мы им технологию, они нам лес. Мы им машины, они нам водку. Мы им автомобильный завод, они нам черную икру. Да но... теперь ведь новые времена, принято торговать в кредит, доверять партнеру. Стало быть, мы им технологи ю, машины, заводы, а они нам ... расписку. А кто от кого зависит: должник от

 

- 229 -

кредитора или кредитор от должника — определяется тем, у кого крепче нервы и больше наглости.

Торговля открывает неограниченные возможности для вмешательства во внутренние дела демократического соседа. Дать или не дать большой выгодный заказ вашей стране (или конкретной фирме), отчего уменьшится или не уменьшится безработица в вашей стране (или конкретном ее районе); а то вдруг после долгого "плодотворного сотрудничества" прекратить заказы в удобный момент, и безработица, наоборот, возрастет. Бывали и совсем курьезные случаи, — например, одна большая фирма получила огромный советский заказ по ходатайству местной компартии (то-то, чай, не за приятную улыбку). Опять же, вы им построите завод, а они продукцию этого завода будут вам продавать дешевле себестоимости.

Как ни наступает на пятки социализм, а все-таки велика еще коммерческая свобода на Западе. Через несколько лет уже и не разберешься, кто, чем владеет, кому что принадлежит, да кто от кого зависит. Вам кажется, что это старая добропорядочная фирма, ан нет — она уже в кармане у советских.

Наконец, торговля трудно поддается ограничениям или контролю. Нельзя прямо — можно через подставную фирму в другой стране. Так вот и утекает в СССР стратегически важное оборудование, а то и просто вооружение. Так или иначе, а по данным А. Саттона из Стэнфордского уни-

 

- 230 -

верситета* до Второй мировой войны (в 20-е — начале 30-х) одна только Германия построила СССР 17 артиллерийских заводов и все подводные лодки, а также авиационные и танковые заводы. Это необычайно интересное исследование, которое особенно любопытно читать русскому. Вдруг выясняешь, что буквально все промышленные центры и крупные заводы были построены иностранными кампаниями (иногда даже иностранными рабочими и в кредит). Ну, ровным счетом все то, что со школьной скамьи было нам известно как великое достижение социализма.

Скажем, к 27-му году (началу коллективизации, уничтожившей несколько миллионов крестьян и обрекшей страну на голод) 85% тракторов были поставлены Фордом. Угольная промышленность (в особенности Кузбасс и Донбасс), сталелитейная, прокатные заводы, Горьковский автомобильный завод и московский ЗИЛ, Днепрогэс, Магнитогорск, даже ленинский план ГОЭЛРО — все это было создано, поднято, оборудовано западными фирмами. Даже пресловутые "лампочки Ильича" изготовляла какая-то немецко-шведская фирма (сначала в Ярославле, а потом в Москве, Ленинграде и Нижнем Новгороде). В отличие от западного, русский читатель, конечно, заметит два существенных обстоятельства:

 


* Antony Sutton, Western Technology and Soviet Economic Development, Hoover Institution Press, Stanford University, Stanford, Calif., Vol. 1-2,1968-1971.

- 231 -

1) на всех этих стройках собственно строительными, тяжелыми работами занимались заключенные;

2) большая часть этих гигантских проектов — энергетика, металлургия, машиностроение — создали основу советской военной мощи. То есть опять два аспекта тоталитаризма: внутреннее угнетение и внешняя агрессия — идут рука об руку, экипированные демократическими странами Запада.

Может, все-таки не нужно торопиться признавать такие "реальности"? Может быть, не всякая "стабильность" заслуживает признания? И не так уж нам безразлично, едят в соседнем государстве человечину или нет? А худой мир все-таки не лучше доброй ссоры в иных обстоятельствах?

Прагматизм — всего лишь вежливое название для беспринципности; оттого он так и удобен на первый взгляд. Прагматики процветают при всех режимах, они удобны для всякой власти, ибо всегда поддерживают силу, независимо от того, что эта сила представляет собой. Но именно поэтому их всегда ненавидят, даже больше, чем палачей. Тех — время придет, и самих повесят; прагматики же опять будут ни при чем.

Пагубность прагматической политики в отношении тоталитарных стран, это только одна сторона медали. Если в обычных условиях ненависть к прагматикам так и остается бессильным чувством, в нашу эпоху глобальной идеологической войны эта ненависть создает предпосылки для успеха противника, подготавливает тюч-

 

- 232 -

ву для его пропаганды. В самом деле, не удивительно ли, что США, демократическая и по сути своей неагрессивная страна, помогающая слаборазвитым странам во много раз больше СССР, получает в награду за свои усилия лишь постоянно растущую ненависть? СССР же, при всей своей агрессивности, до сих пор ходит в хороших. Откуда этот дружный антиамериканизм?

Конечно, ответ здесь не может быть однозначным. Тут и особая подверженность населения слаборазвитых стран заболевать "детской болезнью левизны", обусловленная экономическими тяготами. Тут и умелая советская пропаганда, ловко выставляющая робкие американские попытки обороняться в виде стремления к мировому господству. Тут и европейская социалистическая ментальность, по которой богатый всегда виноват перед бедным за то, что тот бедный. Но еще — вот этот самый классический враг — прагматизм и удивительная неумелость, бездарность американских политиков и администраторов . В основе этой неумелости лежит некий парадокс: с одной стороны, традиционно и по своей естественной склонности, США тяготеют к изоляционизму; с другой стороны, обстоятельства (и, в первую очередь, глобальная советская угроза) толкают их в лидеры демократического мира — роль, к которой они совсем не готовы. В результате их вмешательство в дела внешнего мира недостаточно энергично и глобально, чтобы эффективно его защитить, но достаточно велико, чтобы породить негативные реакции этого мира. Двойственность позиции ведет к поло-

 

- 233 -

винчатым решениям, которые, в свою очередь, ведут к проигрышу.

Сценарий этого проигрыша удручающе однообразен. Следуя своей прагматической концепции, США спешит признать "стабильные" авторитарные режимы и сотрудничать с ними. Разумеется, гораздо лучшие отношения с Китаем. Вся беда, оказывается, в том, что их не слушаются. Еще бы! Послушать их, так и Кубу надо скорее признать — ведь Кастро вполне стабилен, а кубинские войска стабилизируют положение в Анголе. Весь мир давно был бы невероятно стабильным, если бы их слушались.

Всего этого, конечно, не знают и, в пылу своей революционности, не в состоянии понять люди, выросшие под властью стабильного диктатора. Свой опыт всегда кажется убедительней, а этот опыт рисует им вполне четкую, черно-белую картину. С одной стороны — "плохие ребята" американцы, с другой — "хорошие ребята" советские коммунисты. При такой ясности, конечно же, рано или поздно, под напором "хороших ребят" наш стабильный диктатор окажется на грани краха. И опять перед прагматиками неразрешимая проблема: с одной стороны, нельзя бросить в беде союзника — это плохо отразится на прочих союзниках и союзах, да и новый стабильный режим, идущий на смену предыдущему, уж слишком враждебен; с другой стороны, предстоит ввязаться в антинародную, противоестественную для Америки войну, заведомо обреченную на неудачу. Чего доброго, придется вводить свои войска, а тогда начнут гибнуть "американские парни", а этого дома не потерпят.

 

- 234 -

Добавим сюда еще одну американскую беду — бездарную администрацию. Как-то мы с друзьями встретили бывшего южновьетнамского офицера, теперь эмигранта, и поинтересовались:

— Как вы ухитрились проиграть войну? Ведь на вашей стороне были и американские войска и лучшее в мире вооружение? Или вы не знали, что ждет страну в случае вашего поражения?

— Все мы знали, — ответил он с горестью. -Но как же туг выиграть, если американцы не просто дают вам помощь, но обязательно начинают распоряжаться: сюда стреляй, а туда не стреляй; там бомби, а здесь не бомби. Так невозможно воевать. Они же ничего не понимают в нашей специфике.

Позднее, ближе познакомившись с американским административным стилем, я гораздо лучше понял, что имел в виду этот вьетнамец. За нехваткой места приведу лишь один незначительный, но достаточно иллюстративный пример — работу радиостанции "Свобода".

Где-то после Второй мировой войны, в разгар так называемой "холодной войны", наконец, дошло до американцев, что нужно хоть как-то отвечать на советскую пропаганду. По крайней мере, дать населению СССР и стран Восточной Европы не контролируемый советской цензурой источник информации. Однако вместо того, чтобы с самого начала делать весьма нужное дело вполне открыто, решено было "на всякий случай" рассматривать это как разведывательную операцию — радиостанцию секретно финансиро-

 

- 235 -

вало ЦРУ, разумеется, всячески отрицая это. Почему надо было прятаться, я, видимо, никогда не пойму. Говорят, иначе сенат и конгресс не пропустили бы ассигнования — ведь это "недружественный акт" по отношению к СССР! (В то же самое время советские тратили миллиарды на антиамериканскую пропаганду — как открытую, так и тайную, нимало не смущаясь.) Да и что плохого в информировании одураченных коммунизмом людей? Как бы то ни было, но станции финансировались секретно. Ну, а где секреты в Америке, там и разоблачения. Разоблачения же всегда дают привкус чего-то незаконного, почти преступного. Разумеется, большие умники и миролюбцы типа сенатора Брайтфул (или Фулбрайт, хотя первое больше подходило к той роли, которую он себе избрал) не преминули использовать этот привкус, чтобы настойчиво требовать закрытия станции как мешающей установлению более дружеских отношений с советским партнером. Само существование станции было постоянно под угрозой, пока, наконец, кому-то не пришло в голову: а почему бы нам не финансировать ее открыто? И действительно, почему бы? Так с недавних пор и стали делать к большому неудовольствию всех американских Брайтфулов.

Однако некая атмосфера недозволенности так и осталась. В частности, цензура. Вашингтонское бюро по радиовещанию (официально управляющая станцией организация) регулярно выпускает некое "Политическое руководство". А там — какой только чепухи нет. И что

 

- 236 -

тон дикторов, оказывается, не должен быть слишком злобный, и что не нужно отвечать советской пропаганде, не нужно ее опровергать, не нужно склонять людей к бегству из СССР (т.е. не нужно слишком хвалить Запад, чтобы людям не захотелось убежать), не нужно подстрекать их к бунту против властей, а ежели такой бунт, не дай Бог, случится сам по себе, то нужно стараться успокоить советское население и уж ни в коем случае не давать советов... Словом, как и вьетнамцам, указано, куда стрелять и где бомбить. Если бы эта инструкция действительно сотрудниками исполнялась, то передачи радио "Свобода" ровно ничем не отличались бы от Московского радио. Так оно и получилось в разгар "разрядки", ибо радиостанция строго следовала в фарватере извилистой американской политики. Уже само по себе занятно, что радиостанция с названием "Свобода", призванная научить бедных русских демократии, установила у себя политическую цензуру. То есть, борясь за демократию, американцы почему-то этой демократии не доверяют. Но это лишь полбеды.

Далее произошло то, что, по-видимому, происходит со всеми американскими государственными учреждениями: бюрократический штат стал расти, как на дрожжах, число же способных работать настоящих журналистов — катастрофически сокращаться. Сохранив, видимо, с "нелегальных" времен какие-то традиции, этот штат стал укомплектовываться, в основном, либо из негодных, проштрафившихся дипломатов, либо из доказавших свою неспособность на иных по-

 

- 237 -

прищах работников ЦРУ и иных государственных мужей. Моментально станция превратилась в последнее пристанище для неспособных чиновников, которых выгнать совсем неудобно, а лучше перевести "с повышением на другую работу". При этом бюджет станции стал расти пропорционально ухудшению ее работы. По их же собственным отчетам, число слушателей в СССР стало сокращаться. Более того, как-то сама собой установилась дискриминация: специалисты из числа советских эмигрантов за равнозначную работу стали получать значительно меньше бездельничающих американских дядей (как в добрые колониальные времена). К настоящему времени бюджет достигает астрономической цифры в 94 миллиона в год (стоимость почти четырех бомбардировщиков), и этих денег не хватает для эффективного функционирования станции. Да если б американский конгресс просто давал эмигрантам из СССР хотя бы одну пятую этого бюджета, Советский Союз уже трещал бы по швам. Но именно этого-то, видимо, американцы боятся: нарушится стабильность! А потом, как можно, чтобы без контроля!

Не знаю, насколько справедливо было бы переносить этот пример на более крупные американские начинания, но есть же что-то в нем и типичное — по крайней мере, сама эта двойственность намерений: с одной стороны, вроде бы противостоять мировому бандиту, с другой — поддерживать с ним "баланс" и стабильность. Словом, американцы так и не знают, чего же они хотят.

 

- 238 -

Зато это хорошо знают советские, стремительно расширяющие свое влияние в третьем мире, использующие каждую американскую оплошность. Из их когтей уже ни одна страна не выходит, чтобы рассказать соседям, какими детскими игрушками выглядит "американский империализм" по сравнению с советским освобождением. Есть такая русская притча: в лютую морозную зиму перелетал воробей из одной скирды сена в другую. Но, видимо, не рассчитал он своих сил, замерз и упал на дорогу. Шла мимо корова, сжалилась над беднягой и навалила на него большую теплую лепеху. Согрелся воробей внутри, оттаял, высунул нос наружу, огляделся и обнаружил, что находится в недостойном месте. "Помогите! Спасите! — закричал он в возмущении. — Безобразие! В дерьмо посадили!" О ту пору шла мимо кошка. "Ах, ты, бедненький, — замурлыкала она. — Что с тобой сделали! Ну, не горюй, я тебя сейчас вытащу". Вытащила она воробья и съела. Отсюда три морали:

1. Не всяк тот враг, кто тебя в дерьмо сажает;

2. Не всяк тот друг, кто тебя из дерьма вытаскивает;

3. Попавши в дерьмо, сиди и не чирикай.

Беда в том, как мудро отметил Никита Сергеевич, что коровье дерьмо еще не предел человеческого познания.

 

* * *

 

Учитывая все вышесказанное, остается только поражаться, насколько же прочная штука демо-

 

- 239 -

кратия. Но если что-либо и способно довести ее до краха, так это профессора "политических наук" и советологи. В Америке в особенности существует необычайное почтение перед "образованностью", тем более перед научными степенями. Знание же понимается весьма своеобразно — как некая вещь, которую вам надлежит использовать вместо ваших мозгов. То есть, чем вы образованней, тем меньше вам полагается пользоваться собственным разумом и интуицией. Трагедия же в том, что по какому-то неписанному закону эти профессора обязательно выдвигаются на руководящие государственные посты — как дань вышеозначенному почтению. Это вообще очень типично для американцев: они ужасно верят в специалистов, а специалисты у них есть на все случаи жизни. Скажем, если американец влюбился, он не пойдет вздыхать на луну или стихи писать, он пойдет к специалисту по любовным делам. В общем, как только у вас есть "problem", вы идете к соответствующему специалисту, и он должен все вам решить. Ну, а Советский Союз, конечно же, "problem", это все американцы понимают. Соответственно, "советологическая община" имеет исключительно большое влияние на направление американской политики в этом важнейшем вопросе.

Вот эти-то самые профессора, которые зачастую даже русского языка не знают и в лучшем случае проболтались несколько лет в искусственно созданной атмосфере американского посольства в Москве, призваны разрабатывать концепции и теории, которыми потом руководству-

 

- 240 -

ются президенты и госсекретари. Некоторые из них сами занимают весьма высокие посты, претворяя свои теории в практику.

Впрочем, как часто бывает, невозможно четко определить, кто на кого в конечном итоге влияет, ибо господствующие теории и концепции чаще всего поразительно соответствуют интересам той или иной части истеблишмента. Как это получается, я не берусь судить. Созданы ли они по заказу или получили признание в силу такого случайного соответствия — не так уж важно для существа вопроса. Но факт остается фактом, как это весьма остроумно показано в блестящей статье Льва Наврозова "Что ЦРУ знает о России" ("Commentary", No. 3, vol. 66, September 1978).

Так или иначе, но эта комбинация невежества, доктринерства и эгоистических соображений, наукообразно оформленная и убедительно изложенная, ставши ведущей концепцией, оказывается настолько разрушительной, что способна лишить Запад последних шансов выжить. Даже в тех редких случаях, когда возникает возможность как-то воздействовать на противную сторону, эта возможность старательно обходится по рекомендации наших "экспертов".

Вот вам маленький, но достаточно иллюстративный пример. В феврале 1972 года президент Никсон посетил Китай, имел встречу с Мао Цзэдуном с глазу на глаз. Фотография этих двух лидеров, таинственно о чем-то шепчущихся за закрытыми дверьми, появилась в мировой прессе, приведя советских в состояние еле скрываемой

 

- 241 -

паники. Даже нам, сидящим в тюрьме, было очевидно (исключительно по советской прессе), что страх и смятение в Кремле необычайно велики и что наши вожди пойдут на весьма значительные уступки, лишь бы залучить к себе Никсона как можно скорее и сделать такую же фотографию с Брежневым. Это был тот уникальный случай, когда весьма просто, без особых усилий и риска, одной только дипломатией можно было многого добиться от "неуступчивой" советской власти. Инициатива сама просилась в руки Никсону, и чем несговорчивей он тогда оказался бы, тем больше бы выиграл. Умелый игрок мог бы даже попытаться сделать из этого положения поворотный момент в отношениях между двумя блоками, ибо страх перед Китаем в СССР огромен. Это, пожалуй, единственное, чего они всерьез боятся. И что же? Через три месяца Никсон был в Москве, в объятиях Брежнева, не потребовав ничего. Желанная советским фотография приватной встречи двух вождей была получена задаром. Мы ломали себе голову, терялись в догадках. Как водится, оптимисты считали, что какие-то секретные уступки были все-таки получены. Не могут же американцы быть такими идиотами, чтобы бросаться козырями! Как теперь выясняется, могут.* Не кто иной, как мудрый доктор Киссинджер, уговорил Никсона не тянуть с поездкой в Москву, потому что "не нужно да-

 


* См. "Мемуары Никсона", 1978.

- 242 -

вить на русских слишком сильно". К чести Никсона надо отметить, что он колебался: интуиция подсказывала ему иной курс действий. Но авторитет маститого профессора оказался слишком высок. Характерно, что перед приездом высоких гостей власти предприняли кампанию по очистке Москвы от диссидентов, многие из которых поплатились свободой из-за этого странного визита, что, без сомнения, было визитерам известно, так как широко освещалось иностранной прессой. Но даже этого они не попытались предотвратить, полные иных, более возвышенных планов. Все, что получили, — это резиденцию в Кремле, что, конечно, большая честь, никому не выпадавшая со времен Наполеона.

Так же, как и для Наполеона, дорога в Москву оказалась дорогой отступлений и катастроф: начавшаяся с неверной ноты разрядка ни к чему иному привести не могла. Сама доктрина разрядки — лучший образец того, как ведущие политологи помогают Западу вернее и скорее проиграть. Его четыре основные концепции, во-первых, неверны, во-вторых, внутренне противоречивы. Вернее, это даже не концепции, а красивые фразы.

 

1. СССР - такое же государство, как и западные. Оно так же хочет мира, как и мы. Я уже говорил, насколько это предположение далеко от истины, очевидно ошибочно даже на первый взгляд, даже полуграмотному человеку. Но ведь на то и профессора, чтобы учить нас, полуграмот-

 

- 243 -

ных, уму-разуму. Целые библиотеки написаны, чтобы нам облегчить восприятие этой мудрости.

 

2. Обеим сторонам нет иной альтернативы, кроме разрядки. Выбор предопределен: или война (а, значит, уничтожение мира), или разрядка. Звучит грозно и категорично, однако озадаченный обыватель чешет в затылке: куда же девалась эта проклятая альтернатива? Ведь вот уже полстолетия прожили с Советским Союзом — и ничего. Что же такое произошло вдруг в мире, отчего исчезла альтернатива? И затем: если они также хотят мира, как и мы, то откуда же неизбежность войны без разрядки? Наконец, может быть, эта неизбежность появляется, только если ее принять, т.е. если начать разрядку?

 

3. Разрядка будет способствовать либерализации советского режима. Минуточку, как же так? Зачем же нужна в СССР либерализация, если это такая же страна, как и мы?

 

4. "Не-нужно-давить-на-русских-слишком-сильно" и "не-нужно-требовать-от-русских-слишком-много". Это уж совсем непонятно. Если СССР так же хочет мира, как и мы, если ему тоже нет иного выбора, кроме разрядки, то почему же "не нужно"? И потом — что значит "слишком"? Кто и как это определяет? (На практике, как мы знаем, это означает совсем не требовать и не давить. Ведь альтернативы нет.) Как понимать эту странную фразу-двойника? Скажем, если мы подписываем с СССР соглашение, то заведомо известно, что СССР его может не вы-

 

- 244 -

полнить (нельзя же от них требовать "слишком много"), а мы выполнять обязаны (нельзя же на них слишком "давить"). Но это не беда. Ведь они такие же, как и мы. Мы — джентльмены, и они — джентльмены.

По сути дела, разрядка — вовсе не новость, а периодически повторяемая Западом ошибка. Каждый раз, когда нежизнеспособная советская экономика заводит систему в тупик, советские вожди вдруг меняют гнев на милость и снисходительно предлагают "нормализовать отношения", "разрядить международную обстановку" и, конечно же, расширить торговлю. И каждый раз Запад принимает это за чистую монету, кидаясь с распростертыми объятиями навстречу "русским", радостно вопя: "Вот видите! Мы же говорили, что они такие же люди, как и мы, что они тоже жаждут мира". Произносится масса патетических речей о миролюбии и ответственности за будущее человечества. "На этот раз русские действительно имеют в виду то, что говорят". "Русский медведь — хоть и грубоватый, но вполне добродушный зверь". В эйфории мечтаний уже видится всеобщее разоружение, взаимное доверие и небо, усеянное голубями. (Для кремлевских стратегов этот период означает не более, чем смену тактики: ведь для того, чтобы сломать проволоку, ее нужно непременно гнуть в обе стороны.)

Ну, а главное — экономика опять развалилась. Однако, "идеологическая борьба от этого не прекращается". Парадоксально, но факт: приведенные выше слова Брежнева были сказаны им

 

- 245 -

вполне открыто (как, впрочем, до него говорились Лениным, а потом Сталиным и Хрущевым в периоды очередных "разрядок"), но их никто не хочет замечать всерьез. Сейчас же на сцене появляются профессора, уверяющие публику, что сказанное лишь уступка "ястребам в советском руководстве со стороны голубей". Видите ли, как и мы: у нас есть "ястребы" и "голуби", и у них тоже. Стало быть, добрый дядя Брежнев (Ленин, Сталин, Хрущев) — несомненный голубь, обманывает своих партийных товарищей ради дружбы с Западом и мира во всем мире.

Все это красноречие — лишь для широкой публики, для профанов. На практике этот период для Запада — еще одна попытка откупиться, купить мир у хищника. А вдруг в этот раз выйдет? Им нужна наша помощь? Отдайте и не торгуйтесь. Сытый коммунист лучше голодного. Может, уймутся, наконец. Это типичная психология жертвы, которую мне часто приходилось наблюдать где-нибудь в пересыльной тюрьме, когда урки грабят какого-нибудь Фан Фаныча.

- Да что вы, ребята... Да вот, пожалуйста, возьмите... Да я разве против помочь...

Они же его и оберут, и по шее врежут для потехи, и под нары загонят. И будет он потом служить забавой для всей камеры. Та же психология и у какого-нибудь арестованного КГБ подпольного милиционера.

— Ты думаешь, ты им нужен, старый дурак? Деньги твои нужны, золотишко. Отдай все и отпустят, — шепчет наседка. На то же намекает

 

- 246 -

и следователь. И как не поверить, что можно сторговаться с родной советской властью. Чай, тоже люди... В результате ему — пуля, наседке — помиловка, следователю — премия.

И даже свои "ястребы" с "голубями" есть, а как же? Это ведь старый прием как у чекистов, так и у блатных. Скажем, один следователь — ястреб, а другой — голубь.

— Ты будешь, сволочь, признаваться, или я тебя, туда и сюда твоих предков, сгною!!! — рычит один.

— Ива Иваныч, постой, не горячись... — уговаривает второй. — Ну, зачем же так, сразу... сгною и все прочее ... Ну, что человек о нас подумать может? Что мы, звери, что ли? Ты иди, остынь, Иван Иваныч, а мы здесь поговорим... Да он парень хороший, мы и так договоримся... Зачем гноить хорошего человека...

Да ведь вся советская политика основана на этой запланированной двойственности. Один — МИД — миротворцы, другие — Коминтерн (а теперь его эквивалент в ЦК) — хищники. Это извечный прием, и не говорите мне, что на Западе о нем не знают. Эта вот вечная чехарда "разрядки" и "холодной войны" — не более, чем чекистская комедия с ястребами и голубями. Но так уж устроен мир, что вечно будут в нем урки и Фан Фанычи и вечно каждый из них будет играть свою роль.

Скажите, вы всерьез верите, что поставками из-за границы можно помочь либерализации экономики? Да это и ребенок на пальцах вычислит, что как раз наоборот — отсутствие посторонней

 

- 247 -

помощи заставит провести реформы. Вы всерьез верите, что товарищ Брежнев изменяет с вами своим корешам? Да он и дня бы не прожил, решись он на такой трюк. Вы верите в этот курятник в Кремле? Полноте, не в первый же раз.

Года два назад норвежские психиатры, неожиданно проголосовавшие в Гонолулу против резолюции, осуждающей советские злоупотребления психиатрией, рассказали мне, как это произошло. Оказывается, чешская делегация уговорила их на этот шаг.

— Если резолюция пойдет, — уверяли чехи, — то советская делегация официально выйдет из Всемирной Ассоциации Психиатров, а нам придется последовать их примеру, чего мы совсем не хотим. Мы хотим сотрудничества с вами.

Разумеется, когда резолюция все-таки прошла, советские и не подумали выходить из ВАП, так же как и чехи.

— Вот черти, — смеялись норвежцы, — провели нас. Ну, в следующий раз будем умнее.

Конечно же, это был традиционный трюк с "ястребами" и "голубями". Если и теперь у кого-то остались сомнения, советую обратиться к психиатрам. Все-таки тоже специалисты.

Но вернемся к разрядке. В наступающей атмосфере безграничных мечтаний любое действие СССР истолковывается только с хорошей стороны, в благоприятном свете. Продолжают гонку вооружений? А это они от страху! Мы их, бедных, так запугали в прошлые годы (?), что у них возникла мания преследования. Пусть создадут себе преимущество, тогда не будет ос-

 

- 248 -

нований нас бояться. И хоть бы кто задумался — кого же это так испугались советские? Уж не своего ли лучшего друга Жискар д'Эстена или не менее дорогого друга Вилли Брандта? Может, Англию, которая собирается односторонне разоружаться? Америку, отложившую в долгий ящик почти все военные проекты? Японию, не имеющую армии? Любой простой человек, без ученых степеней, удивился бы, что генералы, выигравшие мировую войну, так, оказывается, напугались, что с тех пор, вот уже 35 лет, чувствуют себя "небезопасно". Да, в конце концов, — засомневался бы непросвещенный человек, — какая нам-то разница, оккупируют нас с испугу или по расчету? Но профессорам, как мы помним, думать не полагается. Их обязанность применять знания.

Дальше — хуже. Договоры не выполняются. Советская экспансия усиливается, новые и новые страны становятся ее жертвой. Но и это не беда. Главное, учат нас эксперты, оставить советским некий "золотой мостик" для отступления, дать им возможность "спасти лицо". Война еще идет полным ходом, афганский народ еще сопротивляется, а западные политики наперегонки летят в Москву, спасать лица. И не то их беспокоит, что целая страна пропала с карты мира, а что разрядка подорваться может. Вторглись в Афганистан? Это всего лишь "русская традиция", извечное "стремление к теплым морям". И правда, замерзли, небось, ребята, погреться захотелось. Вот беда, сетуют специалисты, послать

 

- 249 -

бы русским друзьям вместо себя кубинцев — никто бы так не волновался.

Усилилось советское влияние в Европе? А что в том плохого. Финляндия — это идеал сотрудничества, к которому надо стремиться. Безопасность гарантирована. "Лучше жить под чужим знаменем, чем под моральным давлением Америки" (немецкий журнал "Штерн"). "Лучше финляндизация, чем атомизация" (1-й канал немецкого телевидения). "Финляндия — политика разума" (французская газета "Монд"). "В случае оккупации СССР все равно будет поставлять нам газ" (депутат австрийского парламента). "Лучше жить на коленях, чем умереть стоя" (парижский писатель Каванна по французскому телевидению) .

Словом, как в советской пословице: "Скорей бы война, да в плен сдаться". Позвольте, да как же так получилось? Да ведь начинали мы с того, что обе стороны заинтересованы в мире одинаково, что разрядке нет альтернативы для обеих сторон? Почему же это вдруг у них альтернатива есть, а у нас нету? Ведь это им нужна была помощь, они же нас просили, не мы их. Зачем же было ввязываться в игру, у которой потом нет альтернативы? Это значит с самого начала отдавать себя в зависимость, с самого начала предвидеть, что придется жить на коленях.

В ответ вы услышите много ценных доводов и целых теорий. Не то меня поражает, что неизменно находятся такие теоретики, а то, с какой готовностью этим теоретикам верят. Есть что-то патологическое в этой готовности мира верить

 

- 250 -

любой успокоительной дребедени. Не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять: за всем этим словоблудием скрыто лишь одно — СТРАХ. Тот самый страх, который сковал нас всех: и в России, и здесь — единой цепью, через всякие границы. Цепенящий, животный, иррациональный страх, в котором стыдно признаваться. И пока мы его не преодолеем, ни вам, ни нам никуда не убежать.

Так у нас грустно шутят над собой, рассказывая притчу о двух бедолагах, приговоренных к смертной казни:

— Ну что, бежим? — предлагает один другому.

— А хуже не будет?

 

* * *

 

Однако, возразят мне, разве разрядка не была направлена прежде всего на улучшение положения людей в коммунистических странах? Разве не призвана она была обеспечить уважение человеческих прав? Разве расширение обмена людьми и идеями не в интересах самих диссидентов? Что же, значит, ровным счетом ничего полезного эти попытки в себе не содержали?

Это очень типичное возражение, лишний раз показывающее, как мало люди осведомлены о том, что получается на практике при воплощении внешне красивой идеи. Особенно, когда мы не учитываем истинных намерений у сторон, ее воплощающих. То есть у одной стороны — наличия воли и желания ее честно воплощать, у другой — воли и желания добиться от другой стороны такого воплощения.

 

- 251 -

Безусловно, любой из нас может только приветствовать расширение обмена людьми и идеями, и если это действительно расширение обмена, не на бумаге, а на деле. Ведь это означает для нас свободный (или хотя бы более свободный) доступ в страну неподцензурной информации, в частности, скажем, иностранной печати, книг, периодики. Это означает, как минимум, право искать, получать и распространять информацию и идеи любыми способами и независимо от государственных границ (ст. 19 Всеобщей декларации прав человека), а, стало быть, неподсудность такой деятельности.

Подписание соглашений в Хельсинки в 1975 г. не изменило существующей в СССР ситуации. Аресты, длительные тюремные сроки и иные преследования за такую вполне законную деятельность не прекратились и не сократились существенно. Власти и не подумали привести свою практику и законодательство в соответствие с новым международным соглашением. Одновременно западная пресса и книги не приобрели статуса легальности на территории СССР. Даже библию отбирали (и продолжают отбирать) у иностранцев на советских границах. Таким образом, с самого момента подписания Заключительного Акта в Хельсинки советские власти продемонстрировали полнейшее нежелание выполнять свои обязательства.

С другой стороны, западные правительства, подписавшие Заключительный Акт, не проявили желания твердо настаивать на советском выполнении положений о свободном обмене информа-

 

- 252 -

цией. Ограничиваясь формальными протестами в особых, наиболее вопиющих случаях нарушений этого пункта, в целом большинство этих стран придерживалось той точки зрения, что "не нужно требовать слишком много". Они настойчиво проповедовали доктрину о "вредности открытых протестов для самих диссидентов", хотя именно диссиденты, даже находящиеся в заключении, неоднократно заявляли об ошибочности этой концепции. Даже президент Картер, прекрасно начавший президентский срок кампанией в защиту диссидентов, чем спас от немедленного ареста около 20 человек, вскоре почему-то уверовал в точку зрения "экспертов" вопреки всем нашим сообщениям. Так или иначе, но открытую кампанию он прекратил и до конца своего срока не возобновлял. Даже начав кампанию за бойкот Олимпийских игр в Москве, он ни разу не упомянул о правах человека в качестве причины бойкота. В 1978 году, когда мы начали эту кампанию, общественный отклик был более благоприятным, чем после инициативы Картера в 1980 году. В этом сказался, конечно, и антиамериканизм, и некоторое общее нежелание поддерживать профессиональных политиков в их "играх". Но, по моему убеждению, основной удар был нанесен именно этой необъяснимой сверхосторожностью Картера в вопросах прав человека в СССР. Дискуссия между сторонами приняла иное, совсем нежелательное русло, что

позволило сторонникам Игр полностью игнорировать нашу хорошо разработанную, порою не-

 

- 253 -

опровержимую и близкую людям правозащитную аргументацию.

В целом правительства и их "эксперты" делали упор на предпочтительности "тайной дипломатии", которую, как известно проконтролировать со стороны трудно, да и для советских она и вполовину не так эффективна, как открытый общественный протест. Это же ставило и западные страны в слабое, двусмысленное положение: ведь непонятно, почему надо тайно просить то, что зафиксировано как обязательное в международном соглашении. Сама законность Хельсинкских договоренностей как бы ставилась под сомнение.

Справедливости ради надо отметить единственную уступку СССР — прекращение глушения большинства западных радиостанций, вещающих на Советский Союз. Однако это улучшение во многом было сведено на нет внезапным смягчением тона и содержания самих радиопередач руководством радиостанций, что позволяло предположить возможность некой предварительной договоренности между СССР и этими странами. Позднее, в 1980 году, глушения были возобновлены в полной мере в разгар событий в Польше.

Таким образом, практически мало, что было достигнуто политикой детанта в этой сфере. Скорее наоборот, как следует из факта смягчения тона радиостанций и настоятельных рекомендаций прибегать к "тайной дипломатии" вместо гласных протестов, многие западные страны приняли "де факте" советское толкование международной защиты прав человека как не-

 

- 254 -

законное вмешательство во внутренние дела стран советского блока. В то же время советская пропаганда и прочая подрывная деятельность нисколько не сократилась, даже возросла, под предлогом "расширения обмена идей и информации".

Одновременно Советскому Союзу, в общем, удалось навязать западным странам свое толкование самого понятия "обмен идеями, информацией и людьми". Хотя формально это никогда признано не было, однако опять же "де факте" под этим термином стал молчаливо признаваться только такой обмен, который получил официальное советское одобрение, и такими идеями и информацией, которые прошли официальную цензуру.

Я не помню примера, чтобы правительство какой-нибудь западной страны активно и открыто пыталось расширить навязанные им рамки советской легальности в вопросе обмена идеями и информацией. Зато я знаю пример американского посла в СССР М. Туна, который категорически запретил сотрудникам посольства брать у советских граждан какие-либо документы самиздата или получать через посольство и раздавать гражданам СССР какие-нибудь книги, не дозволенные советской цензурой. Этим самым он как бы признал, что положение Заключительного Акта о "расширении обмена информацией и идеями" ограничено положением этого же Акта об "уважении внутреннего законодательства страны", а такого обязательного ограничения вовсе в Акте не содержится. Напротив, сказано, что

 

- 255 -

страны, подписавшие Акт, обязуются привести свое внутренне законодательство в соответствие с положениями Акта. СССР этого не сделал, а Запад не настаивал. Поскольку наши жалобы правительству США на действия Туна ни к чему не привели, следует считать, что США такую интерпретацию принимают.

Если что и было достигнуто в этой (и других) сферах, то произошло это не благодаря детанту, а вопреки ему, людьми и организациями, возмущенными аморальной политикой детанта и сознательно ей противодействующими.

Примерно то же самое можно сказать и о других гуманитарных положениях Хельсинкского Акта. Например, в такой важной области, как расширение научного и культурного обмена. Хотя общий объем таких обменов временами и увеличивался, однако и здесь советским удалось навязать Западу свои интерпретации и выгодные односторонне для них "правила". Поездки за границу ученых и деятелей культуры остались под твердым и произвольным контролем советских властей, что позволило им "пускать" желательных и "не пускать" нежелательных по какой-либо причине людей. Большое число выдающихся деятелей науки и искусства, видимо, занесены в списки "неблагонадежных" и никогда не получают разрешения на поездки, что, согласитесь, противоречит смыслу Хельсинкских соглашений. С другой стороны, определенные люди получают зарубежные командировки и разрешения на поездки регулярно, что позволяет советским, во-первых, оказывать давление на ученых или

 

- 256 -

деятелей искусства, принуждая их к конформизму или сотрудничеству, так как возможность ездить за границу — одно из величайших благ для человека, живущего в СССР вообще, для ученого или артиста — в особенности.

Путем же искусственной дискриминации советские власти могут по желанию возвысить специалиста, создать ему ореол международного признания и увеличить таким образом влияние угодных им людей на профессиональный мир. Хотя коллеги за рубежом часто пытаются протестовать против этой дискриминации, я не помню ни одного случая открытого и энергичного вмешательства правительств. Совсем напротив, подписанные правительствами официальные договоры о научном и культурном обмене нигде на Западе (за исключением Швеции) не предусматривают права одной стороны приглашать и обязанности другой стороны удовлетворять приглашение конкретного специалиста. Между тем, этот недостаток часто делает этот обмен бессмысленным, а научное или культурное сотрудничество практически невозможным, поскольку для такого сотрудничества чаще всего нужен конкретный, известный своими работами специалист, а не какой-либо специалист вообще.

Культурные и научные обмены свелись к пустой формальности, не внеся в советскую жизнь большей свободы творчества, не укрепив связей интеллигенции со своими коллегами за рубежом, но ставши лишь еще одним орудием тоталитарной власти в закрепощении интеллиген-

 

- 257 -

ции и укреплении позиций официальной партийной культуры. Более того, отобрав постепенно из идейно близких им западных интеллектуалов некий круг "друзей Советского Союза", в известной степени СССР удается коррумпировать и западную интеллектуальную элиту: скажем, начинающему западному писателю огромные советские тиражи (да и признание) вовсе не безразличны. Персональное приглашение в СССР кого-либо из западных людей не встречает, да и не может встретить сопротивления со стороны их правительств. Разумеется, по приезде им покажут только то, что хотят показать, обеспечат контакты преимущественно с "надежными" людьми. Разглядеть такую подтасовку совсем не столь просто, как многие думают: у советских огромный опыт по части таких постановок.

Один приятель рассказывал мне, например, как иностранные делегации, следовавшие в Москву через его полустанок, регулярно встречала подготовленная и разодетая в национальные костюмы группа местных артистов (дело происходило в Молдавии), которые тут же, на перроне, устраивали песни и пляски. Поезд же останавливался всего минут на 15-20. Перед приходом поезда на вокзальных лотках раскладывался шоколад, фрукты и дефицитные товары, а цены выставлялись баснословно низкие. Разумеется, все население городка знало об этих спектаклях, но местных жителей не пускали на перрон, чтобы они не раскупили вмиг пропагандистских това-

 

- 258 -

ров. Только особенно ловким, особенно мальчишкам, удавалось иногда проскользнуть до прихода поезда и поживиться. Ну, кто из западных посетителей мог бы даже заподозрить такую грандиозную операцию, проводимую ради его скромной персоны в заштатном городишке, где его поезд остановился на несколько минут? Соответственно, возвратись к себе домой, иностранный посетитель с его репутацией "очевидца" становится проводником советской пропаганды, даже сам того не подозревая.

Таким образом, даже самая простая форма обмена — туризм — оборачивается советскими властями к своей политической выгоде. Советский турист за рубежом — это привилегированный, надежный человек; иностранный турист в СССР — потенциальный разносчик дезинформации. К тому же он — источник иностранной валюты, столь нужной властям. Вообще туризм, с его строго фиксированными маршрутами и перенасыщенной программой разглядывания памятников, можно лишь в шутку считать средством улучшения взаимопонимания между народами. Как раз наоборот, советским властям он служит средством скрывать правду. 99,9999 % территории страны закрыто для туристов не из-за военных секретов, как это официально объясняется, а из-за ужасающих условий жизни населения. Даже от Москвы турист не имеет права отъехать более, чем на 40 километров, под угрозой уголовного наказания, если он предварительно не согласовал маршрута — процедура, которая может занять многие месяцы.

 

- 259 -

Места же, в которые попадает большинство туристов: Москва, Ленинград, Киев — это показательные города, вроде упомянутого выше полустанка, где и снабжение и порядки значительно лучше обычных. Скажем, если в Москве вдруг исчезло из продажи мясо, это означает, что в провинции его нет уже несколько месяцев. Что же тут может понять иностранец, пробыв пару дней? Гости Олимпийских игр в Москве, например, хоть и неоднократно предупрежденные прессой о готовящемся грандиозном обмане, тем не менее, в массе своей обмана не заметили. Русские, по их впечатлениям, попавшим в некоторые газеты здесь, "вежливы, готовы помочь, дружелюбны и совсем не стремятся к войне". "Восхитительно было попасть, наконец, в такое место, где никто не говорит о войнах или ядерном оружии". Один пишет, что за 9 дней в Москве он "не заметил никакой пропаганды", другой, что "продуктов было полно, даже слишком много", третий за все время "встретил только одного полицейского", четвертого поразила "свобода и нормальность простых людей". И никакими судьбами вам теперь этих людей не переубедить. Еще бы: ведь они все это видели своими глазами!

Да и какой смысл в "расширении контактов между людьми", если каждый советский человек обязан быть солдатом Великой Идеологической Войны, а западный человек вовсе не считает себя борцом за демократию? Какой смысл говорить красивые слова о мирном сотрудничестве, если одна из сторон ведет не прекращающуюся ни днем, ни ночью войну?

 

- 260 -

Многим может показаться странным, что с момента начала "эры разрядки" положение внутри СССР лишь ухудшилось. Но это совсем не удивительно. Во-первых, своему народу надо показать, и притом в самой доходчивой форме, что разговоры о мире, ослаблении напряженности и каких-то правах, которыми вдруг наполнились газеты, предназначены вовсе не для их ушей, а ведутся для иностранцев. Во-вторых, получивши от Запада то, что было нужно, какой смысл демонстрировать теперь готовность к "либерализации"?

Вот, пожалуй, самый наглядный и символический пример того, к чему привела разрядка на практике. Почти два года назад семь человек прорвались на территорию американского посольства в Москве. Эти люди, две семьи верующих, уже много лет добивались разрешения уехать в любую страну, где бы их не преследовали за их веру. Здесь же, в СССР, им довелось испытать абсолютно все: и тюрьмы, и психушки, и насильственное изъятие детей, которых они пытались воспитывать в религиозном духе. 16 лет подвергались они гонениям за свою веру и все эти годы надеялись уехать. Однажды, лет десять назад, отцу семьи удалось побывать в американском посольстве, и ему обещали посодействовать. При выходе из посольства он, однако, был арестован и заключен в тюрьму. Теперь, по прошествии стольких лет, они решили возобновить контакты и ходатайство. Войти в американское посольство в Москве (как, впрочем, и в любые другие посольства) просто так нельзя: оно охра-

 

- 261 -

няется милиционерами в форме и агентами КГБ в штатском. Так что, если человеку нужно туда войти, есть только одна возможность — попытаться прорваться. Поймают — посадят, ухитришься прорваться — арестуют сразу, как выйдешь. В этот последний раз их сына схватили, а остальные прорвались. Сына зверски избили, и он еле живой через некоторое время попал домой. Видя столь зверскую расправу, семья отказалась выходить и с тех пор живет в посольстве. Им еще сказочно повезло, хотя посол (все тот же небезызвестный Малькольм Тун) предпринял все возможное, чтобы их выпроводить. Отвел им одну комнату в подвале, не допускал к ним прессу, постоянно посылал к ним кого-нибудь из сотрудников посольства уговорить уйти добровольно, намекая, что могут и силой выставить. При этом посол и его подручные отлично знали, что, как только они выйдут, их неминуемо ждут тюрьмы и психушки. Американская бюрократия и КГБ прекрасно нашли общий язык в этом деле. "Разреши одним, завтра здесь будут тысячи" — вот их платформа.

Получать или отправлять письма через посольскую почту им не разрешают. Через советскую же почту ничего не пропускает КГБ. Но они мне пишут регулярно нелегальными способами. По их подсчетам, в день у посольства ловят от 10 до 15 человек, часто семьи. Вот что они пишут:

Бывает больно смотреть, когда тащат под нашим окном и кто-нибудь из американцев стоит и улыбается этому. Мы, как звери, кидаемся на решетку окна и кричим, визжим, свистим, потому

 

- 262 -

что невозможно наблюдать молча. После несколько часов не можем прийти в себя, и нас трясет. Недавно взяли мужа, жену и трех девочек 9-ти, 7-ми и 5-летних. Жену увели вперед, а отца несли 4 милиционера нарастяжку, и все они, даже маленькие дети, кричали: "Помогите! Помогите, американцы!". Дети побегут за матерью, потом вернутся к отцу, на него кинутся, обнимают, а он висит между четырех милиционеров и тоже кричит".

"Сейчас, в основном, делают так, чтобы мы не видели, и даже теперь вокруг посольства отвозят, чтобы даже на машине не везти перед нашим окном. Они через консула нам передали, чтобы мы не кричали, когда будут тащить людей. Мы стыдили их перед консулом, да и консулу сказали, что теперь они американцев ни во что не ставят, если осмелились такое передать через него. Они даже не считают нужным скрывать, что люди идут в посольство, т.к. посольские сами не заинтересованы, чтобы люди шли к ним за помощью. Они хотят жить спокойной жизнью. Бедные, бедные русские люди, так много мучения выпало на их долю, почти столько же, как на долю евреев".

"Только у посольства сколько было взято, огромное число тех, которых мы видели, а сколько еще мы не видели. Перед Олимпиадой всю ночь кричали люди, которых вылавливали и волокли на угол, где их душегубка. Это были ночи ужаса, а милиция - как львы, сидящие в засаде на добычу. Кричали дети, кричали женщины, мужчины. Если понравится какая, то берут ее, и она кричит, а они потом приходят оттуда пьяные и рассказывают, какая лучше, какая сама, обозлившись, сказала: "На!". Они думают, что говорят тихо, ведь пьяные. Послушаешь - и волосы дыбом встают от их разговоров".

 

- 263 -

Между тем, существует советско-американская консульская конвенция, согласно которой должен быть обеспечен свободный доступ для граждан, желающих получить информацию о порядке эмиграции. Как же допускает американское правительство, что из их посольства в Москве устроили какую-то ловушку? Почему не протестует посольство каждый раз из-за нарушения консульской конвенции? Очевидно же, что если бы доступ был действительно свободный, и никого за вход в посольство не наказывали, то люди бы и не стремились ворваться, не отказывались бы выходить. Зачем же вообще была подписана эта конвенция, если ее не собирались выполнять? Для создания атмосферы "сотрудничества" у посольства?

Заключать  договоры  с  Советским  Союзом имеет смысл только    в том случае, если у вас есть намерение и способы заставить СССР выполнять их часть обязательств.   Подписанием договора с СССР борьба не заканчивается — начинается   борьба за его выполнение. Столь желанный западным либералам "диалог" с Советским Союзом можно вести, только зажав их в угол и сдавив пальцы на их горле. Другой формы диалога они не понимают и тут же норовят прижать в угол вас. Чем вы пытаетесь быть вежливей, уступчивей, тем хуже.

Как-то в лагере я встретил пожилого украинца, учителя литературы, человека необычайно вежливого и воспитанного, из тех, что даже муху не обидят. Слыша, например, лагерную матерщину, он краснел как девушка и старался неза-

 

- 264 -

метно отойти в сторонку. Но почему-то именно его лагерный кагебешник все время наказывал — сажал в карцер, лишал посылок из дома и свиданий с женой. Заинтересовавшись, я расспросил его об отношениях, сложившихся у него с кагебешником.

— Понимаете, — говорил он удрученно, — он меня регулярно вызывает на беседу и уговаривает с ним сотрудничать...

— Ну, а вы что?

— А что я могу сказать? Я извиняюсь и отказываюсь, говорю, что это совсем не в моем характере. Не умею я этого... Как же я буду смотреть в глаза тем, на кого доношу?

Мне стало жаль старика, и целую неделю я учил его отборнейшему мату. Поначалу наука давалась ему с трудом, иногда он чуть не плакал. Но к концу все-таки мог выговорить несколько слов достаточно твердо и не покраснеть. Я все же беспокоился, сможет ли он повторить их кагебешнику, не смутившись, достаточно убедительно. К счастью, он осилил себя. Отсидев 15 суток за "нецензурную брань", что вызвало изумление всего лагеря, он вышел, и больше ни разу кагебешник не вызывал его.

Это не шутка. Психология кремлевских вождей совершенно та же. Да многие из них и просто прошли через работу в КГБ. Беда только, что я не могу открыть школу матерщины для западных дипломатов и политиков.

 

- 265 -

* * *

 

Черт его знает, и почему это все размышления да разговоры "русских путешественников" неизбежно заканчиваются рассуждениями о дерьме? Точно нам уж и поговорить не о чем. Можно же ведь и помечтать о чем-нибудь прекрасном, пусть даже маловероятном. Но, видно, все у нас происходит, как в том анекдоте про человека, видевшего беспокойные сны. То сказочные пещеры, наполненные драгоценными самоцветами, то вдруг много-много золота. Всюду золото, куда только ни протяни руку. Золото... золото... золото...

— Ты что там шаришь по постели? Что ищешь? — будит его жена.

— Да вот, понимаешь, приснилось, что вокруг золото сплошное.

— Спи, дурак, какое тебе золото. Чего придумал...

Вот заснул он опять и снятся ему кучи дерьма. Всюду, куда ни сунься.

— Ты что, опять золото ищешь? — ворчит жена.

— Да нет, теперь вот дерьмо приснилось, много дерьма... Стой, а дерьмо-то и вправду есть...

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4855

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен