На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Побег ::: Феодосий (Алмазов К.З.), архимандрит - Мои воспоминания ::: Феодосий (Алмазов Константин Захарьевич) ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Феодосий (Алмазов Константин Захарьевич)

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Феодосий (Алмазов К. З., архимандрит). Мои воспоминания : (Записки соловец. узника) / подгот. текста и публ. М. И. Одинцова ; примеч. и коммент. И. В. Соловьёва.; О-во любителей церков. истории. - М. : Крутицкое Патриаршее Подворье, 1997. - 259 с. - (Материалы для истории Церкви ; кн.13). - Биогр. сведения об авт.: с. 7-8. - Коммент.: с. 185-225. - Документы и материалы: с. 226-257.

 
- 12 -

Глава I

ПОБЕГ

Я от бабушки ушел,

 Я от дедушки удрал,

 А от вас, большевиков,

 Прыг — и был таков.

В Соловецком концентрационном лагере я пробыл почти два года из трех назначенных мне обычных лет ка­торжных работ. 14 июля 1929 года соловецким пароходом наш громадный этап (600 человек) переправили в Кемь, где находится Управление Соловецких лагерей особого на­значения (УСЛОН). Мне было назначено три года ссылки в Нарымском крае, куда меня вместе с другими и направ­ляли. Перед отправлением из Соловецкого лагеря меня в двенадцатой роте избили конвойные за отказ идти на по­верку утреннюю, на что я, как освобожденный от каторж­ных работ, уже имел право. Конвойные выполнили при­каз помощника командира двенадцатой роты Алексеева.

В Кеми я попал со всем этапом на Попов остров в пер­вую карантинную роту. Что там делалось... невозможно сполна и представить. И Голгофская часовня, и Голгофская больница, и Капорская командировка в Соловках совер­шенно бледнеют перед тем безобразием, какие творятся на глазах УСЛОНа. Рота переполнена до отказа «шпаной» и освобождаемыми. «Шпана»— это уголовники: воры, на­сильники, грабители, убийцы, поджигатели. Рота, как ка­рантинная, изолирована от остальных рот. Изоляция мни­мая, создающая одни неудобства. Прибывающие из Соловков и уходящие в Соловки этапы спят на площади перед театром в квадрате, опутанном колючей проволокой. Часо­вые ходят вне ее. Счастье мое, что был июль месяц. И то

 

- 13 -

две ночи мочил дождь. Кражи. Драки. Картежная игра. Ма­терщина, атеистическая, современного типа с упоминани­ем Бога, Пречистой Его Матери И проч. Тут духовенство и миряне, интеллигенция и «шпана», прибывающая из ко­мандировок. («Командировки»— это места каторжных ра­бот за пределами Соловецкого Кремля, на островах и за пределами УСЛОНа в Кеми.) Там-то, в командировках, и творятся самые невообразимые, непередаваемые челове­ческим языком преступления над каторжанами. Например, битье палками по животу растянутых на полу каторжан, не выполнивших свое непосильное задание.

Состав роты карантина текущий до 700 человек. Еже­дневно прибывают и убывают. Кроме того, более тысячи ждущих посадки на пароход помещены на Мячь — остров, где под открытым небом никаких построек нет, все в еще более худших условиях. Не знаю, чем их там кормили и поили (питьевая вода самый больной вопрос: на всю массу народа ее откуда-то привозят, притом, конечно, в недостаточном количестве.) Бани содержащимся в ка­рантинной роте не дают, хотя я лично говорил о бане Потемкину — помощнику начальника лагеря номер один, при его обходе казарм. Обещал, но, конечно, не исполнил. Вши заедали. Тут меня тоже обокрали. Лишь после обы­ска, тщательнейшего и грубейшего, 30 июля нас посадили в вагоны за железные решетки. Через четыре дня (2 авгу­ста) нас — весь этап — привезли в Петроград и поместили во втором исправительном доме около Александре-Нев­ской лавры, где пришлось пробыть до двадцать четвертого августа. Меня нашли очень, очень исхудалым, а еще при­ходилось ожидать переезда за железными решетками в На-рымский край. В Петрограде меня в тюрьме очистили от заедавших меня в карантинной роте вшей, продезинфеци-ровали мое гнилое и оборванное платье и белье. Двадцать четвертого августа после новых обысков, для чего прихо­дилось самому таскать свои вещи по лестницам вверх и вниз (непосильная для изнуренного организма шестиде­сяти лет от роду тягота), нас направили без пересадок пря­мым этапом в Сибирь. В Ново-Николаевск нас в тех же вагонах с железными решетками привезли четвертого сен­тября. Здесь отсортировали коммунистов и агрономов-специалистов для посылки их на работы в «колхозы» (кол­лективные хозяйства), это уже полусвободная жизнь по особым распорядкам и под особым контролем. Перегру­зили нас в другие вагоны с железными решетками и на-

 

- 14 -

правили в Томск, куда привезли седьмого сентября 1929 г. Из Томска по реке Обь повезли вниз около пяти­сот человек. В Колпашеве высадили больше ста двадцати человек, в Парабели — около ста человек, и в Александ­ровский район увезли остальных сто человек, а восемьде­сят человек высадили в Каргаске (556 верст к северу от Томска). Часть ссыльных — плотников, столяров и проч. оставили в Томске, заменили их местными уголовниками для размещения в ссылке. В Томске ссыльных разместили по пригородным коллективным хозяйствам. На пароходе везли в сносных условиях и без особых жестокостей. Но я и теперь с ужасом вспоминаю шестнадцать дней пути в железных клетках поезда, набитого ссыльными сверх предельной нормы.

Из Петрограда на дорогу дали достаточно хлеба и мно­го селедок (не удивляйтесь, это было в 1929 г.), но снаб­жение кипятком поставлено было крайне небрежно. Часть хлеба у меня украли. Собственно сахара у меня было до­вольно, тем более, что я и сельди обменял на сахар. По же­лезной дороге в пути купить продуктов нельзя было — вольной продажи тогда не было, а в кооперативах ссыль­ным ничего не хотели продавать. Обращение конвоя со ссыльными было невозможное, насмешливое («гнилая ин­теллигенция»), грубое. Теснота невероятная, в течение 16 дней в среднем ярусе нас лежало три человека, внизу на лавочках — четыре, и вверху тоже три, а всего десять. Мне, старцу высокого роста, сесть было нельзя, протянуть ноги тоже — в ногах лежал чемодан с деньгами и продуктами (нужно было тщательно хранить свои пожитки). В убор­ную пускали всегда со скандалом. Вылезать и влезать бы­ло крайне неудобно из-за железных решеток, особенно че­ловеку высокого роста. Все время, и днем и ночью прихо­дилось лежать навзничь или на боку. Снова заели вши, мучило отсутствие воздуха без вентиляции. Ужасно, луч­ше забыть, забыть... Я не понимаю, как я оказался в силах выдержать эту пытку шестнадцать дней: ведь здоровье мое было вконец расшатано. По молитвам моей матери Божия сила спасла меня.

Привезли в Каргасок. Выбросили с вещами с парохода на все четыре стороны. После двух лет каторги (осужден был на три) — ссылка. Свобода передвижения (без пропус­ков) по радиусу в 15 верст. Свежий воздух, новая, хотя и дикая сторона. Ширь, простор. Обь-река широкая, глу­бокая, многоводная, Парабель, впадающая в нее около

 

- 15 -

Каргаска,— не меньше Днепра. Обилие воды, лугов, леса дивного, дремучего. Осень здесь лучшее время года. По­казалось сперва даже занятно. Высадили после переклич­ки в девять часов вечера, тринадцатого сентября. Темно. Ничего не видно. Мелькают точки огоньков. Будто дале­ко. Назавтра оказалось — почти рядом. Город? Деревня? Назавтра оказалось — пристань с домами, расположенны­ми на берегу в один ряд. Ничего неизвестно. Где же ноче­вать? В Соловках были и ночлег, и стол, и отопление, и освещение. Все скверное, арестантское, но все было. А тут, в Сибири, ищи все себе сам. Надейся на свою сооб­разительность и изворотливость. Никаких принудитель­ных работ нет, но и вольной работы по образованию тоже не найдешь, а даром кормить никто не станет и квартиры не даст. Ночевать пришлось в досках, штабелями сложен­ных на высоком берегу, и образовавших квадратные пус­тоты достаточной вместительности. Перетащил вещи и устроился. А ну, как дождь? Однако его не случилось. Проходил ночной сторож несколько раз и не обращал вни­мания. Холоду еще не было. Назавтра утром четырнадца­того сентября меня взял к себе «кулак» В. В. Луговской. Переночевал две ночи и у них же питался. Ничего не взя­ли. Это бывший купец. Теперь его сослали как кулака.

Водворился я в деревню Б. по распоряжению упол­номоченного Александра Петровича Пащенко, но, про­жив там неделю, перебрался в другую деревню П., где и прожил до самого побега десять с половиной месяцев. Жители дикие, отсталые, так что и сами себя, когда ру­гаются, называют «дикими». Обирательство ссыльных невозможное. Тут подоспела к весне 1930 г. контракта­ция и коллективизация — и по газетам и на деле. Кре­стьяне перестали продавать ссыльным масло, молоко, хлеб, продукты*, а из Госторга (государственная торгов­ля) выдавали только семнадцать с половиной фунтов муки в месяц и три четверти хлеба в день и больше ни­чего. Мне грозила голодная смерть. На посылки от род­ных и знакомых рассчитывать было трудно, а на деньги ничего не достанешь. Да подавай им при расчете имен­но серебряные монеты.

 


* Просишь весной 1930 г. продать молока, творогу, а хозяйка отве­чает: «Нет, самим есть нечего, да и собак кормить нужно». Собак кор­мят молоком и рыбой, а ссыльному ничего не продают. (Здесь и далее, примечания автора )

 

- 16 -

Занимался чтением Библии, математикой и немецким языком. Тщательно подготовлял побег. Достал документы в одном отношении безопасные, в другом — чрезвычайно вредные. Подробности объяснять не следует. Все описы­вается здесь верно, но из-за умолчаний кое-что может по­казаться непонятным. Ничего не поделаешь: надо обере­гать других. Потомству останутся подробные мои запис­ки, передаваемые теперь с умолчаниями. Историк всем воспользуется.

Пришлось распродать вещи. Всеми способами собрал сто сорок семь рублей. Была французская настоящая брит­ва «Жилет». Достал темные очки, фуражку. Мне срочно сшили новую рубашку, которую из ссыльных никто не ви­дел. Купался июнь и июль, и плавал, плавал, измеряя рас­стояние, испытывая силы. В ссылке я перезнакомился в своем районе со всеми. Кое-кто давал советы и указания. В ссылке были люди, хорошо знавшие фарватер реки Д., которую я должен был переплыть.

Сначала, еще в Соловках, я решил было бежать в Ки­тай, в районе Пограничной. Имел и попутчика. Изучал то­пографию определенного участка границы. Имел и карты, как по Обскому бассейну, так и по пограничному району. Действовал обдуманно, уверенно и тщательно. Но попут­чика угнали на Урал, да он оказался не совсем надежным и толковым. Притом же в 1929 г. были ссоры между СССР и Китаем. Китайская граница была накрепко закрыта. Пришлось бежать одному, что и удалось вполне.

Двадцать шестого июля я был на пристани реки Обь, но пропустил пароход, который шел вниз до Тымска. Со­бирался я ехать в нем до Тымска (50 верст ниже) и потом обратно с этим же пароходом вверх до Томска, но опо­здал. Пришлось вернуться домой. В воскресенье двадцать седьмого июля я вышел из квартиры в пять часов утра и пришел в лес, в версте от пристани, около половины восьмого утра. Уселся, разделся. Начал бриться. Очень туго шло дело. Долго я скоблился, около часу, должно быть. Волосы у меня были весьма подстрижены в парик­махерской за неделю. Наконец совершенно очистился от бороды и усов. Переоделся. Бросил в лесу все лишнее, даже пальто, и вышел на пристань. Пароход «Егор Дрокин» (настоящая большевистская фамилия) плавно под­ходил к пристани. Крепко и тревожно забилось сердце. Не очень боялся, что узнают. Народу на пристани при приходе парохода всегда много. А мой вид совершенно

 

- 17 -

изменился. Не дальше сажени от меня стоял священ­ник Ч., близкий знакомый, а не узнал. Ну, думаю, зна­чит не похож на того, кого все знали.

Однако ослабевала решимость. Пустили народ на па­роход. Я прошел в коридор первого класса: темновато, зала и каюты заперты. Я хотел скрыться в каюту. Стал в тени в коридоре. Проходит один хороший знакомый. Крепко в меня вглядывается. Я, не выдержав взгляда, от­вернулся. Он видел меня, как я шел на пристань, а нака­нуне я был у него на кирпичном заводе. Не меня ли он вы­слеживал? У его жены (вольная) я два или три раза про­сматривал паспорт для определения, с какими отметками паспорт не возбуждает подозрений. Там штампов нет, все пишется от руки. Она — верующая. До некоторой степени я ей доверял, но просил не говорить мужу. Сам он нака­нуне сказал, что не интересуется приходом пароходов. И вдруг очутился на пароходе, да еще босой. Он делал вид, что кого-то разыскивает, обошел все уголки. Он мог меня узнать только по грубым сапогам с искривленными каб­луками, да и то едва ли, так как было темно. Эти сапоги я одевал раза три-четыре, а то все время ходил в ботинках, накануне проданных за кепку. С парохода из Тымска сошел местный почтарь и стоял на берегу. Он провожал свою жену в Парабель. Они меня оба отлично знали. На пароход сел бухгалтер «Госторга» и после второго звонка сам уполномоченный ГПУ А. П. Пащенко. Видимо, он опоздал, чем и объясняется то, что при посадке на паро­ход (снизу вверх) не было проверки документов, впрочем, это требование нечасто соблюдалось. На случай проверки у меня имелось письменное разрешение Пащенко для по­ездки на территорию лесосплава в Мизуркино, около ко­торого река Парабель впадает в Обь, где я, якобы, хотел работать для добывания средств к жизни. Что у меня не было средств к жизни, это Пащенко было известно гораз­до раньше. Пащенко, несомненно, не знал меня в лицо. Я был у него за десять с половиной месяцев ссылки раза три-четыре. Но у Пащенко, как и у всех коммунистов, ма­нера при разговоре смотреть вниз, в сторону, но не в лицо сотруднику. Притом, разговаривая с ним, я всегда стоял, держа лицо в тени или укрываясь воротником.

Жена почтаря хорошо знала меня в лицо, немного знал меня и бухгалтер, но он всегда далеко держался от Пащен­ко, а «почтариха» распивала с ним потом пиво в зале пер­вого класса. Она не коммунистка, но грубая и резкая.

 

- 18 -

Пароход дал третий свисток и тронулся. Началась по­купка билетов. Образовалась очередь. Я стоял близко от почтарихи, бритый, в темных очках и в кепке. Она не об­ращала на меня внимания, видимо не узнала меня или считала пассажиром, ехавшим снизу. Она купила билет третьего класса, а поехала в первом классе, значит, у нее на пароходе было знакомство с капитаном.

Моя каюта номер пять. Купил билет первого класса до Томска. Поехали. Сказал ли ссыльный Г., кого-то искав­ший на пароходе, Пащенко о моей посадке или нет? Вот что меня интересовало. Теперь только чувствую свою бе­зумную смелость. Сильно билось сердце. Проехали Ми-зуркино, первую остановку, на которую у меня имелось разрешение. Я успокоился. Жребий судьбе брошен и от­ступления уже нет. Собственно говоря, я мог доехать до Подберезника, последней деревни вверх по течению реки на территории Каргасокского района и моя поездка не считалась бы побегом, хотя билет до Томска выдал бы ме­ня с головой. Часов у меня не было, а очень хотелось уз­нать время. Знаю, что на пароходе есть часы, да где они забыл. Принялся искать. В своих сапожищах ввалился в залу первого класса. Сидят и пьют пиво Пащенко, «поч­тариха» и еще кто-то. Удивленно на меня посмотрели. Не­сомненно, я им показался странным пассажиром. Не до­гадалась она со мной заговорить. Мои два передние золо­тые зуба меня бы выдали. Пащенко не имел права делать на пароходе проверку документов у пассажиров, это я знал, но в виде исключения он мог это сделать, конеч­но, не всех опросив, а только подозрительных. Видимо, никто из них не думал, что я поеду в первом классе. Но вот через значительный промежуток времени я вышел из каюты номер пять, а из противоположной двери вышла «почтариха». Она в упор на меня посмотрела. Недоумева­ла. Я сделал вид, что не замечаю, очки скрывали мой взгляд, да в коридоре, по обычаю, темновато было. В Подберезнике сошел с парохода Пащенко, а в Парабели сошла «почтариха». Свидетелем моего путешествия остался толь­ко бухгалтер «Госторга», но опасаться его не было основа­ний. Подходила первая ночь. До Колпашево всего сто восемьдесят две версты. Меня мучили невыразимые со­мнения. Вспоминал происшедшее за день: ссыльного шпиона Г., «почтариху», Пащенко. Раздумывал, сообразил ли Пащенко о моем побеге или нет? Прошла ночь, тяго­стная ночь, проходил день, тягостный день. Пароход мир-­

 

- 19 -

но отбивал винтом свои гигантские шаги по волнам ши­рокой, глубокой и многоводной реки. Нужно знать, что пароходное движение по Оби шло очень нерегулярно. Впереди «Егора Дрокина» прошли два больших парохода, переполненных самовольными (не по плану) переселенца­ми. Наш пароход был небольшой, шел вниз только до Тымска и обратно, а не до устья реки, собственно говоря, только до впадения в Обь Иртыша и не был переполнен ни пассажирами, ни грузом.

Чувствовалось приближение рокового Колпашево, где помещалось управление Нарымской ссылкой. Уже тща­тельно проверили наличие билетов у пассажиров и пра­вильно разместили их по классам: ГПУ преследует не только беглецов из ссылок, но и безбилетных пассажиров, направляет их на принудительный каторжный труд. Мое волнение достигло наивысших пределов. Последняя оста­новка перед Колпашевым, тут обыкновенно садятся аген­ты ГПУ для проверки документов у пассажиров, едущих из ссыльного района (Нарымский край) вверх по Оби. Я у сходней. Наблюдаю. У меня глаз привычный: коммуни­стов узнаю всегда. Наконец, после краткой остановки па­роход тронулся. Как будто не сели агенты ГПУ. Что за причина? Вообще же говоря, проверка документов, по мо­им сведениям, не отличалась тщательностью. С подлож­ным документом проскочить мимо Колпашево просто бы­ло. По моим разведкам мне заранее известно было, что иногда перед Колпашевым документов ГПУ не проверя­ет, а проводит эту проверку на последнем переходе перед Томском, где и сдает пойманных в побеге. Но только это бывало раньше очень редко. Правда и то, что правила ГПУ по проверке документов менялись очень часто, дабы луч­ше достичь результатов.

Подходим к Колпашеву. Остановка. Грузить и раз­гружать нечего, сейчас пойдем дальше. Самая опасная часть пути как будто пройдена. Молитвы матери мне помогли. Как я усердно молился о счастливом исходе. Тридцать четыре часа до Колпашева волновалось серд­це. По моему соображению, перед Колпашевым доку­ментов на сей раз не проверили потому, что раньше уже прошли два парохода, перегруженные народом, и на на­шем пароходе не ожидалось пассажиров. А, может быть, и потому не проверяли, что отложили этот акт до Том­ска. Вернее же всего предположение то, что про этот па­роход забыли: два больших парохода прошли, откуда

 

- 20 -

быть третьему, да еще небольшому? Можно совместить и все три объяснения.

Стою у своей крайней каюты. Соседняя каюта свобод­на. В мой коридор входят трое с чемоданами, кто-то из них едет. А двое провожают. Обычные прощальные разго­воры. Уезжает главный доктор в Колпашеве. Один из про­вожающих... начальник ГПУ в Колпашеве (это, конечно, я потом узнал от доктора). Я спокоен. Вдруг красноарме­ец с винтовкой подает ему пакет, запыхавшись. Видимо, с парохода пакет передали в Управление по принятому по­рядку, а там ввиду срочности пакета вернули его на паро­ход в собственные руки стоявшему около меня начальни­ку ГПУ. Он читает адрес и, не вскрывая, говорит: «Тут на пароходе наш сотрудник, передайте ему». Красноармеец взял страшный пакет и ушел. Когда стоявший около меня начальник ГПУ читал адрес на пакете, я тоже взглянул, и обомлел: почерк Пащенко. Что пакет был от Пащенко в этом я уверен, но в содержании его я не уверен: обо мне в нем говорилось, или о ком другом, вот в чем был для ме­ня роковой вопрос. Ясно, что вылезая в деревне Подберез-ники, Пащенко сдал пакет капитану парохода с надписью «срочно» для передачи его в Колпашевское ГПУ. Вот по­чему этот злополучный пакет попал сначала в канцелярию ГПУ в Колпашеве обычным порядком, а оттуда пакет, как предназначенный срочно для передачи агентам ГПУ, имевшим обязанность контролировать пароход перед Кол-пашевым и не выполнившим этой проверки, передан был срочно через нарочного начальнику ГПУ, который стоял рядом со мной и занят был проводом своего приятеля-че­киста, так что я мог рассмотреть почерк.

Ушли эти два гражданина, я бросился в соседнюю каю­ту к доктору и спросил у него, кто его провожал. Он отве­тил, расспросив о наружности, что это начальник ГПУ. Не робкий я человек, но тут растерялся. Что делать? Выбро­ситься в Колпашеве, пока не начали контроля? Но там так много сыщиков, что погибель моя была несомненна. Ос­торожно расспрашиваю одного словоохотливого человека, который, оказывается, только что отбыл трехлетний срок ссылки и работал в какой-то канцелярии в Колпашево. Ну, эти канцеляристы всегда осведомлены хорошо, а освобожденные — они очень разговорчивые. Из его рас­сказов я понял, что проверка документов будет перед Том­ском. «Здесь,— говорил он,— «шпана» на пароход не про­скочит, очень много охраны. Их всех знают в лицо». Прав­-

 

- 21 -

да, видно по обращению охраны и команды парохода, что порядки там строгие. Понял я, что с парохода тут вый­дешь, но на пароход не попадешь. Колпашево является центром надзора за ссылкой. Выше его ссыльных не посе­ляют. Пришлось ехать дальше. На душе было мрачно. Бу­ря сомнений, предположений, планов. Придумывал раз­ные способы разговора с агентами ГПУ, которые в любую минуту могли войти в комнату, в которой я ехал один. Ведь, по словам начальника ГПУ, «сотрудник» уже ехал на пароходе. Ночь. Не спится. Пароход мирно отбивает такт. Около десяти часов утра пришли в Молчанове, прой­дя Могочино без погрузки. Здесь никакого надзора уже нет: край вольной жизни. Сошел на берег. Спросил про продукты, где они тут продаются для пассажиров. Ничего не оказалось, да и деревня была не на берегу. Пароход дал свисток и я вернулся. Вещей ведь при мне никаких не бы­ло. Уже окончательно решил бежать с парохода: страшный пакет портил мне кровь, не давал покоя.

Приходим в Амбарцево около двух с половиной часов дня 29 июля. Я выбросился на берег. Прямо не хватило ду­ху ехать дальше. Деревня около сорока дворов. Поместил­ся у одного надежного и сведущего человека — глубокого старика, семейного. Сказал, что спустился вниз до Мол­чанова из Томска за продуктами. Но в Молчанове ничего не достал. Там сказали, что в Амбарцеве у крестьян много творогу, молока и масла. Сначала поверили, взяли пять­десят копеек в сутки за комнату (цена невозможная для той глуши), тридцать копеек за крынку молока, тридцать копеек за фунт хлеба. Отвели комнату. Переночевал. На­пился чаю, сахар у меня был, поел молока с творогом. Пришла Васса, красивая молодая женщина лет 23-24-х. Пришла одна женщина лет пятидесяти, брошенная му­жем, уехавшим на пароходе с любовницей. Она просила меня написать ее сыну письмо. Я написал, но возник во­прос об адресе, по которому должен поступить ответ. Хо­зяин отказался дать свой адрес. Вышел спор. Я упрекнул при Вассе хозяйского сына в бессердечии к брошенной старухе и в продаже мне молока. Васса ушла. Хозяева на меня набросились, зачем я при Вассе сказал, что покупал у них молоко. Оказалось, что там действовала контракта­ция, по которой молоко должно было сдаваться в коопе­ративы, а не продаваться в частные руки. Хозяева рассер­дились, что при их недоверии ко мне могло грозить пре­дательством. Я извинился. Однако в молоке отказали.

 

- 22 -

Вечером мы ушли со стариком на берег по делу. Иду на­зад один. Кто-то кричит пьяный: «Бей буржуев!» Ясно, что сказано по моему адресу. Это был любовник Вассы, кото­рых последовательно у нее было четверо, как потом мне сказали. Это коммунистический элемент в деревне. Мое положение стало опасным. Дали мне хозяева понять, что считают меня беглецом, говоря: « тут много беглых шля­ется». Я показал документы, сказал, что я педагог — успо­коились немного. Мне было известно, что на реке Чулым, правом притоке Оби, идут лесозаготовки и туда ходят из Томска и Колпашева пароходы верст на четыреста вверх по Чулыму. На этой реке ссыльных нет и пароходы не контролируются. Мой старик сказал мне, что по Чулыму прошел пароход «Резвый» и должен не сегодня завтра проходить обратно.

Переполох вышел около одиннадцати часов вечера тридцатого июля, когда вверх прошел буксирный пароход с баржами. Но они не остановились, тревога была напрас­ной. Я лег спать не раздеваясь. На берегу груза не было и пароход мог совсем не остановиться: пассажирами здесь не дорожат. Вдруг около четырех-пяти утра тридцать пер­вого июля — новый свисток. Я вскочил и вышел на берег. И любовник Вассы был тут же, вот несчастье. Садился я один. Любопытно, как опасались меня мои старики. Только услышали свисток, и муж и жена — в ночном бе­лье бросились ко мне, торопя меня не пропустить парохо­да. Глупые, я и сам не собирался у них умирать.

Сел. Поехали. Проехали первую остановку. Спраши­ваю, откуда идет пароход. Из Колпашева, «Мельник»— от­вечают. И хорошо и не хорошо. Досадно, что не с Чулы­ма, было бы надежнее. Хорошо, что пароходик не боль­шой. Взял билет первого класса до Томска. Теперь вся задача в том, не сядет ли проклятый «пакет» где-нибудь по пути до Томска. Или агент удовлетворился формаль­ным исполнением приказа: не нашел Алмазова на «Дро-кине» и отправил пакет в Колпашево. Все-таки я уже си­дел смелее. Шансы проскочить увеличились, так как паро­ходы, начинающие рейс от Колпашево, не обыскиваются. Да ведь и сыщику не было особого интереса, проверив «Дрокина» перед Томском безрезультатно, выехать из Томска с «Усиевичем» вниз и, пересев на «Мельника», ис­кать там гражданина Алмазова: всякому хочется покоя. Каждая инспекционная поездка отнимает у агента ГПУ по тамошним масштабам три-пять дней. От Колпашево до

 

- 23 -

Томска около трехсот семидесяти верст и пароход идет двое суток, а от Амбарцева — погрузки в пути не было и мы шли сутки. Под Томском, на последнем переходе контроля не было. «Мельник» прибыл в Томск в шесть ча­сов утра первого августа. Я был спасен: злополучный «па­кет» исчез из сознания.

В чем же секрет? Только в психологии чванливых ком­мунистов, в комчванстве, как они сами выражаются. Пащенко — молодой, самоуверенный чиновник, лет двад­цати семи. С петушиной важностью сдает он «пакет» бес­партийному капитану: мол, найдут и поймают Алмазова в Колпашево, а мне незачем себя тревожить. И это вместо того, чтобы арестовать меня, отправить под надзор мили­ции в Подъельнике или Подберезнике — районе Пащенко. Колпашевский агент, получив «пакет», рассуждал: «все рав­но никуда не денется, я успею его взять и спокойно пил пи­во (я это видел), считая меня обреченной жертвой. Вообще там «пивная» болезнь у всех. А было бы проще и вернее сде­лать так: по получении пакета немедленно проконтролиро­вать пароход, вероятно, в бумаге был описан мой внешний вид: очки, кепка, рубашка, пояс, сапоги, рост, возраст и т. д. Эх, глупые коммунисты, сороки короткохвостые, пачкуны проклятые — ушел-таки Алмазов!

В Томске нужно было вести себя очень осторожно. Око­ло этого города много расположено коллективных и совет­ских хозяйств, в которых работают ссыльные коммунисты. В эти хозяйства было в Томске отобрано немало, до семи­десяти ссыльных из нашего этапа, хорошо меня знавших по Петрограду, где мы жили двадцать два дня, и по Томску, где мы жили (в тюрьме, конечно) четыре-пять дней. Мог меня кто-нибудь из них узнать и донести, куда следует, о побеге, и все бы пропало. Из Томска поезд ушел в девять часов утра. Я взял билет третьего класса до Знаменки. С первого августа, в день моего прибытия в Томск, желез­нодорожный тариф был повышен на 25%. До Знаменки би­лет стоил сорок пять рублей восемьдесят копеек. Билет на пароходе до Томска стоил десять рублей семьдесят пять ко­пеек и с пересадки четыре рубля. Всего около шестидесяти восьми рублей. Продовольствие в дороге со всеми расхода­ми стоило шестьдесят семь рублей. Осталось тринадцать рублей, которые плавают по Днестру.

По железной дороге ехать было безопасно. Как и на па­роходе, мешали только расспросы: куда, откуда, зачем, разговоры о ценах на продукты. Приходилось на разных

 

 

- 24 -

дорогах выдумывать разные ответы. Шли дни, тянулись ночи, мелькали станции, стучали колеса вагонов. Поиски продуктов, спор о ценах, пересадки. Ожидания. В час дня поезд из Томска прибыл на главную сибирскую ма­гистраль — станцию Тайга. Отсюда в тот же день около че­тырех часов дня поездом без пересадки до Пензы. Из Пен­зы в три часа дня отошел поезд на Харьков, куда я прибыл около девяти часов утра седьмого августа. Из Харькова в двенадцать часов ночи отбыл на станцию Знаменка че­рез Полтаву, куда поезд пришел около десяти часов утра, а в Балту — около девяти часов вечера восьмого августа. В Балте (это город уже недалеко от Бессарабии) я готовил­ся искать подводу до деревни Т. Подводы не нашел и де­сятого августа около двенадцати часов ночи выехал в Бир-зулу, конечно, поездом. До утра пришлось пробыть на во­кзале, а потом устроиться в заезжем доме. Замечательно, что, поскольку в Балте чувствовалось спокойствие во всем, постольку в Бирзуле все всех боялись. Очевидно, Бирзула является каким-то важным пунктом. Это большое местечко. Мне много помогла карта, изданная в подроб­ном масштабе на молдавском языке, купленная мною в Балтском книжном магазине, перепечатанная латинским шрифтом. По ней я ориентировался до самого Днестра: все как на ладони. В Сибири я достал великолепно издан­ную карту всего бассейна рек Оби, Енисея и Лены со все­ми притоками. Своею зрительною памятью я усвоил ее до мельчайших подробностей. Она мне тоже очень помогла. Не нужно было никого ни о чем спрашивать и тем самым навлекать на себя подозрение. Документов нигде не спра­шивали, даже в Бирзульском заезжем доме, только запи­сали в книгу.

Берег реки Днестр и все прилегающие местности с до­рогами и жильем были мной изучены по рассказам одного местного жителя. Умалчиваю о подробностях своего с ним знакомства и о причинах моего доверия к нему. Предате­лем он не мог быть. Все его сообщения оказались абсо­лютно точными. Меня путал только рельеф местности, где я хотел переправляться через реку. Никак не мог найти за­ветных островков и деревни Ж., скрытой за горой.

Приблизились решительные дни переправы. Верно и осторожно нужно было приближаться к реке, не возбу­ждая ни в ком подозрения. Нужно было держаться так умело и уверенно, чтобы все меня считали местным жите­лем, хотя я никогда в этих местностях не был. В Бирзуле

 

- 25 -

базар в среду. Подвод много. Но везти до деревни Д. ни­кто не берется. Наконец выехал на паре лошадей около двух часов дня, а приехал куда нужно около девяти часов вечера. У хозяев, меня везших, и заночевал, хотел ночью пешком направиться к берегу, до которого еще оставалось по карте двадцать — двадцать пять верст. По дороге, когда ехали из Бирзула, разговорились. Считая меня представи­телем власти, хозяин выставлял в разговоре свои револю­ционные заслуги, а когда увидел у меня на груди крест, переменил разговор и оказалось, что муж и жена верую­щие, причем она в разговоре буркнула: мы знаем, кого ве­зем. Приняли меня ласково. Хотя деревня большая, но продуктов мало (1930 г.). Подарил я им часть своей одеж­ды. Все равно мне не возвращаться. Или смерть или дру­гой берег спасительной реки. Во избежании дальнейших вопросов я заявил, что еду в М. по делам, как учитель, к М. Ивановичу Кр. Это привело к беде. Кр., по словам пахаря на поле, оказался не Ивановичем, а Григорьевичем и я чуть не попался. Я попросил у крестьянина на поле во­ды, а он кроме того дал мне и печеной картошки с хлебом. При разговоре (дело было недалеко от берега) и выясни­лась моя ошибка: пришлось спешно закончить закуску и быстренько удалиться.

Из Т. вышел четырнадцатого августа утром около де­вяти часов утра. Хозяйка напекла мне много кукурузных блинов. Ими я кормился в дороге до берега. Было очень жарко. Дорогу сверял по карте и солнцу. Только длинна с непривычки и по новизне показалась мне дорога. Стала проявляться нервность. Около двух-трех часов дня увидел Днестр. Забилось крепко мое сердце. Нужно было совер­шить переправу в незнакомой, невиданной ранее местно­сти, среди незнакомых людей. Жутко. Но и продуктов нет, денег только тринадцать рублей, да и они бесполезны: на­зад не доедешь, да и некуда. Надо кончать дело. Топогра­фия места переправы отлично, по рассказам, известна; гора, овраг, изгибы реки, глубина, мели. Дорога действи­тельно привела к середине расстояния между деревня­ми М. и Ж., только не видно двух островков на реке, пройдя которые я должен был раздеться и переправиться вплавь. Повернул направо, стал спускаться к деревне. Пе­решел овраг, опять поднялся влево к косогору вверх: нет островков. Не сообразил, что из-за жары река обмелела и островки стали сушей. Впрочем, я и не спрашивал, дав­но ли были дожди. Сообразили бы, что я чужой.

 

- 26 -

Около четырех часов дня. Жара, вода питьевая вышла. Пищи мало, а заходить никуда не велено. Полюбовался церковью и селом и, спустившись вниз, опять поднялся на гору назад от реки и пришел к развилке дорог. Отдохнул. Опять спустился вправо, не поворачивая влево, прошел мимо одной хаты, где собака чуть меня не растерзала. Прошел еще вправо. Зашел в хату, дали напиться и нали­ли в бутылку воды. Мимолетно спрашиваю, видя в телеге крестьянина, едущего в верху горы, за которой ничего не видно: «Этот в Ж. едет?» Хозяин отвечает: «Да, в Ж.» Бро­саю пить, забираю бутылку и ухожу. «Ну,— думаю,— зна­чит спасительная деревня Ж. за горой.» И пошел назад по знакомой дороге. Теперь спать. Рекогносцировка сделана. Не нашел острова, найду кладбище в Ж. Уж оно-то нику­да не делось.

Было уже около семи часов вечера. Отошел на две-три версты от берега, нашел заранее облюбованное мной поле высокой кукурузы и растянулся голым на разбросанной одежде. Лежу, закусываю. Запиваю водой. Думаю. Вечер. Спокойная ночь, звезды. К утру пятнадцатого августа ту­чи собираются, особенно за рекой. День пасмурный, но пока без дождя. Оделся, съел последний блин. Воды уже не было. Пошел. Весело. Нет слабости ни физической, ни духовной робости. Дорога знакомая, иду уверенно и твер­до. Дошел до развилки дорог, взял круто вправо, не спус­каясь к хатам, пошел к тополям, по дороге к мосту. Пере­шел мост и стал подниматься наверх горы. Не больше пол­версты дорога к деревне Ж., но от нервного состояния длинна показалась мне она, окаянная. Взошел на лысину горы. Слава Богу! Вот Днестр. Вот спуск по дороге в де­ревню, вправо. На дороге никого нет: в ожидании дождя жители по домам разошлись. Начался дождь, сначала не­большой. Кладбище. Прошел его, повернул влево мимо невысокой стены прямо к реке. Завернул за стену влево. С улицы не видно. Сел. Никого нет. Река в двух шагах. Дождь уже крутой. Ветер сильный, против течения. Нож при мне. Разделся. Связал пакет: рубашка, брюки, очки, документы и деньги, перетянул ремнем и, взяв в руки нож, встал в воду. И увяз. Глубокий ил. Река узкая. На­против отмель. Быстро оглядевшись, энергичным движе­нием выскочил на берег и побежал вверх по берегу. Ноги голые, камни острые. На отмели одна корова и та стоит задом. Опять бросился в воду и пошел в воде. Глубже, глубже... по горло. Надо плыть. Помоги, Господи! Бросил

 

- 27 -

намокший узел в воду и поплыл. Плавать я отлично умею, но ведь от волнения и слабости сил нет. Окунулся раз — не достал дна. Перевернулся навзничь, стал слегка рабо­тать руками и энергично ногами. Опять окунулся — опять не достал дна. Поплыл саженями со всей энергией. Сла­бею. Еще раз окунулся... стал на дно. Побежал по берегу, вышел на отмель, конечно, уже без ножа, с одним крести­ком на шее. Сколько времени плыл, не могу сказать. По моим расчетам переправа моя совершалась между двенад­цатью — часом дня пятнадцатого августа. Спасен! Изба­вился от «львиных челюстей». Будь ты проклята, Совдепия! Будучи голым и дрожа от нервного потрясения, я по­шел к жилью и сразу попал к солдатам на пикет. Меня одели в солдатский костюм, накормили и повели к начальству...

Началась новая жизнь. Одну задачу выполнил, каза­лось, главную. А к другой и до сих пор не удается при­ступить.

 

 

 
 
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=5649

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен