На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Вторая попытка стать медиком ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 134 -

Вторая попытка стать медиком

 

Мне не потребовалось много времени, чтобы стать шахтером. Шахтером настоящим. Верным. Убежденным.

И все же однажды я шахте изменила.

Каждый человек ищет объяснение и оправдание своих поступков. Я не исключение. Объяснение заключается в следующем. Начальником к нам на­значили с 11-и шахты некоего Власенко Василия Власовича. Это был «начальник наоборот», то есть совмещал в одном лице все смертные грехи, кото­рые могут встретиться у плохих начальников. Он не знал шахты, не знал шахтерского труда, не имел представления о том, что можно требовать от шах­тера и чего нельзя. Но хуже всего то, что это был паникер, и вдобавок малодушный. А уж нытик - не­превзойденный и неповторимый.

 

- 135 -

В шахте нельзя просто работать - в шахте прихо­дится бороться, и надо иметь волю к победе.

Иногда забой, в котором мы рассчитывали рабо­тать по чистому углю, оказывался перекрытым диа­базовой дайкой. Приходилось порой приостанав­ливать добычу из-за нехватки крепежного леса или не поданного вовремя порожняка.

В любую минуту, вместо того чтобы спокойно ра­ботать, могло оказаться, что надо второпях выно­сить оборудование под угрозой аварии. Предви­деть всего нельзя - парировать все можно! А Васи­лий Власыч умел лишь ныть, скулить и осыпать всех упреками. Атмосфера на участке создалась невы­носимая.

Невольно вспомнилось, как прошлым летом на нашу шахту приходил заведующий хирургическим отделением ЦБЛ Виктор Алексеевич Кузнецов. Приходил... за мной.

Это была сенсация! Все шахтерские девчонки прибежали ко мне. Тогда я отказалась покинуть шахту. Но теперь я колебалась. Кузнецов был сама любезность. Обещал интересную, плодотворную работу: это, дескать, не прежняя больница, где бы­ло тесно; здесь целый больничный городок!

Мне надо было принять решение: быть или не быть медработником (или по меньшей мере медхудожником). Врач Авраменко с жаром уговаривала меня. И тут, как назло, подвернулся «предлог»: ку-

 

- 136 -

сок угля свалился мне на ногу с борта. Травма пус­тячная: отрыв наружной лодыжки. Пара недель с гипсовой «стремянкой» - и все бы прошло, но это был благовидный предлог, и я решила: попытаюсь еще раз.

 

Клозетный конфликт

 

Большой рыдван «скорой помощи», ныряя в уха­бы и разбрызгивая лужи, ползет куда-то за город. Поворот - приехали! Так, значит, это и есть боль­ничный городок?! Влево - ряды бараков. Высокий забор из колючей проволоки. Повсюду вышки с «попками». Это шестое лаготделение. Рядом - три двухэтажных корпуса (из них достроен лишь один - хирургический). Котельная. Еще несколько недостроенных зданий. Тропинки из строительного мусора. Кругом чавкает болото. Внешний вид бо­лее чем непрезентабельный.

Внутри задумано неплохо, но не достроено. На первом этаже свой рентгенкабинет. Это огромное удобство! Но вообще видно, что все построено «на гихер»*: двери не закрываются, окна не открывают­ся, в полах - щели. Отопление работает плохо, во­допровод - еще хуже.

Персонал? Пожалуй, все недоделки не имели бы значения, будь во главе больницы дельный началь-

 


* кое-как (идиш).

- 137 -

ник и расторопный завхоз. И если бы все работали с душой. Но в том-то и беда, что всего того, что бы­ло в старой больнице, здесь нет.

Начальник больницы Елизавета Ивановна Урванцева, в полувоенной форме и сапогах, производила впечатление фельдфебеля в юбке. Грубая и без­душная, она ценила только дисциплину и безогово­рочное повиновение.

Привожу пример. Это мелочь, но «в капле росы отражается солнце».

Канализация (как, впрочем, все в этой новой, но рассчитанной исключительно на заключенных больнице) была неудачна. Чуть что она засорялась, и получалось что-то вроде «антиперистальтики». Из унитазов текло через край...

Тут-то и поразила меня Елизавета Ивановна. Она отдала приказ: всему среднему медперсоналу явиться за получением инструкций!

Вере Ивановне Грязневой это не пришло бы в го­лову. Она бы просто сказала то, что хотела сказать, и к ее словам, безусловно, все бы прислушались.

Мы выстроились шеренгой и с удивлением услы­шали:

- Вы должны следить за больными, идущими в уборную. Они засоряют канализацию! Каждый, на­правляясь в сортир, несет в руке кто - кусок ваты, кто - бинта, а кто - обрывок бумаги. Так вот, вы должны это отобрать!

 

- 138 -

Все с удивлением переглянулись. Разумеется, единственным, кто решился ответить, была я.

- А чем же, вы думаете, они подотрутся? Полой халата! А халатов - один-два на палату, то есть на двенадцать человек. Во что превратится халат? Да халаты и так - тьфу! И так они ими подтираются. Я бы, напротив, стала всячески поощрять чисто­плотность, снабдила бы больных хоть каким-ни­будь подтирочным материалом. А чтобы не засоря­лись унитазы, достаточно поставить рядом ведро. Хотя бы банку от сгущенного молока емкостью де­сять литров. Ведь их выбрасывают на свалку!

Это первая коллизия. Отношения были испор­чены.

 

Хирургическое отделение в лицах

 

Кузнецову, главному хирургу, я была нужна как художник-иллюстратор. Он собирался писать мо­нографию об оперативном лечении выпадения пря­мой кишки. Выпадение, вернее выворачивание, прямой кишки в момент дефекации и просто при любом напряжении, натуге - явление в лагерях весьма распространенное. Истощение, полное ис­чезновение жировой клетчатки, и все это при непо­мерно тяжелой физической работе, - причина это­го явления. Кузнецов решил устранить этот дефект

 

- 139 -

оперативным путем. Раньше это никому не прихо­дило в голову. В этом и заключался его научный труд, который я снова должна была иллюстриро­вать, как это я уже делала, когда он - тоже опера­тивным путем - лечил энтериты, вырезая метрами участки воспаления тонкого кишечника.

Можно было не бояться, что «подопытных кроли­ков» не хватит. Он ходил на консультации по всем лаготделениям, узнавал через местных эскулапов, есть ли жалобы на «выпадения», и рекомендовал на­правлять таких больных (вернее было бы сказать -истощенных) в ЦБЛ. «Кроликам» обещали, что не придется больше пальцами, да еще на морозе, вправлять кишку, выворачивающуюся наподобие чулка!

«Кролики» валом валили! Доходяги были рады любой ценой попасть в больницу. Лежать, отды­хать, три раза в день получать питание и настоя­щий хлеб, а не лагерный суррогат - пусть же за все это блаженство доктор режет и шьет все, что ему угодно!

Поначалу и меня эта идея увлекла. Но вскоре я к ней охладела. Правда, кишка больше не могла вы­вернуться, но какой ценой? Ее подшивали к апоне­врозу, то есть к «изнанке» позвоночника у основа­ния копчика. Как-никак, это полостная операция. И есть ли уверенность, что кишка не оторвется или, что куда страшнее, не порвется при запоре?

 

- 140 -

Еще хуже был второй способ: кисетный шов на анальное отверстие. Если рана инфицировалась и образовывался парапроктит, тогда Кузнецов пере­водил больного в гнойное отделение к другому вра­чу и больше не интересовался его судьбой. На какие мучения обрекал он доверившегося ему бедолагу?..

Хирургический корпус ЦБЛ занимал большое двухэтажное здание, и контакта с другими отделе­ниями у нас вовсе не было. По-моему, это плохо. Особенно в том случае, когда старший хирург хоть и виртуоз ножа, но откровеннейший профан в том, что касается неразрезанного пациента! А наш стар­ший, Кузнецов, еще и ненавидел терапевтов и не признавал врачей узких специальностей. Что ж, мо­жет, его симпатии на стороне хирургов? Я стала присматриваться к хирургам.

Его жена в счет не шла: в хирургическом отделе­нии была она тем, что у фармацевтов называется «наполнителем».

Глебова Надежда Алексеевна. Маленького рос­та, старательная, очень себе на уме. Она еще не ре­шила, на чем остановить свой выбор - на хирургии или гинекологии.

Пуляевский, или, как его называли, Пуля. Пар­торг. Отвратительный тип. Старый дурак, оконча­тельно выживший из ума.

Это плеяда далеко не ярких, зато вольнонаемных врачей.

 

- 141 -

Яркими личностями были врачи-заключенные.

Карл Карлович Денцель, рентгенолог, был мне давно знаком. Большой, неуклюжий, добродуш­ный, лысый как колено и неестественно бледный. Никто и никогда не видел его взволнованным, а тем более сердитым. Работал он добросовестно, но держался в тени. Зачем лезть вперед? За ним ника­кой вины, кроме немецкого происхождения, не бы­ло, а срока - 20 лет! Как рентгенолог он был неза­меним. Как хирург он не пытался стать выдающим­ся. Одним словом, симпатяга, но далеко не светило. Впрочем, поговаривали, что в частной практике (он занимался нелегальными абортами) он прояв­лял куда больше жизни...

Второй немец, Сигурд Генрихович Людвиг, в противоположность Денцелю - личность на ред­кость яркая. Немцем можно было его считать весь­ма условно - он был из крымских колонистов. Отец - врач, расстрелян в тридцать седьмом. Они с матерью уцелели, но весной 1941 года Людвиг был арестован и выслан в Караганду, где он, студент по­следнего курса мединститута, которому оставалось до диплома три месяца, освоил новую специаль­ность - вывозил в поле навоз. Вскоре, однако, и эту специальность пришлось бросить: его этапом от­правили в Норильск, где он... Тут я затрудняюсь сказать, к счастью или к несчастью, заразился си­филисом. Трудно считать сифилис счастьем! Это,

 

- 142 -

однако, ему помогло. Попав в больницу, он там и ос­тался на работе. Сначала в венерологическом отде­лении, а затем, закончив лечение, - в качестве вра­ча-универсала, в том числе и хирурга. Больница на этом не прогадала: Людвиг был врачом по призва­нию - все, за что он брался, осваивал в совершен­стве. Понятия «как-нибудь» для него не существова­ло. В этом он был настоящим немцем!

Кузнецов, артист и шулер, в хирургии не призна­ющий ничего, кроме ловкости рук, однажды сказал:

- Людвиг берет все крепкой задницей, - намекая на его феноменальную усидчивость 'и настойчи­вость.

Вот пример.

Приходит Людвиг ко мне в перевязочную:

- Евфросиния Антоновна, обучите меня фран­цузскому языку!

- Вы его хоть немного знаете?

- Абсолютно нет.

- Учебники, какие-нибудь пособия у вас есть?

- Ровно ничего, даже словаря.

- Так это же невозможно!

- Но это очень нужно. Освободившись лет через пять-шесть, я не смогу работать ни в одной поря­дочной больнице - немец, политический преступ­ник... В городах мне не разрешат жить. Значит, я буду врачом в захолустье, поэтому мне необходи­мо освоить все отрасли медицины, в том числе

 

- 143 -

отоларингологию: «ухо-горло-нос». Я раздобыл за­мечательный учебник по этой специальности, но он на французском языке. Мне надо его выучить!

И он его выучил. Как? Да вот так: он приходил со своей увесистой «библией», и мы начинали читать слово за словом, фразу за фразой. На каждом слове приходилось останавливаться и объяснять все: правописание, произношение, значение...

Боюсь, что я неважный педагог, но он был иде­альным учеником. Вскоре дело пошло на лад: свое­го он добился.

Разумеется, эта дополнительная нагрузка была для меня нелегким бременем. Работы у меня всегда было больше всех допустимых норм, и Людвиг пы­тался, как мог, вознаградить меня за труд: после урока мы пили чай. С сахаром! С хлебом - не лагер­ным, из разных отбросов, а настоящим - черным, ржаным, из муки. Настоящей! Бывало, что Людвиг приносил коробку каких-нибудь консервов.

Ходил он по пропуску. В его обязанности входи­ло обследование заключенных в лаготделениях для выявления случаев заболевания сифилисом. Ну а попутно были у него пациенты среди вольнонаем­ных, предпочитавшие лечиться, скрывая свою бо­лезнь.

Вольняшки платили хороший калым натурой: американской тушенкой, паштетом. Часть калыма доставалась и на мою долю.

 

- 144 -

Наверное, картина были дикая: в стерилизаторе булькает кипяток, в колбе заварен чай. На перевя­зочном столе - полотенце, а на нем - деликатесы. Оба мы не были брезгливыми, и испортить аппетит было бы нелегко.

- Этим ножом в последний раз мы разрезали га­зовую гангрену, - говорю я, отрезая длинным но­жом ломти ржаного хлеба.

Людвиг шпателем мажет на хлеб паштет, и мы с аппетитом ужинаем. Это такая редкость - по-на­стоящему поужинать!

Осилив свою французскую книгу, Людвиг с ус­пехом применял на практике приобретенные зна­ния. Но недолго: его отправили в Горлаг, где он был, пожалуй, самым ценным врачом, мастером на все руки.

Много лет спустя встретила я его уже на воле. Но он был не врачом, а инженером-электриком... Он получил медицинское образование; он работал вра­чом свыше десяти лет, но «бумажку» не успел полу­чить, и ему не разрешили держать экзамен. Предло­жили вновь поступить на первый курс. Удивитель­ный бюрократизм! Не добившись ничего, он работал электромонтером, заочно окончил институт и стал инженером-энергетиком. Зарабатывает в три раза больше, чем врач, но, как он сам мне признался, «ра­на не перестала кровоточить», так как настоящее его призвание - медицина и только медицина.

 

- 145 -

Николай Семенович Ванчугов, военный врач, ге­рой Севастополя... Пардон! Изменник Родины, ста­тья 58-10. Измена его заключалась в том, что после падения Севастополя он попал в плен. Еще инкри­минировали ему саботаж. Впрочем, это обвинение до того дико, до того нелепо, что даже после всего пережитого и увиденного плохо умещается в голо­ве. Обвинялся он в том, что не убил 16 бойцов, а пытался их лечить! Точнее, ему было приказано за­муровать в погребе 1 б солдат, больных тифом, что­бы инфекция не распространилась среди осажден­ного гарнизона. Больные были без сознания, а по­греб был тесен, и если закрыть отдушину, то все кончилось бы скоро: еще 16 героев пали бы «смер­тью храбрых». Но Ванчугов, который тогда был врачом-инфекционистом, продолжал их тайком ле­чить. Отсюда - обвинение в саботаже.

Среди заключенных, лечившихся в ЦБЛ, было много фронтовиков, перенесших ранения; встреча­лись боевые санитары, медсестры. Много страш­ных, нечеловеческих историй в этом роде довелось мне услышать, но впервые об этом говорил мне врач.

Впрочем, Ванчугов был мне весьма антипатичен: какой-то запуганный, ненадежный, скользкий. Как раз такой тип врача очень нравился Кузнецову.

Он любил «делать хирургов». Для этого он выби­рал среди попавших в неволю врачей «сырой мате-

 

- 146 -

риал» - с политической статьей, разумеется. Обычно это был человек сломанный. Период него­дования, протеста из-за несправедливости уже далеко позади; позади и период надежды: «Они разберутся!..» Кругом - щемящий ужас и страх. Страх голода, страх тяжелой, физической работы, страх перед расправой, когда знаешь, что невино­вен, но чувствуешь полную беспомощность перед тупой и жестокой силой, во власти которой нахо­дишься.

И вот такой субъект попадает в больницу. С ап­пендицитом, грыжей, фурункулезом - безразлично. Перед ним открывается «путь к спасению» - воз­можность остаться в больнице. Работать в тепле, в сравнительно человеческих условиях, к тому же у такого знаменитого хирурга, как Виктор Алексее­вич Кузнецов! И он их натаскивал: дрессировал, не щадя самолюбия, и на каждом шагу давая почувст­вовать свое превосходство.

Иногда ученик оказывался слишком способным. Так было с Билзенсом. Он, впрочем, прибеднялся и долго был очень скромным, но Кузнецов почувство­вал, что этот латыш становится опасным. Билзенс был хоть и не такой ловкий «закройщик», как Кузне­цов, зато выхаживал своих больных, заслужив та­ким путем хорошую репутацию. И Кузнецов его охотно «уступил» (чтобы не сказать - сплавил) в Игарку.

 

- 147 -

Но если Кузнецов кого-либо ненавидел, так это Евгения Даниловича Омельчука. Круглолицый, пол­ный, с тихим голосом и добродушной улыбкой, он производил впечатление увальня, всячески старался остаться в тени. Для меня он так и остался загадкой. Украинец, родом из Чехословакии. Почему он ока­зался военным врачом в немецкой армии? Ведь нем­цы чехов не мобилизовывали! Ему дали расстрел, затем заменили его пятнадцатью годами каторги, а каторгу сменили на десять лет ИТЛ. Врач-педиатр... Когда стал он таким эрудированным хирургом? Он «не владеет» немецким языком... Но когда из спецла­геря приводили на операцию немцев-военноплен­ных, меня вызывали как переводчика, и однажды, войдя в палату, где лежал немецкий офицер, я услы­шала, как Омельчук вполголоса вел с ним беседу.

Врач он был действительно первоклассный, ког­да хотел... Впоследствии его отправили в спецла­герь. Кузнецов не мог ему простить удачной опера­ции на сердце.

 

«Под грудь он был навылет ранен...»

 

Оказывается, даже с ранением в сердце можно остаться в живых. «Неисповедимы пути Господни!» А что ж тогда сказать, если в игру вступает и лука­вый враг рода человеческого?

 

- 148 -

Рядом с больничным городком, как стали назы­вать ЦБЛ, находилась шестая зона - самое боль­шое лаготделение. Была новогодняя ночь. Какой-то бытовик, срок которого был на исходе, сумел раз­добыть спирт, напился и полез через проволочное заграждение в зону ЦБЛ, где проживали женщины, главным образом медсестры и санитарки. Это «при­ключение» было прервано пулей охранника, и ла­герный донжуан свалился буквально у порога хи­рургического отделения. Второе совпадение: наши санитары как раз принимали какого-то больного. Видя более тяжелого клиента, они его сгребли и вне очереди понесли, минуя приемный покой, прямо в предоперационную. Третье совпадение: врач по­пался им у самого входа. И наконец, четвертое совпадение: этим дежурным врачом как раз был Омельчук.

На этом совпадения закончились, и началась ме­дицина. Раненого, не раздевая, уложили на стол. Пока мы срезали с него одежду (именно срезали, а не снимали), врач наскоро мылся, а я вводила пентатол, как вводный наркоз, и сразу же перешла на эфир в очень малых дозах, только чтобы продлить действие пентатола. Омельчук тут же приступил к операции. Он разрезал по краю грудину, пере­кусил ребра и открыл грудную клетку, как форточ­ку. Пуля прошла через перикард, распорола левый

 

- 149 -

желудочек и вышла под лопаткой. Образовался ге­моторакс. Кровь в полости перикарда еще не успе­ла свернуться, и этим, наверное, объяснялось то чудо, в силу которого человек был еще жив. Три шва хирург наложил на сердце, и три раза сердце останавливалось. Омельчук пальцами делал мас­саж, и сердце оживало. Затем освободил перикард от сгустков крови, зашил его и закрыл «форточку». И все это так быстро! Я давала наркоз и не смогла получше разглядеть этот фокус.

Двое суток он был на кислороде, еще две недели был очень плох - синюшный, весь в липком поту, но вскоре уже сам сидел. Цвет лица у него, не скрою, был далеко не идеальный: все нюансы си­нюшного, сиреневого и серого. Недели через три-четыре начал сам вставать. А через два месяца вы­писался прямо на волю: срок его окончился, когда он лежал в больнице.

Прав был Омельчук: «Кому суждена виселица, того пуля не берет».

 

Надя Хром-хром

 

С электровозом лучше не встречаться в узком ме­сте. Почему Надя Хорошилова решила перебежать ему дорогу? На этот вопрос она так и не сумела от­ветить:

- Знала, что не успею, а побежала.

 

- 150 -

Но задавать вопросы и получать ответы мы смог­ли значительно позже, а груда истерзанного мяса и переломанных костей, лежащая перед нами на сто­ле в предоперационной, дать нам интервью не мог­ла. Невольно вставал вопрос: «А стоит ли пытать­ся?» Однако, хоть и мало оставалось надежды, но сделано было все, что в силах человеческих, и бед­ная девочка была превращена в подобие мумии фараоновой.

У нее были переломаны оба бедра (одно - оскольчатый перелом), обе голени, оба предплечья и левое плечо, несколько ребер. В двух местах про­ломлена голова. Множество ссадин и контузий все­го тела. Ко всему - тяжелейший шок. Еще до того, как приступить к «сборке» ее разрозненных «дета­лей», надо было, перевязав зияющие сосуды, ввести ей литра два противошокового раствора.

С поразительной ловкостью и умением придавал Омельчук этой груде обломков надлежащий вид: сверлил кость, продевая спицу для вытяжения, де­лал репозицию отломков, фиксируя их гипсом, за­шивал, заклеивал...

Когда очередь дошла до ран на голове, я обрати­ла внимание, что ее не обстригли: волна пышных рыжевато-каштановых волос свисала чуть ли не до пола.

Я хотела исправить эту оплошность, но Омель­чук остановил меня:

 

- 151 -

- Не надо, Евфросиния Антоновна! Такие краси­вые волосы... Пусть хоть это возьмет с собой в мо­гилу.

Но бывают еще и чудеса! Я осталась на вторую смену, что со мной нередко случалось, и пришла к дежурному врачу. Дежурил все тот же Омельчук.

- Евгений Данилович! Дайте морфий для Хоро-шиловой, она очень страдает, - сказала я, подавая ему рецепт.

- Для этой, что с одиннадцатой шахты? Да разве она жива? - удивился он.

- А мертвой морфий не был бы нужен! - возму­тилась я.

- Да быть этого не может!

Омельчук встал и быстро, чуть ли не бегом, по­спешил в палату, где лежала несчастная девочка. Я, недоумевая, последовала за ним. Он вынул из кармана ампулу морфия и продолжал с удивлением осматривать свою пациентку, пока я делала укол.

- Похоже, однако, что мы еще обстрижем ее пре­красные волосы, - сказал он, улыбаясь.

Будь на ее месте мужчина, вряд ли бы он выжил. А она не только выжила, но и поправилась настоль­ко, что почти не хромала.

По выздоровлении Надя Хром-хром устроилась копировщицей в проектном отделе, где я ее встре­тила, уже будучи на воле. Она с благодарностью вспоминала... электровоз, по милости которого она

 

- 152 -

избавилась от шахты и приобрела специальность, а впоследствии нашла мужа. О том, чем она обязана Омельчуку, она как-то не думала.

 

Мой «сын» Хачетуров

 

Я так и не раскусила Омельчука, но ясно было одно: работая с Кузнецовым, он явно прибеднялся, видимо, опасаясь талантливого, но очень коварно­го, завистливого и морально нечистоплотного па­трона. Зато, когда он мог показывать поистине вы­сокий класс, не слишком рискуя навлечь на себя недовольство Кузнецова, то он это делал, особенно если надо было кропотливо, шаг за шагом отвоевы­вать человека у смерти.

Случай сам по себе был тяжелый: человек попал под поезд, груженный кирпичом. Прежде чем паро­воз, который шел задним ходом, остановился, бед­няга превратился в нечто, весьма мало похожее на «образ и подобие Божие». Но он остался жив. Об этом мне сообщили по телефону с Нулевого пике­та - с железнодорожной станции. Послав санитара за хирургами, отдыхавшими после работы, и не до­жидаясь прихода операционной сестры, я постави­ла инструмент для полостной операции и для обра­ботки, не забыв и аппарат Боброва для перелива­ния крови, и всего того, что требовалось для опре­деления группы крови.

 

- 153 -

Хирурги кончали мыться, когда на стол в предо­перационной положили изуродованного человека. Кузнецов подошел, взглянул на него и возмущенно воскликнул:

- Безобразие! Сколько раз я говорил, чтобы та­кие абсолютно безнадежные случаи не тащили сра­зу наверх! Если он умрет в приемном покое, то его смерть моему отделению не засчитывается. Если же его внесли в хирургическое отделение, то будет считаться, что он умер у меня. Такая неосмотри­тельность портит мою статистику!

И то сказать: я еще не видела более обескровлен­ного живого человека! Губы у него были белы как бумага. Особенно меня поразил крупный сосуд в развороченной паховой области: сосуд зиял, но не кровил. Пульса, разумеется, не было.

Машинально я размешивала кровь с сыворотка­ми для определения группы крови. Э, да что я вижу! У него группа «Б» - третья группа, моя! А если по­пробовать?

- Доктор, у него третья группа!

- Ерунда! Ваша кровь может пригодиться там, где есть надежда. В данном случае это бессмысленно.

- Когда понадобится, дам еще. Вам-то чего жа­леть? Кровь-то моя, а мне не жалко. А вдруг?..

- Я сказал - ерунда!

С этими словами Кузнецов «размылся» и вышел из предоперационной, хлопнув дверью.

 

- 154 -

И тут... Нет, это показалось мне невозможным! Я опиралась рукой об стол, и вдруг этот «покойник» коснулся пальцем моей руки: бескровные губы ше­велились, он силился что-то сказать. Я наклонилась к самым его губам и скорее догадалась, чем услы­шала:

- Спасите... Доктор... Спасите... Я один у мате­ри... Она... ждет...

Я посмотрела на Омельчука. Он пожал плечами:

- Если вы настаиваете... Что ж, можно попытаться!

Я себя не пожалела: взяла самую толстую иглу. Переливали кровь путем перекачивания - теплую, без подогрева, без цитрата. Занималась этим опера­ционная сестра Тамара Клотц и резервная сестра Верочка Савельева, а Омельчук с поразительной быстротой и ловкостью перевязывал сосуды, чтобы кровь из них не выливалась. Делалось все не по пра­вилам. Некогда было принести стол, чтобы я могла лечь рядом. Перекачивали также быстрее, чем поло­жено: пол-литра за какие-нибудь три-четыре мину­ты. И, пожалуй, взяли больше чем пол-литра. У меня закружилась голова и зашумело в ушах. Потом Ве­рочка стала вводить рингеровскую жидкость, но уже капельным способом. Я следила: когда же по­явится пульс? Вот губы чуть-чуть, самую малость порозовели. Вот... Кажется мне или это на самом деле?!

- Пульс... Доктор! Есть пульс! Прощупывается!

 

- 155 -

Омельчук оперировал. Тамара Клотц ассистиро­вала. Верочка продолжала капельное вливание и одновременно корнцангом подавала инструмент, а я давала наркоз. К тому же не эфир, а хлороформ. Моя задача была отнюдь не из легких. Эфир был де­фицитен, и Кузнецов его запер для «своих» опера­ций, главным образом гинекологических: внематоч­ная беременность и кесарево сечение. А хлоро­форм... О, это опасная штука! Особенно в данном случае, когда жизнь теплилась, как огонек свечи на ветру. Надо было удержать больного «на грани»: чуть недодашь - шок; лишнюю каплю дашь - смерть. Даже сама не пойму, каким чутьем я руко­водствовалась! Нескольких капель хлороформа хватило, чтобы его усыпить; затем, с интервалами, я добавляла по одной капле. Операция длилась бес­конечно долго, но закончилась успешно. Всю ночь не отходила я от постели больного. Это не входило в мои обязанности, ведь я дежурила днем, но это был такой необыкновенно тяжелый случай! К тому же - моя кровь. Но самое главное - утереть нос Кузнецову!

Время шло. События сменялись, менялась и наша судьба.

Кузнецов избавился от соперника, который, да­же оставаясь в тени, заставлял иногда меркнуть трескучий фейерверк «великого хирурга Заполя­рья» - Омельчука отправили в спецлагерь.

 

- 156 -

Я окончательно разочаровалась в медицине и от­ряхнула прах больничный со своих шахтерских ба­хил. Вновь я в дружной шахтерской семье - про­ходческой бригаде. Наш участок - самый дальний; в нем много разбросанных на большое расстояние забоев, и обычно мы собираемся у центральной ле­бедки и оттуда уходим все вместе, чтобы никто не остался в беде.

Бурильщик Володька Иордан наконец вышел на работу. Он долго и очень тяжело болел: «ангина Людовика» - глубокая флегмона шеи. Омельчук ее вскрывал, я ему помогала. Но выписался он тогда, когда Омельчук был уже в спецлагере, а я опять ра­ботала в шахте.

- Так вот, когда я выписывался из ЦБЛ, вдруг -мать честная! - вползает в палату какое-то страши­ло: заштопанное, забинтованное, все в гипсе! Одна­ко скачет на костылях. «Есть ли, ребята, - спраши­вает, - кто-нибудь из первого лаготделения, кто вы­писывается?» - «Я, - говорю, - из первого». - «Так вот, браток, найди ты там кого-нибудь из шахты 13/15». - «Я из этой самой шахты», - перебиваю я его. «Отыщи там мою мать и скажи ей: Хачетуров жив, поправляется, уже ходить начинает». - «Вроде бы всех женщин на нашей шахте знаю, а Хачетуровой, кажется, нет». - «Слушай! Она мне мать, но не та, что меня родила, а та, что своей кровью мне жизнь вернула. Она - милосердная сестра. Вай-вай!

 

- 157 -

Всем - настоящая сестра, а мне - мать. Но она на шахту ушла!» - «Э, - говорю, - да это наша Фрося! С нашего участка. Как же, я хорошо ее знаю». - «Знаешь? - обрадовалось это пугало. - Так ты ей скажи: я матери на Кавказ написал, что она мне свою кровь дала, когда я уже мертвый был. А я у ма­тери один... Мне уже осенью срок исполняется. Ме­ня и мать и сестра там ждут. Так вот, мать велит ей передать: она за нее Богу молится. И всю жизнь мо­литься будет! Так и скажи: эта молитва ее от беды убережет и домой вернет». Вот оно что, Фрося! За тебя теперь турецкий Бог горой стоит!

В шахте - непроглядный мрак и вечная мерзло­та; над головой не небо, а миллионы тонн бездуш­ного камня. Но мне показалось, что в душу проник луч света и осветил все вокруг. И было так тепло и радостно.

 

«Все должно быть гармонично...»

 

Медхудожником была я только в нерабочее вре­мя; основная же работа у меня была в перевязочной хирургического отделения. Фактически до меня пе­ревязочной как таковой и не было. Заведовал ею какой-то вольнонаемный - дурак и алкоголик. К счастью, он почти не показывался на работе, и перевязки делали врачи и сестры, кто во что горазд.

 

- 158 -

Там даже санитарки не было! Сначала Кузнецов на­значил санитаркой хорошенькую девчонку - арти­стку КВО (культурно-воспитательного отделения) Темникову. Она неплохо исполняла монолог Лжедимитрия у фонтана, но в первый же день при виде гниющей кости (остеомиелит бедра) упала в обмо­рок и наотрез отказалась от такой «ужасной рабо­ты». Вторая избранница Кузнецова, тоже смазливая девчонка, проработав два дня, вернулась на преж­нюю работу в санбаклабораторию. Тогда Кузнецов предложил мне самой подобрать себе помощницу.

- Вы знаете своих девушек на «Нагорном». Под­берите по своему вкусу, а я затребую. Желательно бытовичку.

Перебрав в уме всех девчат, я остановилась на Маше Симаковой.

Это была на редкость старательная, аккуратная мотористка с участка №3. Она неоднократно была премирована, и не зря. Ее не приходилось «тыкать носом». Ни на кого не оглядываясь, она выполняла всю работу, и не только свою, а и своих сменщиц. Характером веселая, приветливая и очень добрая, мягкая и ласковая какая-то. Педантично чистоплот­ная, работать она могла день и ночь. Лучшей сани­тарки и не придумать. К тому же бытовичка, сидела за мелкую кражу.

Но бедняга была феноменально уродлива! Пе­редние зубы выбиты на допросе, курносая до умо-

 

- 159 -

помрачения, как говорят, «через ноздри кишки вид­ны». Сероватые, тусклые, жиденькие волосенки до­полняли ее портрет. Мне и в голову не приходило, что Кузнецов рассчитывал, что я ему подыщу ода­лиску для его гарема. И я от души радовалась: нако­нец-то будет у меня надежная помощница. Но, Бо­же мой, что произошло в понедельник! Понедель­ник - перевязочный день и день гнойных перевя­зок. Маша кипятила инструмент, а я пошла за спис­ком тех, кого предстояло обрабатывать. Возвраща­ясь, я вдруг услышала «раскаты грома»:

- Вон из моего отделения! Чтобы духа твоего здесь не было!

Закрывая лицо руками, Маша пятилась к двери.

- В чем дело? Это моя санитарка! - воскликнула я, подбегая.

- Чтобы такая уродина работала в моем отделе­нии?! Никогда! Чтобы через полчаса ее отправили назад!

- Она замечательная работница! А ей здесь не красоту показывать, а гнойные бинты стирать и всякую грязь убирать!

Но он меня не слушал и уже мчался по коридору.

Я кинулась к Урванцевой. Ее не было. Омельчук только улыбнулся и развел руками. Так я вновь ос­талась без санитарки. Бедная Маша! Я даже попро­щаться с ней не успела. А Кузнецов как ни в чем не бывало пришел ко мне. Ясно: он не хотел терять

 

- 160 -

медхудожника! Со сладенькой иезуитской улыбоч­кой он сказал, потирая руки:

- Вы не сердитесь, Евфросиния Антоновна, я по­горячился. Поверьте, я не хотел вас обидеть, но эта девушка весь вид отделения портила. Вы знаете, как я дорожу репутацией нашего отделения. А та­кое страшилище способно испугать любого боль­ного. Помните, как Чехов говорил: «Все должно быть гармонично...» - и так далее. Ну, не сердитесь, прошу вас очень! Больше вмешиваться не буду, вы­бирайте кого хотите.

Я была совершенно дезориентирована. Я полага­ла, что, став вольным, Кузнецов изменится к лучше­му, а выходит, что он еще хуже, чем прежде. Как же так? Чего ему еще нужно? Третья жена к нему при­ехала. Квартира - на Гвардейской площади в «бель­этаже». Заработок ему обеспечен, ведь аборты де­лают все жены начальников, и хороший специалист нарасхват. Откуда же такая ярость, когда его по­хотливые вожделения были обмануты?

Что ж, попробую еще раз. Пишу врачу Авраменко: «Пришлите мне Ольгу Бабухивскую!»

 

Испытательный срок

 

На всю шахту Ольга Бабухивская прославилась тем, что ни один горный мастер и ни один бригадир не могли вынудить ее к сожительству. Ее послали

 

- 161 -

навалоотбойщиком в лаву. Грузить уголь приходи­лось ей наравне с мужчинами, а пайку все равно выписывали минимальную - «гарантию». Она бук­вально «дошла», но не сдалась. Взрывник Леонов, вольнонаемный, пытался покорить ее ценным по­дарком: суконная юбка, килограмм масла и сапоги. Она с презрением отвернулась. На ее счастье, Байдин взял ее лебедчицей на наш участок. И не пожа­лел об этом. Быстрая, расторопная и аккуратная, она с любой работой справлялась легко. Как-то Ольга мне сказала, что и бабка, и мать у нее были повитухами и ее заветная мечта - стать акушеркой. Да и осудили ее (на 10 лет как изменницу Родины) за то, что она перевязала двух бандеровцев, при­ползших к ним на гумно и истекавших кровью.

Ольга - высокая, стройная девушка с волосами цвета ржаной соломы и карими глазами. Пожалуй, ее можно было назвать красивой. Прямые брови и подбородок «лопаточкой» указывали на упрямый характер, но слишком тонкие губы лишали ее того, что принято называть обаянием.

Я была рада за нее, за больных и, разумеется, за себя. С каким вниманием присматривалась она ко всему, как быстро запомнила названия и назначе­ния медикаментов и инструментов, с какой готовно­стью выполняла любую работу! Но санитаркой ее не оформили. Кузнецов сказал, что она должна пройти испытательный срок, а я уже начинала по-

 

- 162 -

нимать, что это означает... Впрочем, к «испытаниям» приступили многие. Сначала - старший санитар. Осечка. Затем - оба медбрата (Кузнецов решил по­степенно заменить медсестер мужчинами, но ре­зультат был далеко не блестящий: медбратья без зазрения совести воровали спирт, морфий заменя­ли водой, а из иноземцевых капель выпаривали опий).

- Цецю! - сказала мне Ольга (вместо того чтобы называть меня «сестра», она упорно говорила мне «цецю», то есть «тетя»). - Возьмите меня в барак к себе! Здесь мне покоя нет. Не успею я лечь спать, как кто-нибудь из медбратьев вызывает меня якобы на работу, а сам пристает и угрожает!

Так мы и сделали: вечером, поужинав, она проби­ралась ко мне на верхотуру - в барак. Если ночью вызывали меня на обработку травматика, то шла и она. С дежурным врачом или без него мы оказывали первую помощь, а иногда накладывали гипс. Затем вместе же делали уборку и отправлялись досыпать, если оставалось на то время. Чем не идиллия? Увы, в условиях лагеря идиллия длится недолго.

 

Высокая ампутация

 

Иногда человеку просто не везет. С самого нача­ла постигла неудача, затем - вторая, третья, и все пошло на перекос.

 

- 163 -

Доставили с рудника паренька восемнадцати лет с переломом плеча. Перелом закрытый, без оскол­ков. Пустяк! Устроить «самолет» (проволочная ши­на, согнутая под прямым углом и укрепленная к кор­сету), сделать вытяжение, фиксировать, и через месяц-полтора все в порядке. Но ему не повезло: обрабатывал его Ванчугов. Как все глупые люди, он, сам не зная, как делать, никого не спрашивал и советов не признавал. Вместо вытяжения он нало­жил глухой гипс на всю руку, даже на кисть до пальцев!

Второе невезение: юноша с неправильно нало­женным гипсом попал в палату Пуляевского. Пуля - классический рамолитик*. Как могли допустить, чтобы такая выжившая из ума развалина была вра­чом, не знаю. Скорее всего, оттого что он был пар­торгом больницы. Впрочем, выжившему из ума вольному врачу надо дать возможность работать, то есть зарабатывать заполярные длинные рубли. Кого же доверить его заботам? Не вольнонаемных же! Пусть распоряжается жизнью и здоровьем за­ключенных: их страдания и смерть не так уж инте­ресуют начальство. Жена Пули, врач-ушник, долж­на дотянуть до пенсии, а пока что пусть Пуля полу­чает свои сто процентов полярных.

Третье невезение: придя на дежурство в субботу вечером, я обратила внимание на то, что пальцы

 


* старчески расслабленный, впавший в слобоумие (фр.).

- 164 -

больного юноши холодны и нечувствительны. Гроз­ный симптом! Сосуды пережаты, и это угрожает омертвением. Я сразу пошла к дежурному врачу, но не повезло и в четвертый раз. Дежурным врачом был все тот же Ванчугов - он и слушать не хотел о том, что гипс наложен неправильно!

В воскресенье я была выходная, но пришла: на душе было неспокойно. Я хотела добиться снятия гипса, так как это единственный способ избежать гангрены. Пуляевский был не только слабоумен, но еще и упрям, с огромным самомнением. Он требо­вал, чтобы никто не касался его палаты, и никто не посмел. Когда же в понедельник гипс сняли, гангре­на уже началась: два пальца, указательный и сред­ний, были мертвы. Ампутировать надо было лишь два уже погибших пальца, но сколько возни, сколь­ко койко-дней! Это «портит статистику». К тому же гнойная ампутация - это медленное заживление вторичным натяжением, при руке «на самолете», с вытяжением. Куда проще ампутировать всю кисть, а культю зашить, тогда заживать будет первичным натяжением. Так рассуждал Кузнецов.

И тут пятое невезение. Молодая врач-практи­кантка воскликнула:

- А вы знаете, Виктор Алексеевич, я еще никогда не видела высокой ампутации руки!

- Вы сможете не только ее видеть, но и сами ее сделать, - галантно улыбаясь, сказал Кузнецов.

 

- 165 -

В самом деле, отрезать всю руку до плеча - это «чистая» операция. Через восемь дней снять швы и выписать больного - и никакого «самолета» с вытя­жением, при котором нужно полтора-два месяца. Кроме того, хорошенькой Наде Глебовой предо­ставляется возможность сделать высокую ампута­цию.

Быстрый оборот койки... Минимум койко-дней... Цепочка невезений замкнулась. Судьба молодого паренька была решена.

Официально больной должен дать согласие на ампутацию. И он дал, но - на ампутацию двух паль­цев! Даю наркоз. Больной засыпает. Постой, что они затеяли? Ведь они собираются ампутировать плечо!

Я прекращаю наркоз:

- Надежда Алексеевна! Ведь это правая рука! Поражены, по существу, лишь два пальца...

- Сестра! Давайте наркоз!

- Но... Правая рука... Он не давал согласия!

- Да как вы смеете! Санитарка! Зови сестру Любченко давать наркоз!

Кузнецов вне себя от негодования.

Наложен жгут. Разрезали ткани. Надя перевязы­вает сосуды. Визжит пила, перепиливая кость. Вот с глухим звуком упала рука - правая рука - в таз.

С шумом распахивается дверь. На пороге - санитар.

 

- 166 -

- Виктор Алексеевич! Приехал Воронин. Он с Елизаветой Ивановной идет сюда.

Что тут стало с Виктором Алексеевичем! Он, врач, ассистирующий на операции, схватил ампу­тированную руку и стал с ней метаться по комнате, как кошка на пожаре! Сорвав стерильную просты­ню, которой был укрыт инструмент, он с лихора­дочной поспешностью искал, куда бы ее спрятать. Ведь начальник норильских лагерей Воронин мог бы обратить внимание, что при гангрене двух, все­го двух пальцев, была ампутирована вся рука, то есть «рабочая единица» сделана нетрудоспособной. Это предрешило участь Ольги Бабухивской. Кузне­цов не мог простить тем, кто видел его - «великого хирурга» - в столь неавантажном ракурсе. Как Оль­га на него смотрела, зажимая рот руками!

Ее так и не оформили санитаркой: она продол­жала работать, числясь больной. Работала Ольга отлично, но вскоре ее выписали и отправили не об­ратно, на лагпункт «Нагорный», а в спецлагерь - ла­герь усиленного режима. Опять я осталась без са­нитарки!

 

Непокорная Лэся

 

Каждый день приносил все новые и новые разо­чарования. ЦБ Л, этот некогда оазис в пустыне бес­человечности, превратился в нечто вполне лагер-

 

- 167 -

ное. На каждом шагу натыкалась я на возмутитель­ное безразличие к страданиям и несправедливость. Жестокость и бесчувствие стали фоном, на кото­ром протекала наша жизнь. Один из характерных примеров - случай с Лэсей Кульчицкой, операци­онной санитаркой.

Роль операционной санитарки - ответственная и очень нелегкая. Она вместе с сестрой заготавлива­ет материал - «шарики», салфетки большие и ма­ленькие; она стерилизует в автоклаве материал, операционные простыни, халаты, маски, инстру­мент и, разумеется, делает уборку в операционной, предоперационной, автоклавной и кабинете Кузне­цова. Да всего и не перечесть! И сколько бы опера­ций ни было, днем и ночью она первая приступает к работе и последняя ее заканчивает.

Внешность у Лэси запоминающаяся: брови - ла­сточкино крыло, точеный носик, красивый рисунок губ, с которых не сходила улыбка. Улыбалась она тем более охотно, что зубы у нее были очень краси­вы, а улыбка - обаятельна. Ко всему этому - жгучие черные глаза. И - волосы. В операционной волосы не должны быть видны, но при первой же возмож­ности она выпускала свои французские локоны, спадающие до плеч.

В числе больных, приходивших ко мне ежеднев­но в перевязочную, был некто Семенов - изрядно занудливый тип, очень боявшийся за свое здоро-

 

- 168 -

вье. Поступил он к нам с тяжелой травмой - разры­вом уретры. Прежде этого рода травма считалась безнадежной, но Кузнецов починял уретру весьма остроумным способом: он делал разрез в области промежности, вводил в разрез катетер: одним кон­цом - в мочевой пузырь, а другим - наружу, сквозь оба отрезка поврежденной уретры. Катетер за­креплялся лейкопластырем, и его конец опускался в подвешенную бутылочку. Таким образом, моча не скапливалась в пузыре, а выделялась каплями в бу­тылочку, а уретра заживала. Когда уретра сраста­лась, катетер удаляли. Только уже после его удале­ния, чтобы отверстие не сузилось, надо было его бужировать, то есть вводить гибкие бужи - кожа­ные прутики с небольшой пуговкой на конце, по­степенно подбирая бужи все большего сечения. Процедура, что и говорить, мучительная для боль­ного и далеко не из приятных для меня. С Семено­вым приходилось ежедневно подолгу заниматься, и, лежа на столе, он обычно развлекал меня болтов­ней.

- Ой, сестрица, что я вам расскажу! - начал он, располагаясь на столе поудобнее. - Только вы ни­кому не говорите, так как мне может здорово вле­теть.

Я уверила его в моей полной не заинтересованности в этом, и он продолжал:

- Пробрался я сегодня тайком в кабинет. Там

 

- 169 -

справа есть дверь. Она постоянно закрыта, а в ее глубокой нише, за портьерой стоят весы. Дай, ду­маю, взвешусь. А вдруг, Боже упаси, я похудал? Исхудать, потерять силы - это же конец! Вот я и рискнул самовольно взвеситься. Только подошел, стал на весы, а тут кто-то входит. Я так и замер, притаившись в углу за портьерой! Но не утерпел и выглянул. Вижу - Лэся из операционной. Подходит она к письменному столу, отперла ящик и стала ка­кие-то инструменты раскладывать*. Вдруг скрип­нула дверь. Я выглянул и обомлел: сам Кузнецов. Дверь на ключ и к Лэсе. Та выпрямилась, попяти­лась: «Что вы, что вы, Виктор Алексеевич!» А он: «Ты что это, - говорит, - не понимаешь?» Прижал Лэсю к столу, а сам уже ее юбчонку задирает. Ну, думаю, пропал я! Увидит - сразу выпишет! Но, одна­ко, смотрю. Тут Лэся рванулась, нырнула под стол и - в угол. Стол, он в углу стоит, наискось. За ним - угол отгороженный. Лэся и забилась туда. «Виктор Алексеич, побойтесь Бога! У вас жена... Стыдно! Да и у меня жених, Михаил, тоже в заключении. Но он на меня надеется, ждет, верит мне. Нам вместе ос­вобождаться...» - «Чепуха все это! Брось артачить­ся, не то худо будет: на общие работы пойдешь!» А она - так гордо на него, ногой как топнет: «И пой-

 


* Кузнецов для «своих» операций сберегал лучший инстру­мент, который хранился в письменном столе его кабине­та. - Прим. автора.

- 170 -

ду! А чести своей девичьей вам, старику, не отдам!» Так и сказала, ей-богу. Ох и обозлился же он! Весь, как туча, почернел: «Постой же, дрянь, вот уви­дишь!» - и подался. А Лэся вся так и дрожит, бедня­га. Как она вышла, я - шасть в дверь - и давай Бог ноги! И про весы забыл...

Я уже успела убедиться, что, выйдя на волю, Куз­нецов стал куда меньше заниматься работой и куда больше - удовлетворением своей похоти. Я знала хитрость и коварство Кузнецова. Обид он не про­щает. И все же я полагала, что, имея такой богатый выбор (все девки, которым он делал аборт, предва­рительно «проходили обследование» при закрытых дверях), он не станет губить непокорную Лэсю, ведь она образцовая операционная санитарка, очень нужная работница его коллектива.

Нет, обиду он ей не простит, особенно того, что она назвала его стариком. Какой же он предлог найдет? Я не догадывалась, как легко это можно устроить.

 

Маленькие палочки и большие последствия

 

В операционной всегда должен быть большой запас палочек с ватным тампоном для смазывания йодом операционного поля. Их, как и весь матери­ал, должна заготавливать и стерилизовать санитар-

 

- 171 -

ка. Но это просто физически невозможно, чтобы операционная санитарка, и так перегруженная сверх всякой меры, могла еще наколоть и выстру­гать 200-300, а то и больше палочек. Естественно, она поручала заготовить палочки кому-нибудь из выздоравливающих, отдавая ему за труд свою пай­ку хлеба.

На следующий день после события, о котором рассказывал Семенов, Лэся, по обыкновению, при­несла в палату выздоравливающих обрезки досок, нож и хлеб.

И вот, когда больной, весь усыпанный стружка­ми, усердно строгал палочки, в палату внезапно во­рвался начальник режима Сорокин - маленький и очень злой тип. Минуя три палаты, он ринулся в чет­вертую и - прямо к тому доходяге, что стругал па­лочки.

Выхватывая у него из рук нож, он завопил:

- Кто дал право санитарке Кульчицкой давать за­ключенному оружие?!

Больной растерялся и пробормотал, что он все­гда заготавливает палочки для операций.

Спасать положение ринулась врач Надя Глебова:

- Это я дала ему нож!

- Неправда! Это санитарка, заключенная! И за это она будет наказана!

Вот и ответ на вопрос. Так Кузнецов отомстил девушке, не пожелавшей ценой своей девичьей че-

 

- 172 -

сти заплатить за право на чистую работу в тепле, за работу, отвечающую ее слабому здоровью. На сле­дующий день Лэсю угнали в седьмое лаготделение на общие работы, без права на трудоустройство.

Года через три, будучи уже на воле, я ее увиде­ла на улице. Была пурга, на улицах - заносы, и Лэся с бригадой слабосиловки расчищала улицу воз­ле первого магазина. Я бы ее не узнала, до того она была измученной, почерневшей!

Я накупила белых булок и, пользуясь тем, что конвоир повернулся спиной к ветру, сунула их в фанерный ящик на санках, в котором девочки вы­возили снег...

Году этак в 1955-м я была приглашена на свадь­бу Лэси и ее Михаила. Лэся - помолодевшая, сча­стливая, опять с французскими локонами, и ее Михаил, типичный чернобровый украинский па­рубок, замечательно подходили друг другу. Наро­ду пришло мало. Комнатка совсем крохотная. Да и друзья молодых были, наверное, еще «там»...

И вдруг на бал явилась «тринадцатая фея» - Куз­нецов! Потирая руки и улыбаясь своей иезуитской улыбочкой, он, как ни в чем не бывало, подошел поздравить молодых.

Я оставила свой подарок - постельное белье - и под благовидным предлогом: «Работа, мол!» - распрощалась. Мне было душно в атмосфере лжи и лицемерия.

 

- 173 -

Рама Бэйера

 

Как это заметно, когда начальник не соответст­вует занимаемому им месту! Нет, Грязнева более соответствовала своему месту, чем Урванцева, и коллектив врачей был совсем иной. В прежней ЦБЛ все врачи, кроме одного-двух эпизодических, были заключенные, и притом почти все одного набора. Здесь большинство врачей были вольнонаемные, работавшие без интереса и, что еще хуже, без чув­ства ответственности, а заключенные врачи - с бо­ру по сосенке. Единственной их заботой было «прожить день до вечера» и сорвать свое маленькое удовольствие - трусливый «суррогат любви». Про­цветало среди них и пьянство.

Что тут было делать мне, белой вороне? Ин­стинкт самосохранения подсказывал: надо принять защитную окраску и выполнять волю сильнейшего, то есть Кузнецова. А совесть диктовала: надо помо­гать страдающим, ориентироваться на Омельчука.

Разумеется, я избрала последнее.

То, что Омельчук был мастером по части гип­сов, - это факт. Быстро, уверенно и очень точно производил он репозицию отломков, а мне прихо­дилось, следуя его указаниям, второпях делать ос­тальное, так как эта операция производилась без всякой анестезии, как принято говорить, «под крикаином»: два санитара тянули в разные стороны пе-

 

- 174 -

реломанную конечность, что доставляло пациенту явно не слишком большое удовольствие.

По этому поводу Омельчук говорил, пожимая плечами:

- У нас гипс накладывали, пользуясь рамой Бэйера, и применяли анестезию, вводя в область пере­лома один-два грамма раствора дикаина. Удивля­юсь Кузнецову! Он об этом и слушать не хочет: ба­ловство, мол. А так? Мало того, что человеку боль­но, но еще - зови двух санитаров. И спешить при­ходится. А вынужденная спешка и качество несо­вместимы!

После того как Омельчука сплавили в спецла­герь, всех травматиков Кузнецов поручил Пуляевскому. Да, этому выжившему из ума, полуслепому рамолитику! Не помню ни одного правильно нало­женного им гипса: всегда после рентгена гипс при­ходилось срезать и делать репозицию заново!

Этой переделкой занимались мы с Людвигом. Ес­ли поступал открытый перелом, то, естественно, обработку делали в предоперационной, там же сра­зу и гипс накладывали. Хуже обстояло дело с за­крытыми переломами: Пуля объявил гипсовым днем четверг и лишь в исключительных случаях - суббо­ту. Какое это мучение для пострадавшего - лежать иногда целую неделю с переломом, кое-как фикси­рованным лубками! Каждое движение причиняет страдание: отломки костей травмируют ткани, а до-

 

- 175 -

ска, из которой сделан лубок, повреждает кожу. Если больной поступал после трех часов (Пуля от­бывал в три часа, а то и раньше), то мы с Людвигом накладывали гипс самовольно, Пуля даже не заме­чал этого. Так и повелось: если закрытый перелом поступал ночью, то санитар сообщал нам, и мы с Ольгой шли в перевязочную, накладывали гипс, де­лали уборку, и все было шито-крыто.

Обычно в аптеку, которая находилась в соседнем корпусе, ходила за медикаментами старшая сестра Любченко, хохлушка. Толстая, остроумная и хит­рая. Но однажды, когда она приболела, в аптеку по­шла я.

- Послушайте, Евфросиния Антоновна! - обра­тилась ко мне заведующая аптекой Марья Никола­евна Гейнц. - Вы работаете в перевязочной? Так может, хоть вы заберете из аптеки эти железины? Уж год, как их выписали и не берут!

- А что это за железины?

- Какая-то рама. Тут и руководство.

Да это и есть пресловутая рама Бэйера, о кото­рой говорил Омельчук! Не помня себя от радости, я поволокла эти «железины» - в действительности очень красивые никелированные трубки - к себе в перевязочную. Ночью, крадучись, я пробралась ту­да и принялась за изучение аппаратуры.

Все было предельно просто: за несколько минут рама монтировалась из трубок и привинчивалась к

 

- 176 -

перевязочному столу справа или слева, по обстоя­тельствам. Из своих брюк и сапога я сделала макет ноги и упражнялась, укрепляя эту «ногу» к раме с помощью подвесок под коленом и на голеностоп­ном суставе, откуда шнур пропускался через блок. К шнуру подвешивалась подставка, на нее накла­дывалось столько гирь, сколько нужно, чтобы рав­номерно натянуть отломки, которые обычно сме­щались в силу контрактуры мышц. Что же касается руки, то тут в макете не было необходимости: я упражнялась на своей руке. Разобрав раму, я по­шла спать. И во сне мерещилась мне эта рама!

Таким путем открылась новая эра гипсования! Рецепт дикаина я подсунула на подпись Людвигу.

И вот появился первый пациент моей рамы Бэйера. У молодого рудокопа, упавшего из дэмпкара - самоопрокидывающегося вагона, был закрытый пе­релом голени. Когда его клали на стол, он стонал, дрожал и скрипел зубами.

Сердце у меня колотилось быстрее обычного, но руки не дрожали, когда я, ощупав место перелома, вонзила иглу шприца, стараясь действовать по ин­струкции.

- Ох, полегчало! - вздохнул с облегчением па­рень.

Вздохнула и я.

Ольги уже со мной не было, и помогал мне моло­дой каторжанин из выздоравливающих.

 

- 177 -

Все было еще легче и удобнее, чем я даже ожи­дала. К удобно закрепленной ноге я постепенно прибавляла груз; отломки растягивались, и я их складывала. Когда они встали на место, я наложила бинты, сделала «стремя», на него круговой гипс и за­круглила, не торопясь, стопу. Делая это, я мирно разговаривала с больным, который лежал спокойно и отвечал на мои вопросы. Когда гипс застыл, его отнесли в палату. На рентгене выяснилось, что ре­позиция - идеальная. Уф! На душе отлегло: рама Бэйера себя оправдала. Невольно чувствуешь гор­дость, когда «первый блин», вопреки поговорке, по­лучается пышный и румяный!

По вторникам и пятницам, в операционные дни, я работала в операционной наркотизатором, если не было необходимости зарисовывать достижения Кузнецова для научных трудов. В понедельник и субботу - гнойные операции, по четвергам - гипс, и по всем дням - перевязки. Это плановые работы, а сколько внеплановых операций и обработок! Но по-настоящему я получала удовлетворение от «ноч­ных» гипсов, которые накладывала, пользуясь ра­мой Бэйера и обезболиванием.

Но, к сожалению, всегда находятся люди, кото­рые вполне бескорыстно любят ставить палки в ко­леса. Для таких цель жизни - наушничество.

Я собиралась натирать гипсовые бинты. Работа была в самом разгаре: я сама перекаливала на же-

 

- 178 -

лезном листе в котельной гипс; толкла, терла, про­сеивала... И лишь после этой предварительной и весьма трудоемкой работы натирала и скатывала гипсовые бинты. Приготовленные подобным кро­потливым образом бинты были неплохие: скоро схватывались и не превращали постель больного в песчаный пляж.

Вдруг с треском распахнулась дверь, и в перевя­зочную буквально бурей ворвался Кузнецов. В три шага он достиг шкафа, за которым в разобранном виде находилась рама.

- Кто разрешил притащить сюда это безобра­зие?! Я не потерплю самовольничания у себя в от­делении! - зарычал он, хватая в охапку трубки рамы и швыряя их на пол.

- Это не безобразие, а рама Бэйера. И выписана она для хирургического, а не лично чьего-либо от­деления. Я пользуюсь ею для работы, и притом не­безуспешно.

- А как вы осмеливаетесь делать анестезию пе­релома? Вы можете сделать жировую эмболию!

- Анестезия не только снимает боль, что и само по себе неплохо, но и расслабляет мускулатуру, что облегчает репозицию отломков. Что же касает­ся эмболии, то я ввожу не в сосуд, а в ткани, что и проверяю поршнем.

- Я не потерплю, чтобы в моем отделении стави­ли эксперименты на живых людях!

 

- 179 -

И кто мне это сказал? Тот, кто калечил людей, за­шивая им кисетным швом задний проход, подшивал кишку к позвоночнику и нисколько не расстраивал­ся, калеча «подопытных кроликов»!

Нет, этого я перенести была не в состоянии! В ду­ше у меня что-то воспротивилось дальнейшему мо­ему пребыванию в больнице. Решение было приня­то: в шахту! Там тяжелее, опаснее, но чище... на ду­ше. Однако принять решение - это одно, осущест­вить его - это другое. Нужен был какой-то толчок. Долго ждать его не пришлось.

 

Закон парных явлений

 

Не помню, кто (но, очевидно, наблюдательный человек) заметил, что в событиях, происшествиях и особенно в несчастных случаях и преступлениях наблюдается какая-то парность. Если поступил один с очень редким видом травмы, то жди вскоре и второго с такой же травмой. Так было и в данном случае. Стоило поступить одному уже немолодому каторжанину с разрывом уретры, как вслед за ним доставили и другого - совсем еще молодого парня с такой же травмой. Обоих прооперировал, и очень удачно, Кузнецов. На этот счет он был мастер. Обо­им, сделав разрез в области промежности, он ввел катетер: одним концом - в мочевой пузырь, дру­гим, - соединяя оба отрезка мочеиспускательного

 

- 180 -

канала, - наружу. Моча, не задерживаясь в моче­вом пузыре, каплями поступает в баночку. Зажив­ление пошло быстро, и оба больных уже ходили, придерживая баночку рукой и отвечая на шутки, на которые не скупились товарищи по несчастью. Но судьба готовила неожиданный удар. То есть не судьба, а Пуляевский. Говорят, судьба - индейка. И почему-то считают индейку дурой. Вот Пуляев­ский - настоящий индюк, глупый и надутый. А ког­да власть в руках глупца, к тому же партийного... Обоих бедолаг положили в палату Пуляевского, па­лату травматиков. И Пуля вознегодовал - оттого, что Кузнецов прооперировал обоих по-своему.

- У нас, - бурчал он, - делали в подобных случа­ях sectio alto - свищ мочевого пузыря, и моча «сифо­ном» стекала через резиновый шланг наружу.

- ...А больные, помучившись с месяц или два, умирали от сепсиса, вызванного мацерацией*, -подсказал Людвиг.

Пуляевский надулся - совсем как индюк:

- Вы, молодой человек, материнское молоко с губ сотрите и тогда будете спорить с людьми, име­ющими многолетний опыт.

Мы с Людвигом переглянулись. Нам стало ясно, что спорить с выжившим из ума вольным врачом бесполезно.

 


* размягчение или распадение тканей на клетки при их дли­тельном соприкосновении с водой, растворами кислот, щелочей.

- 181 -

Но вот настал этот роковой день. Было воскресе­нье. Из вольных никого - ни Кузнецова, ни Урванцевой. К несчастью, один все же был: Пуляевский. Он дежурил по больнице.

- Сестра! - обратился ко мне Пуля (он так и не запомнил, как звали средних медработников хирур­гического отделения). - Сестра, подготовьте к опе­рации в гнойном отделении тех двух, что с баночка­ми ходят. Я их прооперирую так, как нас учили.

- Они уже прооперированы, причем удачно. И на пути к полному выздоровлению.

- Я распоряжаюсь, а не собираюсь вступать в препирательства с какой-то девчонкой!

- И я не собираюсь с вами спорить. Но их опери­ровал Кузнецов. Он - заведующий отделением. Он знал, что и как делать!

- Я лучше знаю, как положено поступать! Это мои больные, из моей палаты, и я сделаю так, как считаю нужным!

- А я считаю нужным не допустить подобного са­модурства! Я не впущу вас и инструмента не дам! -воскликнула я, заслоняя собой дверь.

В это время к дверям перевязочной подошло це­лое шествие: санитар Август и медбрат вели под ру­ки растерянного больного, который был уже без кальсон. Он испуганно ежился, одной рукой натя­гивая вниз подол рубахи, другой - придерживая ба­ночку. Все сестры следовали за ним.

 

- 182 -

- Санитар! - завопил Пуля. - Отопри или взломай дверь, а вы, - сказал он, обращаясь к сестрам, - приготовьте инструмент. Кто из вас умеет давать наркоз?

- Я дам наркоз! - с готовностью сказала Любовь Яковлевна, всегда лебезившая перед вольными вра­чами.

Зажимая ключ в кулаке, я ринулась вниз в поис­ках хоть кого-либо из вольных, но куда там! Кто из вольняшек будет в воскресенье на рабочем месте!

Что делать? Как спасти обоих несчастных? Убе­дить этого злого дурня невозможно. Надо ему за­претить! Но что могу сделать я?! Я же видела, весь наш персонал и не думает протестовать. Напротив, они с готовностью предлагают свои услуги.

Вихрем помчалась я - как была, в тапочках - по снегу, через всю зону, в штаб. Урванцева являлась начальником больницы; начальник же зоны был ка­кой-то квазивоенный, носивший славную фамилию Суворов.

Я буквально силой прорвалась в кабинет началь­ника и сразу получила «по носу»:

- Куда прешь, сумасшедшая?!

- Извините, но дело срочное. Необходимо пре­дотвратить непоправимую беду! Врач Пуляевский абсолютно некомпетентен как врач, но он, пользу­ясь тем, что заведующего хирургическим отделени­ем сегодня нет, решил повторно прооперировать

 

- 183 -

двух больных, которых оперировал Кузнецов. Оба уже почти здоровы, а то, что затеял Пуляевский, сделает их положение безнадежным. Надо остано­вить безумного старика, пока он их не погубил!

- А твое-то какое дело?

Это было сказано таким безразличным тоном, что я пристально взглянула ему в глаза и поняла, что здесь меня не поддержат.

Однако я не могла сдаться!

- Я медсестра. Забота о больных - мой долг.

- А мне какое до них дело?

И правда, разве таким есть какое-либо дело до страданий и гибели людей?

- Начальника больницы нет; заведующего отде­лением - тоже. Если вы не убедите Пуляевского по­дождать до прихода Кузнецова, то эти оба, уже вы­здоравливающие, погибнут!

- Товарищ Пуляевский - дежурный, и он отвеча­ет за то, что делает. Ступай и не вмешивайся не в свое дело. Эй, уберите ее!

И я опять очутилась во дворе больницы и расте­рянно осмотрелась вокруг. Невольно взор устре­мился туда, в сторону Шмитихи.

Шахта! Ну, разумеется, мое место там.

Нет, центральная больница была не той, преж­ней, что оставила когда-то глубокий след в моей ду­ше! Да, страшная это штука - шахта, но самое страшное - это неволя, а как раз в шахте я меньше

 

- 184 -

всего чувствовала гнетущий ужас этого слова. Это должно казаться безумным шагом: променять чис­тую работу в теплом и светлом помещении на тяже­лую и опасную работу в темной и холодной шахте! Питаться пусть не досыта, но трижды в день и впол­не доброкачественными продуктами и предпочесть этому «жуй-плюй» из не ободранного овса и баланду из протухшей трески дважды в день. Тут прошел через больничный двор - и ты на работе, а там надо выстаивать на вахте все разводы, шагать под конво­ем, мерзнуть у рогаток. Что и говорить, разница ог­ромная и отнюдь не в пользу шахты. Но я поставила за правило всей моей жизни не входить в сделки с совестью.

Майор Джумаев, заменивший Урванцеву, ушед­шую в отпуск, вытаращил глаза, услышав мою просьбу об отправке на шахту. Он переспросил дважды, рассмеялся и отказал.

Но я знала, что добьюсь своего, и добилась.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=6092

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен