На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
И вновь возвращается на круги своя ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 184 -

И вновь возвращается на круги своя...

 

Вновь весенний ветер бьет в лицо. Знакомая вах­та - и вот я в седьмом бараке. Удивление и недоуме­ние на лицах у всех:

- Как, ты опять к нам вернулась? Ты, лучшая из сестер больницы?

 

- 185 -

- На шахте я тоже вроде не из худших!

Однако на душе лежит камень. Как встретит ме­ня шахта? Ведь я по своей воле сменила черную ро­бу на белый халат.

К шести часам вернулась утренняя смена. Машка Сагандыкова ворвалась бурей в барак и кинулась мне на шею:

- Как хорошо, что ты вернулся, тёта Фроса! Я знал, что ты вернешса! Все мы знал! Начальник наш, Аброськин, говорит: «Не хватает у нас Керсновской!» А вот ты снова с нами! Будем на пару с то­бой рекорд делать!

И все же я была не в своей тарелке, входя в раскомандировку шахты 13/15, но вскоре все сомне­ния рассеялись. Одним из первых встретил меня горный мастер Ионов. Улыбаясь, он протянул мне руку:

- К нам, к нам, в нашу смену! Нам во как нужны хорошие работники!

Аброськин, наш новый начальник, был мне и прежде знаком. Дельный, справедливый мужик. Он указал мне место рядом с собой, и я уселась на чер­ную, отполированную угольной пылью лавку, на которой потеснились мои старые товарищи. Все наперебой объясняли мне положение на участке.

Будто и не было тех нескольких месяцев, что я провела среди белых халатов. Здесь, среди черных спецовок, стало как-то светлее.

 

- 186 -

Шахта, ты меня не подведешь! Даже если мне суждено здесь погибнуть, как многие, многие... Шахта, я с тобой! «Ave! Morturi te salutant!!»*

 

«Эти руки принадлежат тебе!»

 

Просто удивительно, до чего легко и естественно я вошла в «свою борозду», которую мне, как старо­му коню, не пристало портить. Будто и не было это­го перерыва - гастролей в больницу лагеря. Но од­нажды воспоминание о моей медицинской карьере нахлынуло на меня...

Ужасно неприятно зимой, проработав смену в шахте и смыв с себя уголь, идти на вахту, куда должны собраться все. Лишь тогда конвой прини­мает нас по счету и гонит в зону. (Никогда не повер­нулся мой язык, чтобы сказать «домой», потому что «дом» - это слишком святое слово, чтобы называть им барак - наше тюремное стойло!) Девчата тянут­ся по одиночке. Никто не хочет быть первым. По­этому быть первой и показать другим «пример му­жества» выпадало на мою долю.

В тот памятный день (вернее, в темную полярную ночь) я, по обыкновению, пришла раньше всех. Сильный ветер гнал жесткую, как толченое стекло,

 


* «Здравствуй! Идущие на смерть тебя приветствуют!» - обращение римских гладиаторов к императору перед боем (лат.).

- 187 -

поземку. Я устала. Подъем сил, вызванный напря­жением на работе, спадал, по мере того как холод­ный ветер, проникая под телогрейку, выгонял по­следнее тепло шахтерской бани. Нарастала нечело­веческая усталость. Стало неудержимо клонить ко сну, и мне пришло в голову зайти погреться на рас­положенную поблизости пилораму. Однако долго я там не задержалась - слишком много темных лич­ностей собралось туда «на огонек», и я вернулась на вахту и села возле проходной в снег с твердым на­мерением не уснуть. Но глаза сами собой стали слипаться, когда меня разбудил чей-то голос:

- Сестра! Сестрица! Не спи! Я тебя сразу узнал.

Я с удивлением посмотрела: кто это обратился ко мне со столь непривычным для шахтера словом «се­стра»? Из окошка проходной падал луч света на фи­гуру в бушлате, закутанную по самые глаза.

- Ты откуда взялся?

- Все равно ты меня не узнаешь, но это ты долж­на узнать. Вот эти руки... Это твои руки!

И он протянул ко мне руки. Луч света упал на них: одна была изуродована рубцами, другая замо­тана тряпкой. И я их узнала...

- Алиев! Это ты, Алиев?!

Я вспомнила, как в больницу доставили «скорой помощью» паренька-татарина с тяжелыми ожогами конечностей. Работая в обувной мастерской, где ремонтировали сапоги, он вышел ночью по нужде,

 

- 188 -

забыв, что у самого порога стоит котел расплавлен­ной смолы. Второпях он оступился и упал в эту смо­лу. Ожоги третьей степени были ужасны. Но ногах лишь «кольца» вокруг голеней, чуть выше башмаков, но на руках... Вместе со смолой отстала не только кожа, но и ткани, обнажив сухожилия и кости.

- Безнадежное дело! Придется ампутировать обе кисти! - был единогласный приговор всех врачей.

Ампутацию назначили на ближайший день гной­ных операций - на понедельник.

- Остаться без обеих рук... Какой ужас! Неуже­ли, доктор, нет возможности хоть что-нибудь спасти? - спросила я Омельчука.

- Боюсь, что нет. Не думаю, чтобы отмершая часть сама собой отпала. Если не ампутировать, то это вызовет сепсис и смерть от септикопиэмии.

Это было в пятницу. Суббота, воскресенье, по­недельник...

Несчастный татарчонок смотрел с такой моль­бой! Если терять нечего, то почему бы не попытать­ся выиграть?

Каждое утро я приходила на два часа раньше, чем нужно, и принималась за Алиева. Соблюдая ве­личайшую осторожность, я отмачивала повязку, удаляла отмершие ткани, делала марганцовую ван­ночку для обеих рук и накладывала повязку с сульфидиновой эмульсией. К счастью, парень оказался на редкость терпеливым. И доверчивым.

 

- 189 -

В понедельник, хоть и была назначена ампута­ция, я сделала обработку еще до света.

- Сестра! Подавайте больного для ампутации!

- Доктор! Я его уже перевязала. На сегодня у нас много и без него.

- Ну, в следующий операционный день, в среду! В среду повторилось то же самое. И в субботу. И в понедельник.

- Однако должен же я посмотреть, что там про­исходит! Давайте сюда больного!

Что сказать? Больной не температурит сверх нормы. Общее состояние - неплохое. Раны? А кто знает? А вдруг?..

- Что ж, ждали долго. Подождем еще, - и Омельчук усмехнулся, взглянув на меня. - Вы, Евфросиния Антоновна, очень непослушный под­чиненный, но инициативный сотрудник. И отзыв­чивый человек...

И вот передо мной стоит Алиев и с гордостью де­монстрирует свои руки.

- Это не мои руки. Они твои. Ты их спасла. Они тебе принадлежат, и я это всегда помню! Меня акти­ровали. Как откроется навигация, отправят домой. А пока что я дневалю на пилораме. Делаю, как ты учила: распариваю, делаю гимнастику, чтобы раз­работать суставы. Они все лучше и лучше двигают­ся. Левая уже совсем хорошо. Будет и правая. Но с правой я не спешу, пусть раньше домой отпустят!

 

- 190 -

Что ж, еще один, кому я сумела помочь. Еще один, кто это понял и оценил. И это единственная радость, которая может выпасть на мою долю...

Да разве этого мало?!

 

Какому хозяину мы достанемся?

 

В шахте произошло важное событие: по 15-й штольне наконец был пущен электровоз. Сразу по­ползли слухи, что в скором времени наша шахта распадется на две: 13-ю и 15-ю. И встал вопрос: в какую шахту мы попадем? Кто будет нашим на­чальником, точнее, хозяином? Лучшими из претен­дентов были начальник шахты Коваленко и главный инженер Гордеенко. Кто из них будет на пятнадца­той? Никто по окончании смены не торопился на-гора. Мы ждали, какие новости принесет новая сме­на. Собирались группами, спорили, строили планы, предположения. Ведь судьба невольника во многом зависит от хозяина.

Начальник шахты Коваленко вполне заслуживал нашего уважения. В его справедливости я сама ус­пела убедиться в конфликте с Горьковым. Обычно за глаза начальника всегда ругают, а здесь то и дело слышишь:

- Андрей Михайлович - капитан НКВД. Как буд­то он нас должен презирать и за людей не считать,

 

- 191 -

но он правильный мужик, даром что партейный: он нас в обиду не дает!

- А Гордей тем хорош, что дело свое туго знает. Он чует шахту: всегда знает, когда угрожает опас­ность. Он не заставит лезть к Курносой под косу. С ним - спокойнее.

Но «человек предполагает, а Бог располагает», и все эти предположения и сомнения разрешились самым неожиданным образом.

 

Пожар в шахте

 

Наш участок наряду с проходкой приступил и к добыче: вся смена с горным мастером Сидоркиным работала в лаве, я же - довольно далеко от них, на проходке, то есть нарезке новых «столбов».

В тот день все шло нормально: я забурила «под клин», отскрейперовала уголь из забоя, но отгру­зить его не успела, так как энергии не стало; затем электроэнергию дали вновь, но транспортер стоял и почему-то его не включали, несмотря на повтор­ные сигналы. «Ну, черт с вами, - подумала я, - чтоб времени не терять, возьму приямки для крепления и забурю забой. А отгружу уголь потом!»

Я разметила забой, протянула кабель, подключи­ла электросверло и приступила к бурению.

Признаться, меня удивляла непривычная тишина: не слышно ни грохота скребковых транспортеров,

 

- 192 -

ни громыхания рештаков, от ритмичного качания которых содрогается забой. Не вздрагивало все кругом от проходящего неподалеку электровоза, хотя откаточная штольня находилась совсем рядом. Вдруг за спиной послышались торопливые шаги и шуршание осыпающегося угля. Оглянувшись, я увидала работника вентиляции. Меня поразил его вид: он тяжело дышал и тревожно озирался. В ру­ках - потухшая газомерная лампа.

- Ты что здесь делаешь?! - завопил он не своим голосом. - Бросай все и беги из шахты!

- Это с какой вдруг стати? - удивилась я.

- Бросай все, спеши, уходи... В шахте пожар на втором участке!

«Пожар» - жуткое слово, «пожар в шахте» - страшно вдвойне.

Совсем недавно произошло несколько ужасных взрывов газа метана на шахте 11-й, повлекших за собой пожар. От первого взрыва погибло 64 чело­века, а от последующих - еще 240. Их изуродован­ные трупы с вылезшими из орбит глазами, рельсы, свернутые в спираль, расплющенные вагонетки  - все это трудно забыть.

- Все уже вышли. Спеши! - бросил он мне и исчез.

Почему-то я не испугалась. «Взрыва не произо­шло; значит, можно надеяться, что и не будет, - рассудила я. - Воображаю, что творится на выхо­де из шахты!»

 

- 193 -

Не спеша я собрала кабель, отключила трансфор­матор, вскинула на спину сверло и пошла на-гора.

Подходя к устью шахты, я услышала «гул при­боя»: на выходе образовалась пробка: все толкали друг друга, давились и матерились. Тут я застала своих товарищей - всю смену. Они стояли в ожида­нии, когда представится возможность идти дальше.

- Это ты, Антоновна? Вот хорошо, что ты вышла, - сказал несколько смущенный горный мастер.

«Да, - подумала я. - Ты-то не позаботился о том, чтобы меня предупредить».

- А вы, мастер, участок обесточили? Трансфор­матор отключили?

Вопрос был не праздный: Василий Сидоркин был назначен к нам недавно и мог не знать, где у нас центральный трансформатор.

Так оно и оказалось.

- Нет! Я не знаю, где он.

- А вот дойдете до перемычки и сразу налево. Он только махнул рукой.

- Чтобы я туда вернулся? А пропади он пропадом! Я положила сверло, повернулась и пошла обратно.

- Вернись, Антоновна! - крикнул он вдогонку, но не очень уверенно, ведь пришлось бы признаться, что, уходя, он оставил участок под напряжением.

Странное чувство испытывала я, идя обратно в покинутую всеми шахту. Казалось, что где-то здесь, рядом, расхаживает Смерть, еще не решившая, что

 

- 194 -

ей предпринять. Я отключила наш трансформатор и пошла дальше, к следующему участку, на котором возник пожар. Зачем? На это я вряд ли сумела бы ответить. Любопытство? Желание «потянуть черта за хвост»? В этом я и сама себе не признавалась, го­воря, что хочу, мол, проверить, отключен ли их трансформатор. Впрочем, не зря: трансформатор мирно гудел, а железные двери трансформаторной камеры были настежь открыты.

Я обесточила и этот участок. Наступила такая тишина, какую на поверхности трудно себе пред­ставить. Еще труднее было поверить, что где-то совсем близко, рядом, разгорается пожар!

При одном этом слове испытываешь какую-то нервную дрожь. Нельзя без волнения наблюдать пожар: треск и рев пламени, извивающиеся и буд­то отрывающиеся и улетающие ввысь языки, где-то в высоте рассыпающиеся огненными «галками», багровый отблеск на небе, то разгорающийся, то замирающий, будто огненный дракон дышит!

Здесь ничего этого нет. Мертвая тишина. Пожа­луй, чуть теплее, чем обычно. Ну и какой-то незна­комый запах. И то, если ты уже предубежден и придирчиво обращаешь на каждую мелочь внима­ние. Но в этой темноте и тишине притаился враг -невидимый и неизвестный, коварный и беспощад­ный. Он может вызвать взрыв газа метана и уголь­ной пыли, когда те, кто не погиб сразу, будут долго

 

- 195 -

и мучительно умирать в завале. Может тихо и неза­метно подкрасться в виде коварного угарного газа, лишая сил и валя с ног человека, сознание которо­го сохраняет ясность, чтобы познать весь ужас смерти.

Я отключила электроэнергию, захлопнула же­лезную дверцу трансформаторной камеры, запер­ла ее, повесила ключ в специальный шкафчик и по­шла назад.

Своих я застала все там же, у входа - давка еще продолжалась.

 

Подсобники горноспасателей

 

Тушение подземного пожара, как вообще ликви­дация всех аварий на шахте, - дело военизирован­ных отрядов горноспасателей. Они вольные. Нам, заключенным, не доверяют. Но мы числимся за шахтой! Нас приводят. Мы сидим в раскомандировке. Затем уводят. И записывают акцепт - 50 про­центов. Это голодно. Очень голодно. Зато можно отдохнуть и ждать: без работы нас не оставят, хоть нелепую, но найдут. Пассивное ожидание не приятное безделье, а просто апатия. А это явно не по мне.

Иду в кабинет начальника шахты. Там полно на­рода. Все специалисты по тушению пожара. Почти все мне незнакомы.

 

- 196 -

- К кому тут можно обратиться по делу?

- А что это за дело?

- Я полагаю, что многие наши шахтеры пошли бы добровольно помогать горноспасателям ликвиди­ровать аварию.

Присутствующие переглянулись.

- А ведь это идея! Мы не имеем права кого-то взять как горноспасателей. Но почему бы не ис­пользовать тех, кто этого желает, в роли подсобни­ков?

И вот мы - «горноспасатели».

Нет, для этого недостаточно надеть резиновые сапоги и вздрючить на хребтину тяжелый и ужасно неудобный кислородный аппарат. И даже пройдя самый обстоятельный инструктаж и расписавшись в полудюжине увесистых фолиантов, еще нельзя сказать, что ты уже знаком со всеми каверзами и неожиданностями, с которыми приходится сталки­ваться при ликвидации аварийного положения на шахте. Со всеми этими тонкостями нужно столк­нуться и, столкнувшись, набить шишки.

Первую «шишку», едва не оказавшуюся для меня роковой, набила я буквально в первый же день мо­ей горноспасательской деятельности.

Горноспасатели отгораживали перемычками* завалы, через которые кислород проникает к месту

 


* Перемычка - глухая кирпичная стена, наглухо закрываю­щая штрек (продольную выработку) или печку (попереч­ную выработку).

- 197 -

пожара; из завалов же просачиваются в шахту про­дукты неполного сгорания, в том числе угарный газ. Особенно опасен он тем, что не имеет ни запаха, ни цвета. Удельный вес его равен единице. И замеча­ешь его присутствие обычно слишком поздно, при полном сознании уже не хватает сил, чтобы спас­тись бегством. Теоретически это известно всем, но лучше всего познается эта истина, как и множество других, на собственном опыте.

За приобретение этого опыта я чуть было не за­платила жизнью.

Нас было много. Горноспасатели, снабженные кислородными аппаратами и обушками, вырубали ложе для кирпичной кладки. Подсобники подноси­ли им кирпич и раствор. Я сбросила телогрейку и каску и повесила их вместе с аккумулятором на ко­лышке, вбитом в стойку. А сама, засучив рукава, размешивала, или, как говорится, «гарцевала», рас­твор из песка, цемента и воды, заготовленных возле дощатого корыта, вернее ящика для раствора. Не­смотря на минусовую температуру, я обливалась потом. Смотреть по сторонам было некогда.

Несколько раз ко мне подбегал молодой специа­лист инженер Усков и задавал один и тот же во­прос:

- Керсновская, голова не болит?

- Нет, не болит, - был стереотипный ответ. Болеть-то она и правда не болела, но вскоре я

 

- 198 -

стала замечать, что она немного кружится. Припи­сала я это усталости и довольно-таки противному запаху бензола.

Работать приходилось тем более напряженно, что все могли по очереди выходить подышать на свежую струю, а меня сменить было некому. Ско­рее, скорее!

Но что это? Лопата как будто к днищу приросла. А, понимаю, она под гвоздь попала. Надо выдер­нуть! Но отчего же я не могу ее выдернуть? Лопата такая тяжелая... Руки сами разжимаются... Лопата погружается в раствор...

Догадка быстрая, как молния: все ушли, я - одна. И я угорела!

Спасаться! Скорее спасаться!

Машинально я потянулась за телогрейкой. Рука чуть приподнялась и бессильно упала... Ноги стали подгибаться.

«Три минуты - и смерть...» - мелькнуло в голове.

Ноги как из ваты. Нечеловеческим усилием я рва­нулась к люку, проделанному в бункере. Все вер­тится... Под ногами нет ничего. Или нет - к ногам приклеена вся шахта. Надо оторваться! Я рвану­лась. Люк надвинулся на меня. Смутно помню, что с грохотом куда-то качусь.

- Ну что, хлебнула?

Надо мной улыбающаяся физиономия начальни­ка шестого участка Соломко. Рядом Илюша Суха-

 

- 199 -

рев, горный мастер. Отчего они вверх ногами? Нет, это я лежу на трапе вниз головой. Меня тормошат, помогают встать. Все перед глазами плывет. Я стою, беспомощно хватаясь за воздух руками. Кто-то на­девает на меня телогрейку, нахлобучивает каску, сует в руки аккумулятор:

- Ступай на-гора! Продышись! Иду по штольне и покачиваюсь, налетая то на один, то на другой борт.

- Ну и хватила хмельного! - слышу насмешливый голос Соломко.

Смеется! А ведь еще немного и - всё... Теперь я на практике знаю, что такое - угарный газ.

 

Реверс

 

Чего греха таить: мы, шахтеры-забойщики, смот­рим на рабочих участка вентиляции свысока. Но это в «мирное время». Когда же создается аварий­ная ситуация, то волей-неволей приходится еже­часно оглядываться на тех, в чьих руках воздух, а следовательно и жизнь.

Мы помогали горноспасателям ставить перемыч­ку в заброшенном уже забое. Печка соединяла его с вентиляционной штольней, по которой с большой скоростью неслись клубы дыма с аварийного уча­стка. Обычную (деревянную, с дверкой) перемычку сняли и устанавливали кирпичную, на растворе.

 

- 200 -

Горноспасателей-кладчиков было двое. Нас, подсобников, было пятеро, в том числе вольный на­чальник участка немец Фрей, очень старательный и заботливый, но худющий - «в чем душа держится» (не зря его кличка была Цыпленок). Был еще Розенберг - молоденький немец из военнопленных. Очень трусливый парень, который больше мешал, чем помогал, за что не раз выслушивал: «Жаль, что не тебя в Нюрнберге повесили!»

Настоящих работников было трое: механик Штамп, бурильщик Иордан и я.

«Сделай дело, потом гуляй смело» - с этим муд­рым правилом, однако, не соглашаются лодыри всех времен.

Работа подвигалась слишком быстро, с точки зрения горноспасателей, которые опасались, что если они закончат кладку перемычки заблаговре­менно, то их могут, не ровен час, послать на по­мощь другим кладчикам. Поэтому они «тянули ре­зину», усаживаясь отдыхать, чтобы дотянуть до конца смены (горноспасатели работали по шесть часов, мы - по восемь).

Меня всегда выводило из себя недобросовестное отношение к работе. Но если особого рвения труд­но требовать от заключенных, голодных и обездо­ленных, то ведь горноспасатели - вольные, притом они хорошо получали. Самое возмутительное - это нежелание учесть, что работа опасная, ведь в ка-

 

- 201 -

ких-нибудь трех-четырех метрах под нами прохо­дят клубы ядовитого дыма и газов. Осталось не­сколько рядов положить, и - отдыхай, черт возьми! Так нет, уселись.

- Заведем хоть брезент! - говорю.

- Вот еще!

Меня так и тянуло взглянуть еще и еще раз на это ядовитое облако, ползущее под нами. Осве­щенное моим аккумулятором, оно казалось белым как снег.

Оба горноспасателя примостились возле своих кислородных аппаратов и мирно посапывали.

Вдруг бег клубящегося облака как будто замед­лился. Нет, я не ошиблась: движение не только за­медлилось, но даже остановилось. Происходило что-то непонятное. Облако закипело, вспучилось и ринулось через незаконченную перемычку в бункерную камеру.

Что тут произошло!

Освещенный сверху, дым казался белым. Те­перь же он заволок все густой, черной, удушливой тучей.

Горноспасатели, вместо того чтобы надеть свои кислородные аппараты и дымозащитные очки и помочь нам выбраться из дыма, подхватили свои аппараты и, сбивая нас с ног, ринулись одновре­менно с размаху на лестницу. Треск, звук падения и ругань...

 

- 202 -

Мы очутились в ловушке: лестница сломана и под нами - шесть метров высоты. В ту пору у нас еще не было респираторов. Дым, газ, темнота. Ды­шать нечем. Дым ест глаза. Положение создалось отчаянное.

- Спускайся по веревке! - кашляя, командовал Фрей. - Розенберг - первый!

Но Розенберг не то испугался, не то растерялся. Вперед скользнул Иордан, вслед за ним - Штамп. Розенберг свалился без сил: он терял сознание. На ощупь я продела под него веревку, и вдвоем с Фреем мы спустили его вниз. Судя по тому, что груз становился все тяжелее, я поняла, что Фрей теряет силы.

«Свалится!» - подумала я. Несмотря на его со­противление - он хотел пропустить меня вперед, - я обмотала его веревкой и спихнула в люк. Ролик загрохотал, и веревка, обжигая мне ладони, по­неслась...

- Есть! - крикнул снизу Штамп. - Я держу ве­ревку! Спускайся, Фрося!

И вовремя. Я уже задыхалась. Помню, что Иор­дан и Штамп меня подхватили и я больно удари­лась обо что-то.

Что же произошло?

Об этом мы узнали, выйдя из шахты.

Кто-то (это так и осталось невыясненным) по­звонил дежурной на центральном вентиляторе

 

- 203 -

Шуре Суворовой и распорядился немедленно дать реверс*, и девчонка опрокинула струю, отчего дым и газы поползли по шахте. К счастью, жертв не было, но пострадали многие. Бедную девчонку чуть не засудили, хотя вся ее вина была в том, что она немедленно выполнила полученный ею при­каз, не допытываясь, кто его дает. А вот позорное поведение горноспасателей никакого наказания за собой не повлекло!

 

Я вытаскиваю инженера Пожевилова из забоя

 

Теперь уже и нам, заключенным, выдали «самоспасатели» - противогазы с угольным фильтром, а если приходилось длительное время работать в загазированном забое, то и респираторы - кислород­ные аппараты. Правда, устаревшего образца -ужасно тяжелые. Работать с такой тяжестью за спиной было очень неудобно, и мы норовили, сбро-

 


* Реверс - это обратная струя. Вентиляция у нас отсасыва­ющая, а не нагнетающая. Вентилятор стоит в устье вентиляционной штольни, в которую поступает отрабо­танный воздух из всех забоев (кроме завалов, то есть от­работанных участков, наглухо закупоренных перемыч­ками). Свежий воздух поступает самотеком, главным образом по откаточной штольне, а если пожар возник как раз на этой самой штольне, тогда-то и дают реверс, то есть «перебрасывают ляды», и, таким образом, «опро­кидывают струю», вентилятор начинает нагнетать, а не отсасывать воздух. - Прим. автора.

- 204 -

сив респиратор, таскать кирпичи и прочие строй­материалы налегке, зная, что за это придется рас­плачиваться головной болью и всем, что положено при отравлении. Одно правило, однако, соблюда­лось свято: держались мы в куче, никто не работал в одиночку.

Наша группа работала на пятом участке в ночную смену. Задание - поднести как можно больше кир­пича к тому месту, где в дневную смену горноспаса­тели будут выкладывать перемычку. Забой был сильно загазирован, и работать приходилось не снимая респираторов. Каждый час мы, сбросив ре­спираторы минут на десять, выходили на штольню, то есть на свежую струю, продышаться.

Забой старый: кровля просела, почву «поддуло», так что ходишь, согнувшись в три погибели, и кир­пичи приходится нести в руках перед собой. Какая досада, что нет «козочек», - с ними куда легче но­сить кирпичи на спине.

А ведь совсем неподалеку, на втором участке, на аварийном, имеются в избытке эти самые «козочки»! Там самый опасный район: в глубине забоя горит уголь. Продукты сгорания отсасывает по вентиля­ционной штольне центральный вентилятор. Когда надежно перекроют и этот забой, тогда перекроют и вентиляционную штольню. Кислород перестанет поступать - и амба! Огонь, лишенный кислорода, мало-помалу погаснет. А для проверки в перемычку

 

- 205 -

вделывают железные трубы с герметическими за­глушками: время от времени оттуда будут брать пробы воздуха и по ним судить о том, как протека­ет затухание пожара. Однако в этом забое устано­вить перемычку с первого раза не удалось: темпе­ратура воздуха поднялась до 70 градусов и концы труб раскалились докрасна. Тогда, отступив на не­сколько метров, установили временную перемычку из досок, обшитых асбестом, засыпали промежуток инертной пылью (молотым камнем) и за этим щитом стали вновь возводить перемычку.

Эту самую ответственную работу выполняли лишь в присутствии начальства, днем. Начальство, как известно, ночью предпочитает спать, а никто не хочет нести всю ответственность, то есть работать в отсутствие начальства.

В ночную смену работы на втором участке не проводятся. Если бегом, то минут за пять-десять можно обернуться. Как раз то самое время, что мне положено для продышки. Пусть думают, что я - «по нужде». Я обернусь быстро, а победителей, как из­вестно, не судят.

Дождавшись очередной продышки, сбрасываю для легкости телогрейку и бегу во всю прыть. На штольне пусто, тихо. Здесь, где обычно все грохо­чет и движутся партии вагонеток, все замерло. Ду­ет холодный, морозный ветер, та самая «свежая струя». Здесь безопасно... пока. Но вот поворот на

 

- 206 -

второй участок. Подбежав к забою, я остановилась, чтобы «запастись» кислородом и оглядеться. Да, здесь уже чувствовалась близость огня: веяло теп­лом, кругом лужи. В воздухе витал уже знакомый мне запах, какой-то аптечный - запах бензола.

Вдохнув несколько раз поглубже, всей грудью, я мчусь в забой, как ловцы жемчуга - в морскую пу­чину. Метров 20 туда и столько же обратно. «Ко­зочки» лежат кучей у борта. Хватаю штук пять и без оглядки бегу обратно. Уф! Вдыхаю полной грудью. Все в порядке! Но все ли? Теперь, когда я в полной безопасности стою на свежей струе в штольне, мне вспоминается, что в забое было что-то необычное. Как будто там светился шахтерский аккумулятор...

В шахте постоянно видишь эти лампочки. Самого человека не видно, но о его присутствии говорит этот слабый огонек.

Но ведь в этом забое никого нет! Так откуда там быть аккумулятору? Наверное, мне померещилось. А вдруг?.. Ведь это смерть! Нужно принять реше­ние. Сейчас же. И это решение должно быть пра­вильным. Я не колеблюсь: надо выяснить и помочь, если надо. Бросив «козочки», я набираю воздух и опять ныряю в забой.

Да, мне не померещилось: огонек светится. Еще несколько скачков, и передо мной, верхом на неоконченной перемычке, человек! Жив? Мертв? Сомнения нет: это Пожевилов - специалист по ту-

 

- 207 -

шению подземных пожаров, переведенный к нам с 11-й шахты. Но ведь он только что, каких-нибудь десять минут тому назад был у нас в забое, где мы складывали кирпичи. Он с нами говорил, преду­преждал быть особенно осторожными из-за при­сутствия коварного угарного газа в забое. Он был этой ночью дежурным по аварийной шахте и от нас пошел дальше - в обход. Сразу после этого я побе­жала за «козочками». И вот он передо мной. И - мертв... Нет, не может быть! Он угорел. Его надо спасать. Но как? Он крупный, плотный мужчина. До «свежей струи» больше двадцати метров... И я без респиратора. Знаю из собственного опыта, что до самого того момента, когда уже поздно спасать­ся, не чувствуешь приближения опасности.

Но это я теперь рассуждаю - тогда я действова­ла. Схватив его за плечо, я его сильно тряхнула:

- Алексей Николаевич, очнитесь!

Голова его бессильно мотнулась, и он еще боль­ше осел. Я его рванула изо всех сил на себя, и он грохнулся с перемычки на кучу битого кирпича. И я услышала не то вздох, не то стон.

- Жив! - обрадовалась я и, не теряя времени, ух­ватилась за лямки респиратора и сдернула Пожевилова с кирпичей на «подошву» - гладкую почву. Мне не приходило в голову бежать за помощью. Я знала: в моем распоряжении считанные минуты. Если за­мешкаюсь - смерть. Не только ему, но и мне.

 

- 208 -

Чтобы вытащить Пожевилова, надо сначала глот­нуть воздуха, и я мчусь на свежую струю, жадно, до головокружения, вдыхаю воздух и ныряю, как в во­ду, в ядовитую атмосферу забоя. Теперь я дейст­вую без колебаний: вцепившись в лямку, пячусь за­дом, упираясь каблуками в угольную крошку. Про­двигаемся мы довольно быстро, но еще быстрее по­кидают меня силы. Воздуха не хватает, в ушах шу­мит, сердце колотится где-то в самом горле. Глот­нуть бы еще воздуха, но нельзя. Тяни! Тяни изо всех сил! Осталось немного: штольня рядом! Откро­венно говоря, последние два-три метра я уже не мо­гу восстановить в памяти. Смутно помню, как хрус­тел лед на лужах. Значит, я уже на штольне.

Когда в голове прояснилось, я обнаружила, что лежу рядом с Пожевиловым на льду ничком и лед холодит мне лицо.

Я довольно легко встала и только собралась де­лать Пожевилову искусственное дыхание, как уви­дела, что глаза его открыты и взгляд довольно ос­мысленный. Уф! Слава Богу, он жив. И жить будет! Тогда я его подтащила к борту, посадила, присло­нив поудобнее к стене, всунула в рот загубник и приоткрыла посильнее кнопку Байпаса, подающую кислород.

- Алексей Николаевич, вам лучше? Вы отдохни­те - и на-гора. Здесь свежая струя, вы дойдете. А мне надо торопиться: меня хватятся.

 

- 209 -

С этими словами я подхватила свои «козочки» и побежала на слегка заплетающихся ногах.

Правильно ли я поступила, бросив его, мягко го­воря, не совсем в форме? Пожалуй, да. Может, оно и лестно было для меня, если бы все на шахте узна­ли, что я с опасностью для жизни спасла человека, но рыльце у меня было в пушку, ведь я грубо нару­шила жесткий закон - на тушении подземного по­жара категорически запрещается всякая самодея­тельность, вроде моей экспедиции за «козочками». Впрочем, моего отсутствия никто не заметил, а «ко­зочки» нам еще как пригодились!

И главное, я думала, что для самого Пожевилова это был бы большой конфуз: он, специалист по ядо­витым газам, образующимся при пожаре, которому доверена забота о нашей безопасности, - и вдруг так обмишурился! Его, как куль картошки, из забоя вытащила девка! Авторитет Пожевилова был бы по­дорван. А это вред для самой шахты.

 

Тайное становится явным

 

После этого прошло четыре года. Я, уже вольная, училась по программе горно-металлургического техникума на курсах горных мастеров. Шахтную вентиляцию читал Пожевилов (Сталин уже умер, и свои пушистые сталинские усы он сбрил). Никогда не забуду того дня, когда он нас знакомил с га-

 

- 210 -

зом СО,  хотя практически все мы - увы! - были с ним очень даже знакомы.

- Угарный газ - коварный газ, - сказал он. - Ме­тан легче воздуха, его мы обнаруживаем у кровли; углекислота тяжелее, она стелется по почве, по «по­дошве»; присутствие сероводорода выдает его за­пах; окислы азота - цвет. СО не имеет ни запаха, ни цвета, и удельный вес его равен удельному весу воздуха. И вот что я вам скажу: я - опытный, старый шахтер, специалист по шахтным газам, но если бы не присутствующая здесь Керсновская, то лекции о шахтных газах читал бы вам кто-нибудь другой!

И он, не хитря и не лукавя, рассказал, как при всей своей опытности чуть не погиб.

- В ту ночь я был дежурным по шахте и делал об­ход. Ответственность - очень тяжелая штука. Я до­тошно осматривал все забои. Дойдя до выработки второго участка, где была незаконченная перемыч­ка, я хотел осмотреть, как ведет себя эта перемыч­ка, под прикрытием которой велись работы. В вы­работке было тихо и тепло. Перешагивая через пе­ремычку, я на мгновение задержался, прислонясь спиной к борту. Мгновение! Всего одно мгновение, но его оказалось достаточно: усталость взяла верх, и сон сморил меня. Загубник выскользнул изо рта, и я хлебнул газа. Я сразу же очнулся, но был уже словно парализован: я не мог пошевельнуться, но понимал, что это смерть. Как там очутилась Керс-

 

- 211 -

невская, не знаю. Это было грубое нарушение! Од­на в загазированном забое без респиратора... Тройное нарушение! Но меня она вытащила на све­жую струю. Каким-то чудом ей это удалось. И ка­ким-то чудом не осталась она сама в этом забое...

 

Моя «лебединая песня» на шахте «Заполярная»

 

Свершилось то, о чем так долго упорно поговари­вали, к чему готовились: шахта 13/15 распалась на две шахты. И это случилось в результате пожара, преждевременно. У 15-й шахты, «Заполярной», еще не было ни устья, ни подъемника, ни раскомандировки, ни даже бани!

Самое неожиданное, и к тому же неприятное, что начальниками этих шахт не стали ни Коваленко, ни Гордиенко. Коваленко пошел на повышение, а Гордиенко на понижение.

Коваленко получил чин майора НКВД (кстати, во время полета в Красноярск, где ему был присвоен этот чин, самолет потерпел аварию, хотя сам Анд­рей Михайлович отделался лишь контузией) и мес­то в горнорудном управлении, его назначили на­чальником управления угольных шахт. А Гордиен­ко, опытнейший и знающий руководитель, лучше которого и представить себе немыслимо, оказался опять лишенцем: у него отняли паспорт и стоял во-

 

- 212 -

прос о его высылке в места еще более отдаленные. Это очень характерно. Тогда, в 1950-1951 годах, именно так поступали со всеми политическими, уже отбывшими срок. Гордиенко перевели в вентиля­цию и поручили ему окончательную ликвидацию последствий пожара - заливку аварийных забоев. А ведь 15-я шахта была поистине детищем Ефима Васильевича! Наперекор начальству, которое тре­бовало, чтобы шахта проходилась «прямым ходом», Гордиенко сумел настоять, чтобы шахта отрабаты­валась «обратным ходом».

Разница огромная! Работая «прямым ходом», на­равне с прокладкой основных, капитальных выра­боток, вели и очистные работы. Шахта сразу да­вала уголь, но какой ценой? Рядом с выработками, которым предстояло стоять годы и годы, находи­лись завалы, из-за чего горное давление до того увеличивалось, что приходилось с ним непрерывно бороться.

При «обратном ходе» этого нет. Пройдя до наме­ченной границы шахтного поля, начинают очистные работы и, постепенно отступая, оставляют завалы, к которым уже больше не возвращаются. Надо бы­ло иметь немало мужества, чтобы противиться это­му «давай-давай» партийных хапуг, живущих сего­дняшним успехом, без заботы о завтрашнем дне.

Гордиенко же настоял на том, чтобы по штольне был пущен полукрупный электровоз, а не малень-

 

- 213 -

кий, способный тащить лишь однотонные вагонет­ки. Этот расход с лихвой окупился. И появилась возможность развернуться. И все же Гордиенко был признан не заслуживающим доверия и отстра­нен от ответственных работ!

Слухи ползли все настойчивее: скоро всех жен­щин из шахт и рудников уберут и лагпункт «Нагор­ный» - «ласточкино гнездо» на груди Шмитихи -ликвидируют.

Много рождалось разных лагерных «уток». Чаще всего - предполагаемая амнистия, приуроченная к какому-нибудь юбилею. Например, к тридцатилет­нему юбилею революции, в 1947 году, или в 1950-м, к пятилетию Победы. Сколько было разговоров, на­дежд! А обернулось все усилением режима и спец­лагерями.

Но в данном случае «утка» была зловещей и по­этому могла быть правдой.

Хоть и нелегкая эта штука - шахта, но девчата к ней уже притерлись, притерпелись. Когда над тво­ей душой не торчит «попка» с винтовкой - это уже счастье.

А я за четыре года стала настоящим шахтером, полюбила свою трудную и опасную работу и была благодарна шахте: меня там ценили и уважали. Работая так, как я работала, там можно было сокра­тить срок неволи - заработать зачеты. За один от­работанный день - три дня зачета.

 

- 214 -

Итак, наш участок отошел к 15-й шахте. Ходить на работу было очень далеко. Нас водили, как и прежде, до Оцепления. Затем мы шли до 13-й шах­ты, а оттуда, уже под землей, до 15-й шахты спус­кались вниз. Это 1575 ступенек! Получали наряд и опять поднимались по тем же ступенькам в шахту, а после работы опять спускались, чтобы выкупаться в бане ЦУСа. Баню не достроили, и вода почти все­гда была холодная. Назад нас вели с девчонками угольной сортировки. Целое кругосветное путеше­ствие! Больше двух часов ходьбы! Но мы были и этому рады, лишь бы не седьмое лаготделение, где находилось тысяч пять заключенных, из которых добрая половина - бытовички.

Работала я на смешанном участке №8 у горного мастера Васи Сидоркина. Смешанным участок был, потому, что давал он одновременно и добычу, и проходку. На первом пласту он давал коксующийся уголь из лав и камер; на втором пласту - нарезал для себя «столб». Главное - добыча из забоев пер­вого пласта; по ней надо было выполнять план. Про­ходка же - это будущее. Она очень нужна, но за нее не платят. Значит, тот, кто работает на проход­ке, всегда будет получать минимальный паек -«гарантию».

Я охотно взяла на себя проходку. Голодать мне было не привыкать, зато полная свобода действий: я и мой забой!

 

- 215 -

Приходя, я осматривала и обирала кровлю, забу­ривалась под клин, вешала ролик, отскрейперовывала от забоя весь уголь и перевешивала ролик на раму. Затем провешивала забой, то есть определя­ла маркшейдерское направление забоя, отмечала центр забоя и ямки для крепления. Доставляла в за­бой крепежный лес на две-три рамы, затяжку, кли­нья, брала приямки. Лишь после этого я шла к мас­теру, чтобы он дал кого-нибудь, чтобы поставить со мной рамы. Поставив рамы, я забуривала забой и отправлялась на бремсберг к телефону и через дис­петчера вызывала взрывника. Возвращаясь, я при­хватывала глиняных пыжей, которыми затрамбовы­вают патроны в шпурах. Дожидаясь прихода взрывника, я отгружала скрейпером уголь в бун­кер. Когда приходил взрывник, мы вдвоем заряжали забой и палили. Взрывник очень неохотно лезет в забой, я же очень хорошо переносила ядовитые га­зы, так что практически отпалку производила сама. Пока забой проветривался, я заканчивала погрузку угля и начинала весь цикл сначала.

Мне нравилось добиваться самого высокого КПД проходки на один цикл. За одну отпалку я продвига­лась почти на два метра. Когда работают лишь «для галочки» - только, чтобы записать себе «цикл», - за­бой продвигается лишь на 80 см, а то и на 35.

Такая работа меня вполне удовлетворяла. На лю­бой иной я могла бы чуть меньше голодать, но зато

 

- 216 -

тут имела полную независимость и работала «со вкусом» - от всей души.

В этот день все шло своим чередом. Забой был готов к отпалке. Я побежала на бремсберг, вызвала взрывника и, наложив на затяжку глиняных пыжей, быстро зашагала назад. Второпях я допустила не­простительную неосторожность: чтобы идти было легче, каску вместе с телогрейкой я оставила в забое. Дойдя до сопряжения (перекрестка) штрека с откаточной штольней, по которой был проложен транспортер, обслуживающий три участка, я оста­новилась как вкопанная - этого обычно абсолютно спокойного сопряжения было не узнать. Все во­круг стонало и трещало, стойки на глазах колченожились, а одну, особенно толстую, выкручивало буквально как половую тряпку.

Я просто остолбенела, увидев эту картину. «Сей­час произойдет обвал! - подумала я. - Даже если лава и не сядет, то все работающие в ней будут от­резаны от выхода. Надо подхватить кровлю - не дать ей обрушиться. Надо выводить из лавы людей. Надо сообщить по телефону диспетчеру...»

Все это надо! Но с чего начать? Казалось бы, в первую очередь следовало позвонить диспетчеру. Он пошлет рабочих, вызовет горноспасателей. Но когда прибудет помощь? По подземным выработ­кам - это так далеко! Пока я доберусь до телефона, кровля рухнет. Люди - те, что в лаве, - будут отре-

 

- 217 -

заны завалом. Пожалуй, лучше сообщить горному мастеру в лаве. Он выведет людей. Там их человек 30-35. На бремсберге есть лес. Можно «подхва­тить» кровлю, а уж затем звонить диспетчеру. А ес­ли произойдет обвал, а диспетчер не поставлен в известность? Пока с других участков позвонят, что­бы узнать, почему транспортер остановился, пока моторист пойдет... Решено. Прежде всего - в лаву: вывести людей с инструментом и ликвидировать аварийное положение своими средствами. А там и помощь подоспеет. Все эти рассуждения заняли столько времени, сколько понадобилось, чтобы сбросить с плеча затяжку с пыжами.

Трап, соединяющий первый пласт со вторым, был слишком далеко, и я решила воспользоваться гезенком - вентиляционной выработкой, соединя­ющей оба пласта. Довольно рискованный акроба­тический номер - лезть по шатким перекладинам в этой каменной трубе! Зато не прошло и двух-трех минут, как я была уже в лаве.

Без видимой спешки подошла я к Сидоркину и сказала вполголоса (опять же для того, чтобы не вызвать паники):

- Вася, выводи сейчас же людей. На сопряжении, в откаточном, положение угрожающее: вот-вот про­изойдет обвал. Надо подхватить кровлю!

И тут случилось то, на что я не рассчитывала. Сидоркин мне не поверил:

 

- 218 -

- Что ты мелешь? Какой обвал? Да там нет ни ма­лейшего горного давления. Не может быть опасно­сти!

- Не теряй времени! Положение угрожающее: если сейчас еще есть время, то через несколько ми­нут будет поздно!

Но он, не слишком спеша, пошел к трапу, веду­щему вниз. Я его не осуждаю: весть, принесенная мной, была просто неправдоподобна! Откуда ему или мне было знать, что Шмитиха дала трещину? Весь угол, выходящий на север в сторону Горстроя, та его часть, где на месте гибели самолета постав­лен обелиск, чуть осел. На поверхности образова­лась трещина метров двадцать шириной, а точка упора рычага пришлась как раз на это сопряжение.

Вернулся Сидоркин. Теперь он убедился, что по­ложение действительно угрожающее, растерялся и совсем потерял голову. Выводить людей из лавы? Поздно! Кровля рухнет, и все, в том числе и он сам, будут отрезаны. Надо немедленно подхватить кров­лю! Крепежный лес - он тут, рядом, на бремсберге! Озираясь, он увидел двух лесогонов, идущих вниз от лебедки. Прихватив их обоих, он побежал с ними за стойками, не подумав о том, что здесь нет кре­пежного инструмента, чтобы замерить, отрезать и заклинить стойки.

К счастью, в моем забое, совсем рядом, нашлось все, что нужно. Я ринулась туда, сгребла весь свой

 

- 219 -

инструмент: топор, пилу, лом, кайло, шуровку и ло­пату, не забыв несколько заготовленных мной кли­ньев, - и помчалась к месту аварии, перескакивая через все препятствия. Когда Вася Сидоркин с лесогонами приволокли три бревна, весь необходи­мый инструмент был под рукой. Я расчистила наи­более угрожающее место и уже «брала приямок». Пока они «подхватывали» наиболее угрожаемый участок, я - опять же по гезенку - поднялась в лаву, вывела людей (с инструментом) и помчалась к теле­фону - сообщить об аварийном положении.

Диспетчер мне тоже сначала не поверил. До того все это было неправдоподобно, что походило на дурную шутку. К счастью, диспетчером был Ана­ньев - опытный шахтер с лицом, изрешеченным взрывом, и стеклянным глазом. Одно время он ра­ботал начальником на нашем участке (еще на шах­те 13/15) и знал меня хорошо, так что он сообщил об аварии на те три участка, что были за нашим и в случае обвала оказались бы отрезанными. Когда же Сидоркин распорядился, расставив подоспев­ших из лавы рабочих, то он сбегал к телефону и подтвердил все сказанное мной.

Тут уж пошла кутерьма! На ликвидацию аварии бросили все силы. Целую неделю длилась борьба со взбунтовавшейся Шмитихой, и наконец была одержана победа. Этого, увы, мне не довелось уви­деть... То, о чем все время говорили, свершилось.

 

- 220 -

Женщин вывели из шахты и угнали в седьмое лаготделение. Свою шахтерскую «лебединую песню» я спела, а услышала ее эхо несколько позже.

 

Премия

 

Какое это счастье - спать! По крайней мере, для меня. Я сплю. И нет для меня ни тюрьмы, ни лагеря, ни всего того, что меня окружает. Я снова в Цепилове, вокруг меня шумят дубы. Где-то ржет кобылица, и ей в ответ заливисто ржет жеребенок. Скрепит журавль колодца. Ветер колышет душистые листья ореха, и где-то рядом - отец, мать. Все мне дорого, близко...

Но почему так холодно?

Впрочем, это становится ясно, когда я открываю глаза. Я не в Цепилове. Я на полу этапного барака седьмого лаготделения. Начался новый отрезок мо­ей подневольной жизни.

Наверняка не самый приятный.

Ноябрь в Заполярье - это глухая зима. Ночь. Пурга. Все самое отвратительное, что только могла придумать природа и что становилось еще отврати­тельнее стараниями людей, имевших власть над другими, бесправными и абсолютно беспомощны­ми людьми (вернее, не людьми, а заключенными).

- Керсновская! Тебя вызывают в штаб к началь­нику! - разбудил меня голос посыльной.

 

- 221 -

Я уже спала на своей верхотуре после целого дня тяжелой работы на морозе. Кости еще гудели от тех кирпичей, которые я таскала весь бесконечно дол­гий и беспросветно темный день. Я только начала согреваться: из меня как бы сочился холод, накоп­ленный на работе и особенно по пути с работы -километров пять против ветра.

«В чем я провинилась?» - подумала я, но вопроса этого не задала. Заключенный всегда виноват. Да­же если за собой никакой вины не чувствует. И по­этому я напялила на себя весь мой весьма скудный гардероб. ШИЗО не отапливается, и пытка холо­дом - одно из распространенных видов наказаний (точнее, издевательств).

И вот я стою навытяжку перед заместителем на­чальника седьмого лаготделения Кирпиченко. В первый раз (но, увы, не в последний) встречаюсь я с этим «злым гением» нашего лаготделения. Он до­вольно долго и с явной подозрительностью осмат­ривает меня с ног до головы.

- Ты Керсновская?

- Керсновская Евфросиния Антоновна, статья 58, пункт 10, срок - 10 лет.

- Ты работала в шахте?

- На шахте 13/15, а после ее разделения - на шахте 15.

Опять он уставился на меня, кривя губы под крючковатым носом, и опять я с наигранным без-

 

- 222 -

различием смотрела на его переносицу. Мое сердце сильно колотилось (что греха таить?) при напоми­нании о шахте, черной шахте, единственном свет­лом пятне на фоне темных лет неволи.

- Вот! Это тебе!

И он, вынув из конверта листок бумаги, на кото­ром было что-то напечатано, протянул его мне.

Я читала, и строчки плясали перед моими глаза­ми: «На торжественном собрании по поводу Дня шахтера 23 августа 1951 года начальник участка №8 Сидоркин Василий (ага, он уже начальник!) предложил премировать... сто рублей... высказать благодарность... мужество и находчивость... пре­дотвратить аварию... могущую причинить челове­ческие жертвы... материальные убытки...»

Я смутно помню, как Кирпиченко взял из моих рук эту бумагу и сказал:

- Можешь идти. Премию тебе выдадут!

Я словно летела на крыльях сквозь ночь и непо­году, и сердце пело.

Слезы душили меня.

Шахта вспомнила обо мне! Шахта сказала мне спасибо!

Меня уже там не было, и не было никакого инте­реса поощрять отсутствующего. Но начальник уча­стка, когда надо было назвать самого достойного из всех, назвал меня - женщину, уже изгнанную из шахты!

 

- 223 -

В бараке встретили меня удивленные взгляды:

- Как это тебя не посадили?

Репутация Кирпиченко вполне оправдывала по­добный вопрос.

Впрочем, своей премии - ста рублей - я так и не получила. Но разве имело это какое-нибудь значе­ние?

 

«Снежки»

 

В книгах часто встречаешь героев, которых обу­ревает «демон далеких дорог». Каюсь: в свое время я им завидовала. Не совсем искренне, но все же... Я сама мечтала о дальних дорогах, может быть, именно оттого, что очень уж хорошо было мне у себя дома.

А в неволе, когда этапы так же неотвратимы, как смена времен года, казалось бы, они не должны пу­гать, ведь у тебя нет ничего своего - ни семьи, ни работы, ни даже нар, на которых спишь. И все же любой этап пугает. Не оттого ли, что когда у челове­ка нет ни прав, ни свободы, то он может ожидать от любой перемены лишь перемены к худшему?

Этап - это прежде всего сдача казенных вещей. Казалось бы, чего проще, сдаешь то, что получил из лагерной каптерки: валенки или ботинки, телогрей­ку или бушлат, смену белья, миску, ложку. Иногда в виде особого исключения люди получали одеяло и

 

- 224 -

обязаны были его сдать. Вот тут и начиналась сви­стопляска. Те, кто ведал вещдовольствием (обычно вольнонаемные, к тому же семейные), щедрой ру­кой черпали из каптерки все, что могли использо­вать - продать, обменять, а записывали недостаю­щие вещи в специальные книжки заключенных, особенно женщин, ведь женщины всегда умеют -всеми правдами и неправдами - прибарахлиться. И вот эти вещи конфискуются взамен «утерянных» (а в действительности неполученных) казенных ве­щей. А чтобы ни одна мало-мальски хорошая вещь не могла ускользнуть от жадных глаз дежурнячек, они роются в личных вещах своих жертв и не менее жадные руки обшаривают бесцеремонно их тела... Трудно найти слова, чтобы объяснить тем, кто не подвергался этой унизительной процедуре - инвен­таризации и обыску!

Лично для меня изгнание из шахты было тяжелым ударом. Из-под ног ускользал последний клочок твердой почвы. Значит, опять ощущение трясины, готовой вот-вот сомкнуться над головой, и уверен­ность в том, что никто не услышит твоего призыва о помощи...

Достоевский утверждает, и у меня нет основания ему не верить, что самое жестокое по своей неле­пости наказание - это перекидывать с места на ме­сто никому не нужный песок. Песок в седьмом лаготделении мы не перекидывали. Но кирпичи с

 

- 225 -

места на место перекладывали. Работы для нас не было, а не работать мы не имели права. Отсюда -нелепый, почти сизифов труд.

Но самое неприятное - это дорога на работу. Ве­ли нас в Горстрой мимо зданий, которые строили бытовики - центр управления комбината, банк и еще что-то значительное. Смело можно сказать, что нас прогоняли «сквозь строй» с молчаливого одоб­рения конвоиров.

Наша бригада была сплошь политические, а на­ши конвоиры - самоохранники. Не приходится удивляться, что они находили остроумными выход­ки тех уркачей, которые осыпали нас бранью и на­смешками, выстраивались в оконных проемах, де­лая непристойные телодвижения и выставляя напо­каз свои половые органы.

Еще хуже было то, что они сопровождали эти «шутки» снежками, в которые были закатаны куски льда и обломки кирпича. Проходя под градом этих «снарядов», мы не смели нарушить строй, так как в этом случае нас останавливали и заставляли пере­страиваться под градом камней. Редко кто из нас не получал удара камнем, а бывало и хуже: одной хох­лушке камнем оторвало кусок уха, а другую мы вы­несли без сознания.

Нет ничего удивительного в том, что когда наряд­чица однажды объявила о моем переводе в ЦЕЛ, то я обрадовалась.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.