На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ЦБЛ в 1951 году ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 226 -

ЦБЛ в 1951 году

 

И все же радоваться было нечему. То, что я на этот раз застала, было так далеко от того, чем оно должно быть! Начальница больницы Урванцева бы­ла поглощена одной заботой: ей надо было угады­вать, в чем на данный отрезок времени заключается «партийная линия». Больше всего она боялась, что ее могут заподозрить в симпатии к заключенным и в послаблении режима. Так что администрация была сугубо тюремная. Настоящие врачи - Омельчук и Людвиг - были в Горлаге. Появились новые - Арка­нов и Аликперов, оба бывшие военнопленные, осужденные в 1947 году, когда возобновившаяся волна репрессий захлестывала все новые и новые толпы «изменников Родины» из числа тех, кто и по­нять не мог, в чем он виноват. Они были оглушены и растеряны, находились в состоянии какой-то прострации.

Медицину я себе без клятвы Гиппократа никак не представляю. Медицина - это служение; морально раздавленные люди на такого рода служение не го­дятся.

Ванчугов... Ну, этот сумел приспособиться: он был бездарен, но покорен хозяйской воле. Такой «верный холоп» вполне устраивал Кузнецова. Пока он сносил, даже с благодарностью, все издеватель­ства шефа, то мог быть спокоен за свою судьбу.

 

- 227 -

Молодые врачи-вольняшки, пройдя практику на заключенных, перешли на работу в город.

Сильно увеличился «удельный вес» Пуляевского. Он не был ничтожеством, как Ванчугов; он был ве­личиной отрицательной. Когда верховным главно­командующим является такой беспринципный авантюрист, как Кузнецов, а пациенты - стадо бес­правных подопытных заключенных, то бездарная «отрицательная величина» - огромная опасность.

Кто я была? Строптивая, но бесправная заклю­ченная за номером 79036, представитель среднего медперсонала, обязанная пассивно подчиняться. Мне некуда было отступать - шахты за мной больше не было. Шансов уцелеть в создавшихся условиях не оставалось. К счастью, моральный фактор играл для меня всегда главную роль. Я говорю - «к счас­тью», потому что он всегда облегчал выбор пути и образ действия. Мне никогда не приходилось му­читься сомнениями и раскаиваться в принятом ре­шении, так как путь, по которому я шла, мог быть только тот, который указывала мне совесть.

Но это не исключало существования фактора ма­териального. На этот раз и в этом отношении дело в ЦБЛ обстояло далеко не блестяще. Работали в две смены: ночную и дневную, по 12 часов. Считая вре­мя на развод и дорогу - 14 часов. Питание мы полу­чали в лагере двухразовое. Значит, похлебал балан­ду, съел хлеб и через 15 часов снова хлебай лагер-

 

- 228 -

ную баланду, на сей раз без хлеба. Врачи жили и питались при больнице, а сестры и санитары... Можно ли осуждать их за то, что они кормились за счет больных? Но лиха беда начало. Началось с то­го, что они черпали из кастрюли, предназначавшей­ся для больных, а потом уж выработалась привычка забирать себе все, что повкуснее. Может быть, это донкихотство, но именно в этом, как и во всем про­чем, я компромиссов не допускала, что вызывало недовольство остальных: в моем «воздержании» они чуяли (и не без основания) порицание себе.

Но, разумеется, не это главное. Главное - это ра­бота, то есть долг медика - забота о больных, о тех, кто доверен нашей заботе и куда больше нуждает­ся в этом и без того недостаточном питании. Я-то по крайней мере была здорова. Да! Здорова и сильна. Как это у Алексея Толстого князь Курбский гово­рит Шибанову:

«Ты - телом здоров, и душа не слаба,

А вот и рубли в награждение!»

Вот так и я однажды попала в роль Васьки Шибанова. Только рублей мне никто не сулил.

 

«Консультация»

 

Хотя ЦБЛ утратила свою былую славу, но друго­го «медицинского центра» не было, и туда продол­жали приводить на консультацию больных из раз-

 

- 229 -

ных лагерей. Кому - поставить диагноз, кого - гос­питализировать, предписать лечение, обследовать, положить на операцию... Для многих заключенных это была последняя надежда на спасение.

И вот на консультацию зачастила Масяева из седьмого лаготделения. Здорова она была, как ко­была, и никакой консультации ей не было нужно. Но в ЦБЛ в хирургии лежал в глазном отделении один из ее любовников, засыпавший себе глаза хи­мическим карандашом.

Кто не слыхал о Масяевой?

Масяиха - урка, уголовница-рецидивистка, неко­ронованная королева преступного мира.

Всякий король, равно как и королева, должен быть символом, иметь неограниченную власть и опираться на силу. Все это у Масяихи имелось. Символом она была, безусловно. Символом преступности. В ее неограниченной власти было что-то мистическое, словно существовал какой-то гипноз, который побуждал всех уркачек к фанатич­ному повиновению и мистическому обожанию. Что же касается силы... Ну, сила была вполне реальной: это были поддержка и благословение со стороны лагерных властей на основе давно испытанного и проверенного принципа: «Я - тебе, а ты - мне». Для полной картины остается добавить, что была она уже далеко не первой молодости, но по-своему красива - красотой раскормленного, никогда не ра-

 

- 230 -

ботавшего животного. Ну а темперамент... Нет, не буду обижать сравнением животных! Официально она числилась комендантом какого-то барака. Фак­тически никакой работы не выполняла. У нее была своя «квартира»: комната с кухней в бараке «лор­дов» - лучшем бараке зоны. Там она жила со своим сыном Иваном-богатырем - здоровым, раскормлен­ным бутузом, шестым по счету лагерным байстрю­ком. Обычно лагерные дети находились при мам­ках, пока их кормили грудью. Отлученных, их отправляли в Дом младенца, в Горстрой, а оттуда - в какой-либо детдом, чаще всего в Красноярск. Для масяихиного отродья сделали исключение. Больше того, ей выделили пару «шестерок»: одна нянчила Ивана-богатыря, другая стряпала. Продукты, лю­бые по ее выбору, ей давали из лагерной кухни, где неофициально питалось и лагерное начальство, кроме начальника лаготделения капитана Блоха. Дефицитные продукты всеми правдами и неправда­ми доставляли ей в виде оброка.

Сложная и грязная эта система оброков по зави­симости. Уркачки знали, что нарядчицы пошлют их на работу, а значит, и на «заработки» (кого - «по спе­циальности», например карманщиц, кого - на заработки «передком»), куда захочет Масяиха, и жучки покорно платили ей калым. Стоило им засы­паться - их выручала та же Масяиха, имевшая у на­чальства неограниченный блат.

 

- 231 -

Начальство ценило Масяиху за то, что она дер­жала в повиновении весь преступный мир седьмого лаготделения, не допуская никакой самодеятельно­сти, что очень облегчало работу руководства. И еще одна особенность роднила Масяиху с «псар­ней»: она, как и все урки, зверски ненавидела фраерш, то есть интеллигенцию (основной контингент 58-й статьи), и бандеровок - хохлушек, главным образом западниц, осужденных по той же 58-й ста­тье (но по другому пункту, за измену Родине) за на­ционализм, сепаратизм и прочие «измы». Всем этим и объяснялось всемогущество Масяихи.

Врач-заключенная из седьмого лаготделения не смела ей отказать в направлении на консультацию в ЦБ Л; нарядчица не смела ее завернуть с вахты; в приемном покое больницы никто не смел ее при­тормозить. В ЦБЛ ей была открыта «зеленая улица». Кто осмелился бы ей сказать «нельзя»? У санитаров, вахтеров, врачей - у всех были любовницы, прожи­вавшие в седьмом лаготделении, в феодальной вот­чине этой самой Масяихи.

Все знали ее жестокость. Кто не побоялся бы ее беспощадной мести?

Кому не люба на плечах голова? Чье сердце в груди не сожмется?

И Масяиха прямо с вахты направлялась на второй этаж, набросив на плечи первый попавшийся ей врачебный халат, висевший в раздевалке, беспре-

 

- 232 -

пятственно шла в палату глазников, с неподражае­мым бесстыдством раздевалась и ложилась в по­стель к своему «избраннику».

Не будем говорить о безнравственности и не­этичности подобного «действа». На это можно было бы закрыть глаза. Но если это повторяется регуляр­но, каждый вторник, то рано или поздно кто-нибудь стукнет об этом начальству Норильского лагеря... Вдруг кто-нибудь из верхов нагрянет?! Ведь не ска­жет же, допустим, Ванчугов: «Я не посмел вытащить эту бандершу из постели, так как мою любовницу в седьмом лаготделении изувечат или убьют»?

Впрочем, был выход - отказать в консультациях всему седьмому лаготделению.

Но это нельзя ничем мотивировать. В лаготделе­нии пять тысяч женщин. Оно рядом. И конвой все­гда есть.

 

No passaran  Масяихе

 

Невольно на князя сомненья нашли...

Вдруг входит Шибанов в поту и пыли:

«Князь! Служба моя не нужна ли?

Вишь, наши меня не догнали!»

Нет, своих услуг я Ванчугову не предлагала. - Евфросиния Антоновна! - сказал он мне, не глядя в глаза. - Вы должны не пустить эту женщину на второй этаж.

 

- 233 -

Понятно, Ванчугов поступил со мной нехорошо. Это было подло, трусливо и жестоко. Но я не могла проявить малодушие и отказаться выполнить его распоряжение, хотя и понимала, чем это мне угро­жает.

Шибанов в ответ господину:

«Добро! ...А я передам и за муки

Письмо твое в царские руки»*.

Ванчугова в тот день я вообще больше не видела. Он отлично знал, на что меня обрекает.

«...И много, знать, верных у Курбского слуг,

Что выдал тебя за бесценок!

Ступай же с Малютой в застенок!»

Впрочем, не было у меня времени задумываться над опасностью этого поручения и над его послед­ствиями - Масяева уже поднималась по лестнице.

Я шагнула вперед и встала на верхней ступеньке.

- Посторонним вход запрещен! - сказала я твердо. Она даже опешила от неожиданности.

- Да ты что, очумела?! Я - Масяева.

- Вам тут делать нечего, Масяева!

- А ну, уматывай...

Здесь последовал отборный лагерный «букет», от которого покраснел бы не только ломовой извоз­чик, но и его лошадь.

 


* Хотя здесь сравнить себя с Васькой Шибановым я не мо­гу: Шибанов всей душой был предан своему князю; я же знала, что Ванчугов труслив и хитер. - Прим. автора.

- 234 -

С этими словами она шагнула вперед и ударила меня под ложечку. Но я этого ждала, заслонилась, отбила ее руку и нанесла ей удар в подбородок. С какой яростью ринулась на меня эта бешеная ти­грица! Мое преимущество было в том, что я стояла на несколько ступеней выше. Зато она была куда опытнее меня, особенно по части запретных уда­ров, ведь недаром за ней числилось несколько мок­рых дел.

Я дралась отчаянно, как Леонид, царь Спартан­ский, в Фермопилах, и меня, должно быть, постигла бы его участь, с той, однако, разницей, что памят­ника со словами «Остановись, прохожий!» никто бы мне не поставил. Санитары, сестры и врачи - все на это время «притаились в кукурузе». Но тут подоспе­ли мне на помощь с полдюжины выздоравливающих и вынудили ее, визжащую и изрыгающую немысли­мые сквернословия, отступить.

 

Фраер-честняк

 

Через день или два ко мне подошла Вера Богда­нова - одна из отпетых жучек-рецидивисток, с дет­ства не выходивших надолго из лагерей. Красивая какой-то наглой красотой: крупная, курносая, с ка­рими веселыми глазами и зубами, как тыквенные семечки. Жила она с девчонкой-коблом, похожей на развратного мальчишку, - Люсиком.

 

- 235 -

Должна подчеркнуть, что я - отъявленнейший «фраер», и все же пользовалась симпатией у тех урок, которые в лагере именуются «честными вора­ми»*. Такая симпатия вызвана была тем, что я, буду­чи образованной, не соглашалась ни на какую по­блажку, даже на бригадирство, и не искала легкой работы. Например, умея неплохо рисовать, я отка­зывалась от работы в культурно-воспитательной части, в клубе. Словом, не стала «сукой» (то есть не приняла ни звания, ни послабления из рук началь­ства). Случилась своего рода аномалия: фраер-честняк.

- Скажи, Фрося, это правда, что ты выгнала нашу Масяиху из ЦБЛ?

- Сущая правда!

- Ай как нехорошо! А я спорила, говорила - не может быть!

- Что поделаешь! Она повадилась туда ходить на случку, а из-за нее женщины, нуждающиеся в лече­нии, не смогли бы попасть на консультацию к спе­циалисту.

- Жаль, очень жаль... Тебя могут убить или изу­вечить. И я помочь тебе не могу.

- А я о помощи не прошу. И пощады не жду!

 


* Странно слышать это сочетание - «честный вор»! Но это так. С честью это не имеет ничего общего: просто «чест­ным» зовется тот вор, который блюдет все воровские зако­ны и не принимает никаких выгод из рук начальства. -Прим. автора.

- 236 -

- Один совет могу дать тебе: береги лицо, осо­бенно глаза. Подставляй спину. Особенно под пер­вые удары. И когда упадешь, то постарайся - нич­ком и туда, где побольше снегу. Можешь кричать. Авось кто-нибудь и выручит...

- За дружеский совет спасибо. А вот чтобы кри­чать, так уж этого не будет. Не надо мне вашей по­щады, не надо мне и помощи от псарей.

- Поверь, Фрося, мне очень жаль. Но иначе нель­зя. Желаю тебе удачи... Что-то вроде:

Если смерти - то мгновенной,

Если раны - небольшой!

Я отлично понимала, что эта «экзекуция» неиз­бежна. А уж если так, то лучше - скорее. Ожида­ние всегда тяжело. Но пусть уж на открытом месте, а не где-нибудь в нужнике. Короче говоря, я и не пыталась прятаться за чью бы то ни было спину, скорее - наоборот.

Как-то вечером к нам в барак пришла какая-то мамка и сказала, что врач Авраменко, которая ра­ботала в зоне, в лагерном Доме младенца, получила дурные вести из дому и хочет со мной посовето­ваться. Каких еще вестей можно ждать из дому, когда там осталась сирота с полуслепой старухой? Чем могу я помочь? Но в беде вопросов не задают.

Татьяна Григорьевна удивилась, увидев меня в столь поздний час. Зато я не удивилась, когда бы-

 

- 237 -

стро вошла мамка и сказала ей на ухо, но достаточ­но громко, что группа жучек поджидает меня, что­бы устроить мне «темную».

Татьяна Григорьевна побледнела:

- Сюда они зайти не посмеют. А затем, когда бу­дет обход, вы с дежурным до барака дойдете.

- Ну нет, не хватало еще, чтобы я у псарни защи­ты искала! Мой счет - мне и платить. Кроме того, вам не след в это грязное дело впутываться: вам среди этих жучек жить. Нельзя с ними отношения портить: эти подонки мстительны и готовы на лю­бую гадость.

И я быстро вышла из комнаты. В темных сенях задержалась минуты на две. Не для того, чтобы со­браться с духом, а для того, чтобы глаза привыкли к темноте.

Глупо было бы утверждать, что я не испытывала страха. Страх как и боль: нет человека, который бы его не испытывал, но не всякий ему поддается.

Я открыла дверь, спустилась с крыльца. На Промплощадке полыхало зарево коксовых печей, и в его багровых отблесках я увидела семь фигур, вы­строившихся полукругом.

- Э, да вас совсем немного! - бросила я с презре­нием. - Всего лишь семеро на одного. Кликнули б еще хоть с полдюжины на подмогу!

Кто командовал и кто нанес первый удар, я не ра­зобрала. Они ринулись все сразу, и удары желез-

 

- 238 -

ных кочережек посыпались на меня градом. Я рва­нулась вперед, пытаясь вырвать из рук одной из жучек железный прут, и еще успела пожалеть, что не прихватила кочергу, стоявшую у Татьяны Григо­рьевны возле печки. Но это длилось мгновение. За­тем под градом ударов я свалилась ничком в снег, закрывая лицо руками. Действовала я инстинктив­но или невольно поступила так, как мне советовала Верка Богданова?

Некоторое время я лежала без сознания. Багро­вое зарево уже почти угасло. К счастью, мороз был невелик, и я не успела обморозиться. Я села и, на­брав пригоршню снега, прижала к лицу. Губы бы­ли разбиты, из носа текла кровь, левый глаз за­плыл. Но, в общем, лицо не очень пострадало. Зато все тело так ныло, что я едва смогла встать на ноги. Добравшись до барака, я с трудом влезла на свою верхотуру (к счастью, мое место - первое сверху возле дверей), захватив с собой тазик снега.

До самого утра прикладывала я снег к разбитой физиономии и лишь после того, как развод ушел, забылась - далеко не сладким сном. Спала я очень недолго. Меня разбудила дневальная.

- Керсновская, вас вызывают в штаб! Сегодня дежурный Кирпиченко.

Тьфу, пропасть, опять Кирпиченко! Везет мне...

- Ты нас не обманывай! Говори, кто тебя избил? И из-за чего?

 

- 239 -

- Я оступилась на льду и разбила лицо о желез­ную трубу водопровода! - развела я руками.

Чего уж только не наговорил мне Кирпиченко! И улещал («Мы всегда на стороне человека интел­лигентного...»), и обещал («Того, кто нам доверится, мы сумеем уберечь и защитить...»), но больше все­го запугивал и угрожал («Это лишь начало! Они на этом не успокоятся...») или, наоборот, обрушивал­ся всем своим гневом на меня: «Ты из их шайки! Ты их покрываешь! Мы на всех управу найдем!»

Я продолжала стоять на своем: расшиблась - и баста. И в санчасть не пошла. Не имея освобож­дения, я в ночь пошла на работу, хоть меня сильно лихорадило. Дежурил в ту ночь Аликперов, до ра­боты меня не допустил и дал мне освобождение на три дня. Ночь была спокойная - никого не привози­ли, и мы всю ночь проболтали в приемном покое. Первый и единственный раз поговорили по душам, и мне, право же, стало жаль этого уже немолодого азербайджанца. Он считал, что, продолжая лечить раненых защитников Севастополя после падения города, он выполнял свой долг, и не мог понять, по­чему через два года после окончания войны оказа­лось, что он, чтобы не стать «изменником», должен был застрелиться, да и раненым надо было умереть, а не выздоравливать в плену у немцев. Вообще-то давно известно, что логика не относится к точным наукам...

 

- 240 -

Иду как-то вечерком по зоне. Задумалась и, как это часто бывает, не обратила внимания, что кто-то со мной поравнялся, пока не услышала:

- Ты молодец, Фрося! Смотрю - рядом Богданова.

- А знаешь почему? - и, не дождавшись ответа, продолжала: - Хорошо держалась: не дрогнула, на помощь не звала. Никакого шухера. Теперь -лады. Больше никто тебя из наших не тронет. Это законно!

- Для меня закон - это то, что совесть велит. Ва­ши законы не про меня писаны. Дрожать я не при­выкла. А помощь... Чья помощь? Уж не псарни ли?! Нет, Вера, я помощь могу принять лишь от то­го, кого уважаю. И видит Бог, их не так уж много, да и тех подводить неохота. Нет, я делаю лишь то, в чем без стыда могу признаться. При всех. И не опуская глаз. Так мне спокойнее. А там будь что будет!

- И все же я повторяю: ты молодец, Фрося! На­ша жизнь воровская, постыдная. Но и у нас есть душа. Мы недостойны твоего уважения, но тебя мы уважаем. И в обиду не дадим.

С этими словами она повернулась и ушла.

И правда: все «оторвы» относились ко мне с не­понятным почтением. А в седьмом лаготделении, где выходить из барака в одиночку немногие осмеливались, это чего-нибудь да стоит!

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.