На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Из медиков - в железнодорожники ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 241 -

Из медиков - в железнодорожники

 

Прямых путей, должно быть, вообще не бывает, это даже из геометрии явствует, хотя я лично пред­почитаю геометрию Эвклида со всеми его прямыми и параллельными линиями, которые, по-честному, ни­когда не пересекаются, и с аксиомами, которых не надо доказывать. Но тут речь не об Эвклиде, а о док­торе Пумпурсе. Этот долговязый латыш комиссовал женщин. Делалось это вовсе не для того, чтобы забо­титься об их здоровье, а просто надо было выявить первую категорию, пригодную для самой тяжелой физической работы на морозе. Проверял ли для это­го Пумпурс сердце, легкие, общий habitus*? Вовсе нет! Все внимание обращал исключительно на поло­вые органы: в одних и тех же резиновых перчатках, даже не делая вид, что их моет, ковырялся во влага­лищах женщин, а гинекологическое «зеркало» лишь окунал в раствор хлорамина. Когда очередь дошла до меня, я твердо заявила:

- Я virgo; смотрите, если это вам нужно, но... гла­зами, а расковыривать humen я не позволю.

- Я ничего не знаю! Все должны быть освидетель­ствованы мной одинаковым образом.

- Кроме девственниц, как в данном случае, - воз­разила я.

 


* внешний облик человека (лат.).

- 242 -

- Никаких исключений! Иначе направлю, как первую категорию, в распоряжение лагеря.

Так я попала в бригаду, расчищающую железно­дорожные пути.

 

На участке Амбарная - Зуб-гора

 

Это была тяжелая и очень неблагодарная работа. Для железной дороги не бывает актированных дней. Наоборот, чем злее пурга, чем больше снега, тем напряженнее работа: устанавливать и перено­сить щиты, расчищать пути... А кайлить лед! На юге люди думают, что лед - это что-то хрупкое: ударь -и расколется. Но на морозе в 50-55 градусов лед твердый, как железо.

Когда не было заносов, то нас заставляли кай­лить лед в котлованах. Нормы на все виды работ были кошмарные. Тот, кто составлял эти «нормы», не имел представления о том, что такое мороз.

Но если рыхлого снега надо было погрузить на санки и отвезти на 40 метров - 220 кубометров на человека, то льда вырубить и выбросить с тройной перекидкой из котлована - 11 кубометров. И кай­ло, и лом при таком морозе вязки и тверды, как ме­талл. При ударе или отскакивают или увязают, и от­колоть даже крошку очень трудно, не то что 11 кубометров.

 

- 243 -

Выполнить норму невозможно. А это значит -голодный паек, что особенно мучительно на таком морозе.

Несколько лучше обстояло дело с расчисткой пу­тей в пургу, особенно в ночную смену. Разумеется, 220 кубометров на человека никто не выполнял, но поди-ка проверь - ночью, в пургу! Можно брать ци­фры с потолка.

Пожалуй, сравнительно легкой работой была пе­реноска щитов. Эту работу выполняли сразу по окончании очередной пурги. Пурга обычно бушует три-четыре дня и прекращается внезапно. После, дня через три, мороз достигнет уже космических размеров, но в первый после пурги день еще «теп­ло», то есть градусов 25-30. Работать можно! Вот через несколько дней наступит настоящая стужа: все затянуто густой мглой, непроницаемой, как лон­донский туман, и воздух обжигает легкие, создавая впечатление, что это не воздух, а вода, и ты бук­вально захлебываешься и задыхаешься.

Но самой тяжелой, хоть и хорошо оплачиваемой (до 900 граммов хлеба!) работой была смена лоп­нувших от мороза рельсов. Да, я не оговорилась: сжимаясь от холода, рельсы разрываются! Когда устанавливалась тихая морозная погода, тогда-то и приходилось зорко следить, чтобы вовремя найти и заменить лопнувший рельс. А для того чтобы все было под рукой, мы загодя развозили по нашему

 

- 244 -

участку Амбарная - Зуб-Гора рельсы на разборной дрезине из двух скатов. Сколько раз приходилось второпях сбрасывать рельсы с дрезины, а затем и саму дрезину с путей при приближении поезда, а потом опять собирать ее и погружать рельсы! Один погонный метр весил 32 кг.

Но сама работа по замене рельсов мне нрави­лась, и я даже подумывала: не стать ли мне масте­ром-путейцем? Для этого, впрочем, нужно было по­лучить пропуск. Хоть у меня была статья 58-я, по­литическая, но сроку, учитывая зачеты, оставалось уже меньше года, и если производство будет хода­тайствовать, то это вполне возможно.

Какая наивность! Я, по обыкновению, не учиты­вала того, что я «на прицеле», как рецидивист, чело­век опасный: думающий и не скрывающий этого. Не о пропуске надо было думать, а о том, что за мной по пятам новый, на этот раз третий, срок бродит! А это уж наверняка обозначало бы конец. О воле я еще не думала, слишком привыкла видеть рядом с собой смерть. Но и об угрозе третьего срока я тоже почему-то не думала.

 

И ассенизатор - человек

 

Неожиданно наступила оттепель. Нет, не конец зимы, а просто окно в весну. Полярная ночь позади. Уже 3 февраля солнце окрашивает в оранжевые и

 

- 245 -

розовые тона далекие горы Ламы и близкие - Талнаха. Вскоре оно освещает дым, поднимающийся из труб ТЭЦ, и вот из-за горы в полдень выкатыва­ется солнце. Правда, оно тут же прячется, но мы знаем, что с каждым днем все дольше будет оно смотреть на людей. И это - весна!

Библия говорит, что когда Ной увидел радугу, он ее воспринял как обещание: «Надейся! Потопа больше не будет!» Когда после долгой полярной но­чи видишь вновь солнце, то его появление воспри­нимаешь так же, как призыв к надежде: «Надейся! Все темное проходит. И - будет день!» А для заклю­ченного все темное - это неволя, а солнце - символ свободы.

Но не только солнце указывает на приближение весны; говорят об этом и горы замерзших нечистот, выросшие до угрожающих размеров у порогов об­щежитии, в которых живут железнодорожники.

Вначале весь Норильск состоял из лагерей. По мере того как увеличивалось количество вольнона­емных (главным образом за счет отбывших уже на­казание «заполярных казаков»), лагеря перемеща­лись на периферию, а бараки - большие сараи из бутового камня - превращались в общежития. На­селяющие их люди - и семейные, и одинокие -безобразно загаживали территорию. Канализации не было, уборная - одна на несколько бараков, и все нечистоты выливали прямо с крыльца.

 

- 246 -

Убрать их должны были, разумеется, заключен­ные. Вот тут-то у меня произошел первый кон­фликт с нашим бригадиром - вольнонаемным из уголовников. На железной дороге не было сроч­ной работы, и он, не согласовав с лагерем, само­вольно использовал нас для уборки территории «своих» общежитии.

Заключенные - люди подневольные и обязаны выполнять любую работу, но известные правила санитарии должны соблюдаться. Когда долбишь кайлом и ломом замерзшие экскременты, то к кон­цу смены волей-неволей перепачкаешься. Мы рас­считывали на то, что нам выдадут резиновые рука­вицы и сапоги. Но нам даже рукавиц не дали. При скученности, в которой мы жили, не имея возмож­ности ни помыться, ни переодеться, перспектива быть вымазанным в нечистотах днем и ночью, при­чем неизвестно, как долго, никому не улыбалась. Однако заключенные не имеют права коллективно не только протестовать, но вообще обращаться с какой бы то ни было просьбой. Любое коллектив­ное выступление расценивается как преступление по статье 58-11.

Как тут быть? Кто-то один должен заявить про­тест. Разумеется, это сделала я.

Смену мы отработали. Но вечером я объявила:

- Завтра без резиновых рукавиц работать не буду!

 

- 247 -

- Ты что? Бунтовать? А знаешь, что за это пола­гается? - заорал, рассвирепев, бригадир.

- Знаю! Но знаю также, что ассенизатору пола­гается спецодежда. Это профилактика от тифа и дизентерии.

Рукавицы нам дали.

Вскоре мы снова стали работать на железной дороге.

 

Общественная уборная

 

Это необходимое учреждение теперь почему-то называют «туалет». Куда правильнее его старое на­звание - нужник. Но оказывается, что иногда его можно назвать и по-иному, а именно: случный пункт. У жучек в ходу присказка: «Давай пайку и де­лай ляльку». Среди недавно освободившихся желез­нодорожников, не успевших обзавестись «подругой жизни» (а это далеко не просто, так как в те годы женщин было раза в 4-5 меньше, чем мужчин), спрос намного превышал предложение, и вся эта холостежь додумывалась до самых неожиданных способов отыскать плевательницу, чтобы выплю­нуть свое семя: любая жучка была желанной. Внеш­ность и возраст значения не имели: «Пусть рожа овечья, лишь бы п.... человечья», - говорили в таком случае. Женщин, желающих заработать добавок к лагерному пайку - что-нибудь вроде белой булки

 

- 248 -

или горсти конфет, сахара или кусочка масла, - всегда было достаточно. Дороже приходилось пла­тить конвоиру: тут без бутылки водки, а то и конья­ка не обойтись. Что же касается «места действия», то что может быть удобнее (во всяком случае безо­паснее) нужника?

Строился он для нужд лагеря. Тогда в двухсекци­онных бараках жили от 150 до 200 заключенных, и на пять бараков строили один нужник. Один, но добротный и, главное, вместительный. Теперь, ког­да бараки превратились в общежития, где живут человек 20-30, очереди там не собирались. Поэто­му, договорившись с кавалером и отправив в кар­ман мзду, конвоир загонял всю бригаду в нужник. Туда же заходит и кавалер - «новобрачный на час» (вернее, на полчаса).

Обстановка не вдохновляющая...

«Культурный уровень человека определяется по тому, как он ведет себя в отхожем месте и... в биб­лиотеке», - изрек какой-то мудрец. О культурном уровне железнодорожников можно было составить не очень утешительное мнение. Но никакой мудрец не смог предвидеть, как еще можно себя вести в данном случае.

Груды замерзших экскрементов вокруг «очков» и желтоватая наледь на всем полу не мешали кавале­ру сначала угостить каким-либо лакомством свою избранницу, а затем...

 

- 249 -

Трудно даже себе представить: стоя среди за­мерзших экскрементов, на глазах или почти на гла­зах (так как перегородка, разделяющая «очки», лишь условность) у всей бригады и конвоира, стоя­щего в дверях...

Нет! Это нужно увидеть, чтобы понять, до чего могут дойти люди. Невольно задаешь себе вопрос: «Да люди ли это?»

 

Привычная реакция на оскорбление

 

Весна 1952 года только побаловала нас улыбкой. Затем наступили холода и метели. В том году и лета не было: 1 июля порошила «крупа», а 21 июля на го­рах, окружающих Норильск, уже лежал снег. Лишь три недели длилось это лето!

Но что будет летом, мы не знали. А пока что при­ходилось из кожи лезть, чтобы обеспечивать дви­жение поездов на нашем участке. Переставлять щиты, расчищать заносы, кайлить, менять рельсы... К концу смены все уже едва на ногах стояли и норо­вили поскорее шмыгнуть в обогревалку - сарай, в котором топилась печурка, где и дожидались гудка ТЭЦ, по которому мы заканчивали работу. И я была не прочь погреться у печурки, но видно, горбатого могила исправит, и бросить работу недоделанной я не могла.

 

- 250 -

В тот злополучный вечер я задержалась на ли­нии, закручивая гайки на рельсах, которые мы за­менили. Работа ответственная. Уставшая и озяб­шая, я зашла в обогревалку одновременно с гудком ТЭЦ.

Первое, что я увидела, был бригадир. Первое, что я услышала, - чудовищное и нелепое оскорб­ление:

- Вот проститутка! Не успела досыта по...  так теперь наверстывает, б....! А тут ее жди!

Реакция на оскорбление была у меня всегда оди­наковая. В данном случае отреагировала я как все­гда - кулаком в морду. И нужно сказать - от всей души. Кулак у меня, что ни говори, шахтерский. Попала я ему прямо в глаз. Фара получилась знаме­нитая!

Пока он вопил, держась за подбитый глаз, вошел конвоир. Мы построились, и нас повели в зону. Подбитый бригадир, светя своей фарой, помчался вперед.

Я не сомневалась, что это предвещает мне мало удовольствия: я осмелилась поднять руку на воль­нонаемного.

Против ожидания, на вахте никто меня не задер­жал. Говорят, кого Бог решил наказать, того лишает разума. Видно, Бог решил меня наказать, иначе чем объяснить мою неразумную беспечность? Когда дневальная собирала нашу мокрую одежду, чтобы

 

- 251 -

нести ее в сушилку (мы вытаскивали рельсы из нале­ди), я не оставила себе ничего из теплых вещей.

Рассыльная объявила:

- Керсновская! Немедленно идите в санчасть!

Я пошла туда налегке, в черном комбинезоне скрейпериста, даже не успев поесть - дневальная запоздала принести баланду. Девчата не отказали бы мне в телогрейке, но мне и в голову не пришло, что Кирпиченко, заместитель начальника лаготделения, давно меня возненавидевший, решил со мной расправиться. Зная о «происшествии», он рас­порядился не задерживать меня на вахте, а решил подождать, когда уйдет капитан Блох (начальник седьмого лаготделения и весьма порядочный чело­век) и власть перейдет к нему!

В эту ловушку я и попала, голодная и раздетая.

В темном коридоре санчасти на меня наброси­лись два каких-то «сбира» и скрутили мне за спиной руки. Щелк! И запястья были тесно сжаты наручни­ками.

 

Снова наручники

 

С наручниками я была вообще-то знакома, но не с такими. Эти были с каким-то приспособлением, которое при малейшем движении, даже при кашле, стягивали запястья все сильнее и сильнее. А попро­буй-ка сохранить неподвижность, когда руки стя-

 

- 252 -

нуты за спиной и кружится голова! Несколько не­твердых шагов - и боль достигла такой степени, что в глазах заплясали огненные свечки. Я едва удержа­лась на ногах, и трещотка наручников щелкнула еще раз.

В таком состоянии меня втолкнули в приемную врача. Маленькая, бледная, вся сжавшаяся от стра­ха Вера Семеновна Дивинская, еврейка, родом из Одессы, дрожа, с ужасом смотрела то на меня, то на Кирпиченко.

- Тут что-то не так, - бормотала она, дрожа как осиновый лист. - Керсновскую я знаю: она не мог­ла первая напасть. Надо ее сначала выслушать...

- Да как ты смеешь, фашистская гадина, рассуж­дать? - заорал Кирпиченко, стукнув кулаком. - Сейчас же подпиши справку!

Вера Семеновна сжалась еще больше.

- Но вы все же прежде узнайте, кто виноват, - лепетала она заплетающимся от ужаса языком.

- Да бросьте вы, Вера Семеновна, с ним спо­рить! - воскликнула я. - Прокурор разберется, кто из нас виноват. Подписывайте! А я объявляю голо­довку, требуя прокурора!

Меня «в толчки» выставили из комнаты, и от этих толчков наручники так сдавили руки, что я от боли потеряла равновесие, рухнула на пол и потеряла сознание. Очнулась я от кашля, вызванного запа­хом нашатырного спирта.

 

- 253 -

Голодная забастовка

 

Наручники были сняты, но руки сделались как чужие: под ногтями чернели полоски крови, хотя боли я не чувствовала. Кисти рук были вялы и бес­сильны. Если левая еще сохранила способность кое-как двигаться, то правая висела безжизнен­ной плетью.

Меня поместили в одиночную камеру ШИЗО. Я сразу потребовала прокурора, отказавшись от пищи. Когда же мне силком всовывали в окошечко миску баланды и хлеб, я все это демонстративно выбрасывала в парашу.

Именно оттого, что я никогда не колебалась, принимая то или иное решение, мне было легко приводить его в исполнение. Самое мучительное -это сомнение и обусловленное им колебание. Да­же голод, на сей раз добровольный, не доводил меня до исступления, а проявлялся, скорее, нара­стающей слабостью. Меня, правда, очень угнетал паралич правой кисти. Замечу, что функция левой руки восстановилась уже на следующий день. Правая же оставалась вялой еще в течение недели, после этого она функционально восстановилась, но чувствительность, болевая и тепловая, еще долгое время отсутствовала, а три пальца, боль­шой, указательный и средний, были лишены ося­зания свыше года.

 

- 254 -

Соблазн

 

Каждую ночь дежурнячки выводили меня в де­журку при ШИЗО и там оставляли наедине с тарел­кой еды и белой булкой. Признаюсь, это была тяже­лая пытка. Я готова была съесть, как изысканное лакомство, заплесневелые отруби и гнилую свеклу. А здесь передо мной стояла миска мяса, тушеного с чесноком с жирной томатно-луковой подливкой и душистая булка с румяной хрустящей корочкой... От одного их аромата можно было с ума сойти!

В числе моих предков со стороны отца были ры­цари. С материнской стороны были морские пира­ты и горные разбойники - самые уважаемые про­фессии в годы турецкого владычества в Греции. Факиров и индийских йогов среди них не было. Од­нако моей стойкости мог бы позавидовать любой факир.

 

Объяснение с Кирпиченко

 

Однажды, на третий или четвертый день мое тет-а-тет с миской тушеной говядины было нару­шено. В комнату вошел Кирпиченко и уселся на­против меня.

- Чего ты добиваешься, Керсновская? Если мы сочтем нужным, тебя будут кормить насильствен­ным образом.

 

- 255 -

- Попробуйте! Насилие - ваше оружие.

- ...Или ты умрешь.

- Возможно и так! И это в вашей власти.

- Ты хочешь обратиться к прокурору? Что ж, это твое право. Я тебе дам бумагу. Пиши! Я передам прокурору, даже если это будет жалоба на меня.

- А это и будет жалоба на вас! Исключительно на вас. Бригадир оскорбил меня незаслуженно. Я ему дала пощечину. Вполне заслуженную. С ним мы квиты. А вы меня истязали и искалечили. Я требую справедливости!

- Мой долг - передать жалобу. И я ее передам, -пожал плечами Кирпиченко.

И тут же, в его присутствии, я написала левой ру­кой заявление на имя прокурора Случанко. В нем я вкратце изложила суть этого происшествия.

Как выяснилось впоследствии, Кирпиченко его не передал.

 

«Не верь мне! Я наседка...»

 

Скрежещут запоры, дверь открывается, и в каме­ру вталкивают рыдающую девушку. Она падает на колени возле нар и всхлипывает.

Сквозь слезы прорываются горькие жалобы:

- За что, за что такое издевательство? С детских лет одно страдание... А в чем я виновата? В том, что отец мой поляк и был женат на англичанке. Я вино-

 

- 256 -

вата в том, что родители говорили мне правду! Но я давно сирота. В тридцать седьмом отца посадили. Мать, говорят, меня бросила и уехала на родину, за границу. А может быть, это неправда?! Может быть, проклятые палачи ее убили? Мне было одиннад­цать. За что меня бросили в колонию? Разве я отве­чаю за родителей? Но родители мои... Это были та­кие чудные, добрые и благородные люди! Я не сты­жусь своих родителей. Пусть их палачам будет стыдно!

Меня тронуло это горе, и, желая приласкать, уте­шить эту девушку, я наклонилась, обхватила ее за плечи и попыталась поднять.

И вдруг я услышала шепот, тихий, но ясный:

- Не верь мне, я наседка!

Я отпрянула с удивлением, прислушалась. Мо­жет, мне померещилось? Слуховая галлюцинация? Или потустороннее предупреждение?

А девушка продолжала рыдать:

- Но не будет же это длиться вечно? Самый жи­вучий тиран когда-нибудь умрет! Ведь это нам, всей стране, принесет освобождение. Должно принести освобождение, не так ли?

И она, будто ожидая моего ответа, умолкла.

У меня в голове был сумбур. Я была уверена, что слышала эти слова: «Не верь... наседка...» Но кто их произнес?! Между нами возник какой-то невиди­мый барьер. Я с трудом заставила ее встать, усади-

 

- 257 -

ла рядом с собой, взяла за плечо и, глядя прямо в глаза, сказала - спокойно и строго:

- Кто не страдал, тот ничего не понимает. А тот, кто страдал, тот умеет прощать. Только измены и предательства нельзя простить. Предатель не за­служивает счастья и недостоин его. А ты успокой­ся. Сядь. Расскажи свое горе и сама увидишь: если совесть у тебя чиста, то все устроится. И ты полу­чишь то, что заслуживаешь!

Она еще долго жаловалась на свою горькую судьбу, но какое-то предубеждение мешало мне ей поверить.

На следующий день ее вызвали. В камеру она не вернулась. Позже я узнала, что это была Ванда Янковская, бригадир ШИЗО, уголовница-«сука», уме­ющая войти в доверие и «пришить дело» тем, кто ей верил.

Никогда не была я так близка к новому сроку, когда надежда на близкое освобождение станови­лась уже реальностью!

И все же она ли меня предупредила? И почему? Мне вспомнилась Верка Богданова: «Ты молодец, Фрося! Мы недостойны твоего уважения. Но мы те­бя уважаем. И наши тебя в обиду не дадут!»

Странная эта штука - воровской закон. Мы постигаем учения разных древних философов, а кто проникнет в тайну лагерной философии «чест­ных воров»?

 

- 258 -

Свет не без добрых людей, даже в Норильске

 

Дни шли. Силы мои таяли. Сестра, заходившая в ШИЗО по утрам, была встревожена: кровяное дав­ление угрожающе падало; пульс почти не прослу­шивался. И надеяться было не на что: Кирпиченко моего заявления прокурору не передал.

Но прокурор в это дело все же вмешался. И во­время - я осталась жива. Больше того, это послу­жило мне на пользу.

Как? Да так: «Не имей сто рублей...»

Ста друзей у меня не было. Однако в нужную ми­нуту нашлись. Вернее, нашлась: Антонина Казимировна Петкун. Эта недавно освободившаяся из ла­геря женщина была действительно добрым, хоро­шим человеком и верным другом. Одна из расконвоированных женщин встретила ее в городе и рас­сказала о том, что я в штрафном изоляторе, что объявила голодовку и требую прокурора, но - не дождусь его...

Сначала Антоша кинулась в ЦБЛ, но там ее так встретили, что чуть 24 часа не дали за связь с за­ключенными. Тогда она обратилась к моему бывше­му начальнику Коваленко. Тот позвонил прокуро­ру, знает ли он о том, что к нему обращалась некая Керсновская (тут он характеризовал меня как об­разцового шахтера). Прокурор был болен, но рас-

 

- 259 -

порядился, чтобы его заместитель занялся этим де­лом. Заместитель позвонил начальнику седьмого лаготделения капитану Блоху. И тут выяснилось, что Блох ничего не знал: Кирпиченко расправился со мной втихаря.

 

Капитан Блох сомневается

 

Прошла уже неделя, как я голодала в знак проте­ста. Неожиданно меня вызвали к Блоху. До того мне не приходилось с ним встречаться, но я слышала о его гуманности. Говорили, что он попал в систему МВД на руководящую должность, так как ему угро­жала участь «руководимых» - вроде нас. Еврей, ро­дом из Одессы. Был в действующей армии. В чем он проштрафился, не знаю. Но, будучи в рядах угнета­телей, он был человечен по отношению к угнетен­ным.

Яркое солнце. Ослепительно белый (особенно после темноватой каморки ШИЗО) снег, хотя уже и подтаявший. Весенний - и тоже какой-то яркий -воздух ошеломил и опьянил меня. Я пошатнулась и чуть не упала. Надо было собрать все силы, чтобы не упасть.

Кабинет Блоха был по тамошним понятиям пря­мо-таки шикарный: высокий, оклеенный обоями, с ковром на крашеном полу. Большие окна, мягкая мебель и даже стеллажи, уставленные книгами. Тю-

 

- 260 -

левые занавески, абажур, живые цветы в вазонах.

Одного взгляда ему оказалось достаточно, чтобы оценить положение. Он встал, посмотрел вопроси­тельно.

- Вам плохо? Садитесь! - жест в сторону крес­ла. - Может быть, вызвать врача? Какие-нибудь капли?

У меня «в зобу дыханье сперло» - я отвыкла от че­ловеческого отношения.

- Благодарю... Сейчас пройдет.

Комната поплыла в моих глазах, и я упала в крес­ло, сползая на пол.

Наш разговор был непродолжительным. Я поня­ла, что он обо всем уже расспросил врача Дивинскую и со своим заместителем он тоже успел пого­ворить «по душам». Проект Кирпиченко намотать мне срок явно провалился.

- Поправляйтесь! Отдохните и наберитесь сил. А потом зайдете ко мне и скажете, где бы вы хотели работать.

- Благодарю вас, начальник! Я уже и теперь могу сказать, где бы я хотела работать: грузчиком на ба­зе ППТ.

- Но это самая физически тяжелая работа! - ска­зал Блох, с сомнением глядя на полуживого замо­рыша, каким я в ту пору выглядела.

- Именно так! Но я живуча и в несколько дней встану на ноги. Работать я умею. И никакая,  даже

 

- 261 -

самая тяжелая работа меня не испугает. Зато так можно заработать зачеты - даже три дня за день. А это мне и нужно!

- Пусть будет по-вашему! - сказал он, подумав. - Я отдам соответствующий приказ.

Поблагодарив его, я откланялась. Голова все еще кружилась от слабости, но сердце ликовало: работа, которой добивались всеми правдами и неправдами (последнее - чаще), сама плыла мне в руки!

Я зашла в санчасть поблагодарить Дивинскую и вернулась в свой барак. Девчата были на работе. В бараке было тихо, и мне показалось даже, что теп­ло. С наслаждением растянулась я на своей верхоту­ре. Дневальная откуда-то принесла миску жидкой, зато горячей баланды. Много ли нужно человеку?

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.