На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
База ППТ ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 261 -

База ППТ

 

Перевалочная продуктово-товарная база (ППТ) находилась на полпути между поселком и Горстроем. Большое пространство, огороженное глухим ча­стоколом метра четыре в высоту и тройным рядом колючей проволоки на самом частоколе. С отступом метра на три от него вокруг запретной зоны - еще забор из колючей проволоки. Почти в центре горо­да! При мне был случай: «попка» с вышки застрелил мальчишку лет 13-14, заскочившего в азарте за футбольным мячом в запретную зону.

 

- 262 -

Грузчиками на базе работали исключительно женщины. То, что в колхозах самую тяжелую рабо­ту выполняли женщины, это понятно: мужчины там, особенно в военное время, - большая редкость, и занимали они весьма привилегированное положе­ние. В заключении же, особенно в заполярных ла­герях, например Норильском, все как раз наоборот: мужчин там раз в десять больше, чем женщин. Уж для такой тяжелой работы мужчины бы нашлись! Но они безобразно нагло воруют, а еще больше то­го - портят. Пугать озверевшего от голода мужика трудно и небезопасно. А женщины, особенно дев­чата-украинки, робкие, покорные, так дорожили этой работой, на которой можно в два-три раза со­кратить срок заключения, а иногда и поесть чего-нибудь!

Разгружали мы вагон кондитерских изделий, главным образом конфет. Конвоир, долго наблю­давший, как быстро и старательно бегают девушки и как бережно штабелируют они ящики, наконец возмутился:

- Дуры! Ох и дуры, как посмотрю я на вас, девча­та! Вагон конфет уже выгрузили и ни одной конфе­тины не попробовали. Да разбейте же вы хоть один ящик!

- Та хиба можно? - робко спросила Люба, коре­настая хохлушка с большими серыми глазами и тол­стой косой цвета ржаной соломы.

 

- 263 -

- Ну что ты скажешь? - развел руками конвоир. - Урони, будто нечаянно.

Люба сбросила с плеча ящик, но как-то очень ос­торожно: он упал плашмя и не разбился.

Конвоир даже плюнул от негодования:

- Ну и балда! Да разве же так разбивают? Да ты его на угол хрясни, да покрепче!

Долговязая шустрая Марыся сообразила лучше Любы и мигом сбросила ящик с плеча, да так ловко, углом об подтоварник, что он треснул. Круглые конфеты «Яблочко» рассыпались и покатились по всему перрону. Девчата кинулись подбирать кон­феты, набивая ими рот и засовывая их, куда попало.

Комендант метался, ругаясь, а конвоир хохотал, потешаясь:

- Пусть хоть разок девочки полакомятся!

Это был на моей памяти единственный случай «открытого грабежа». Случалось нам поесть, и даже досыта, соленой трески, когда разбивалась бочка; бывало, приносили с собой свою пайку, чтобы съесть ее, обмакивая в хлопковое масло, когда пе­рекачивали его из цистерн. Но не помню случая, чтобы распороли мешок сахара-рафинада или ис­портили круг сыра. Дело не только в том, что девча­та дорожили работой, которая сулила им свободу по зачетам. Просто эти западницы не знали колхо­зов, были воспитаны в уважении к собственности и имели понятие о грехе.

 

- 264 -

Но никакая заповедь не запрещает есть то, что обрабатываешь. Мы без зазрения совести ели тре­ску, муку, жмых. Но все это не шло в сравнение с теми упоительными днями, когда нам приваливало счастье: надо было извлекать из бочек колбасу, залитую салом. Двое-трое девчат покрепче, я в том числе, подкатывали бочки, сбивали обручи, вываливали их содержимое на столы. Те, кто по­слабее или постарше, очищали колбасы от сала и складывали снова в бочки. Сало тоже шло в бочки. Затем я вставляла дно, набивала обручи и катила их в штабеля. Такая работа была редкостным сча­стьем, всего два или три раза. Но как эти счастли­вые дни запомнились! Аромат... Чего стоил аромат колбас! Впрочем, я так напряженно работала, что поесть почти не успевала. Трудно поверить, но это факт.

Полгода я проработала грузчиком. Самой легкой работой, казавшейся мне отдыхом, была разгрузка муки в мешках по 70 кг или сахара-рафинада - по 75 кг. Эти легкие мешки казались нам «игрушками», зато их приходилось носить далеко и поднимать на штабеля. Чаще всего я имела дело с бочками соле­ной трески и достигла почти виртуозности в их шта­белировке: пользуясь двумя покотами* и веревкой,

 


* Покоты - это две доски, положенные на штабелирован­ные бочки, по которым с помощью веревки катят бочки на следующий ярус.

- 265 -

я штабелировала бочки в шесть ярусов. Горох и са­хар-песок были в мешках по 100 кг, и носить их, особенно по трапу, было очень тяжело. Но самое ужасное - это «океанские ящики», то есть ящики со спиртом в бутылках. Ящики эти поступали без пе­ревалки в Дудинку, куда доходили по Енисею оке­анские суда. Длинные, как гробы, они были ужасно тяжелые и к тому же невероятно неудобные. Веси­ли они 114 килограммов! Бывало, в глазах темно, ноги подкашиваются, а во рту металлический вкус крови. Сил нет! А комендант зудит, как тупая пила, напоминая ежеминутно, что каждый ящик стоит 2400 рублей. Надо торопиться, за простой вагонов расплачивается бригада. Каждая минута простоя - это урезанная пайка. А ведь в ней наша жизнь. Кро­ме того, от оценки нашей работы зависят зачеты, то есть близость свободы.

Бедные девочки-хохлушки! Редкий день обхо­дился без того, чтобы хотя бы одну из них не увез­ла «скорая помощь». Сколько надрывались на ра­боте, становились калеками! А кто из них не меч­тал выйти замуж, иметь детей...

 

Ораз-Гюль

 

Ораз-Гюль - поистине красочная фигура. Мо­лодая туркменка, настоящая восточная красавица. Не какой-нибудь «цветок гарема», а бесстрашная

 

- 266 -

дочь степей. Бросалась в глаза та легкость, с кото­рой она легко и свободно, будто играючи, вороча­ла невероятные тяжести. И все это с такой охотой, что оставалось только удивляться.

- Роза, - спросила я ее, - как это ты, женщина, поднимаешь такие немыслимые тяжести?

Ораз-Гюль усмехнулась:

- У нас так: женщина делает всю тяжелую рабо­ту. Мужчина - господин; женщина - слуга. Шариат!

Этим словом она как бы подвела черту. Шари­ат - мудрый закон. Он завещан предками. Его не обсуждают, а выполняют. И этим гордятся!

Как-то получилось, что эта диковатая туркмен­ка по-настоящему привязалась ко мне и даже пе­реселилась ко мне на верхотуру.

Со мной она разговаривала по-русски, делая большие успехи. Когда она старалась правильно говорить, у нее ничего не получалось, но когда она волновалась, то речь ее становилась куда глаже, в ней появлялось больше гортанных звуков и чужих слов, но меньше «провалов», то есть остановок в поисках недостающих слов.

Больше всего меня поражала ее наивная вера в правоту и незыблемость тех понятий, которые ей были внушены с детства. Не в этом ли секрет жи­вучести магометанства? Например, когда однажды я пробовала ей объяснить несправедливость маго-

 

- 267 -

метанского отношения к женщинам, она даже обиделась:

- Так пожелал сам Бог, а он все лучше знает! Она гордилась своим именем, потому что так на­зывают и мальчиков, и девочек.

- Есть много красивых женских имен, например Салтан. Но имя Ораз - это самый большой празд­ник, как у вас Пасха. Это имя дают всем: и мальчи­кам, и девочкам. А второе имя, Гюль, - это цветок роза. Так зовут меня русские. Но я Ораз!

В свои 25 лет была она уже почти совсем седая, хотя волосы имела густые, пышные, заплетенные в две толстые косы.

Она рассказала мне историю своей жизни.

Ее отец, мулла, был когда-то самым уважаемым аксакалом поселка. Но времена переменились. Отец и старший брат вынуждены были бежать за границу, которая была в нескольких шагах от поро­га дома, через арык. Мать и шестеро братьев оста­лись. Замуж ее выдали рано - в 13 лет. Муж был хо­роший. И вся семья приняла ее хорошо. Она была счастлива. Но началась война. Мужа и его брата взяли в армию, но, как и многие их земляки, они де­зертировали, надеясь переждать войну в кустарни­ках, что росли в оврагах. Она знала об этом и даже носила им еду. Кто и как об этом узнал, кто и поче­му их выдал - осталось неизвестным. Но их пойма­ли, судили и расстреляли, а ее осудили за то, что

 

- 268 -

она не выдала мужа и деверя. Она была беременна. Родила в тюрьме, будучи еще подследственной. Мо­локо у нее пропало: она много плакала. Она умоля­ла, чтобы ребенка отдали ее матери, которую выпу­стили как к делу непричастную. Мать бы выкормила ребенка козьим молоком. Но от нее требовали, что­бы она назвала всех, кто знал о дезертирах. Ребе­нок - ее сын, ее первенец - умирал у нее на руках, но могла ли она преступить закон - предать семью мужа?! Она продолжала твердить, что, кроме нее, никто не знал о дезертирах. Ребенок умер. Ее, пят­надцатилетнюю вдову, осудили на 10 лет. Что ждет ее в будущем? Пятнадцати лет она попала в тюрьму. В тюрьме она стала матерью. В тюрьме она стала вдовой. В тюрьме умер ее первенец. В тюрьме про­шла ее молодость...

Подходил срок ее освобождения.

Она знала, что выезда ей не дадут, особенно в пограничную зону. Но одним этапом с ней прибыл один ее земляк. Он уже освободился. Работал па­рикмахером. Он заплатил нарядчику, чтобы устро­ить ее грузчиком на базу ППТ. Тут она скоро осво­бодится, и они поженятся.

Правда: каждое утро и каждый вечер, когда нас вели по улице Октябрьской, на углу возле гости­ницы стоял немолодой уже туркмен и махал ей в знак привета рукой.

- Ты его любишь, Ораз-Гюль?

 

- 269 -

- Люблю? - она призадумалась. - Нет! Я люби­ла мужа. Но муж убит. А женщина должна принад­лежать мужчине. Умер муж - вдова идет к его бра­ту. Но брат мужа с ним вместе расстрелян. И на родину мне нет пути. А этот человек обо мне забо­тится. К тому же он из моего народа. Я буду ему хорошей женой. Я рожу ему детей. Надеюсь - сы­новей. Он будет моим хозяином. Так повелел шариат.

И вот наступил день, когда по зачетам окончил­ся для Ораз-Гюль срок заключения. Как она вол­новалась!

- Фрося! - просила она меня. - Пойди со мной в УРЧ! Я неграмотна, я плохо знаю русский язык. Я боюсь!

Разумеется, я пошла.

Все формальности шли своим чередом: все эти обязательства, все подписки, унижающие человече­ское достоинство, были даны. Казалось бы: «Отрях­ни прах от ног своих и иди...» Но нет! Отчего-то эн-каведист, оформлявший ее освобождение, счел нужным напутствовать ее следующим советом:

- Ты могла убедиться, в чем заключалась твоя ошибка и за что ты понесла наказание. Если бы ты сразу честно и откровенно все рассказала орга­нам, то не отбывала бы наказания!

До этого случая я полагала, что глаза вспыхива­ют и мечут искры только в стихотворениях. Но на-

 

- 270 -

до было посмотреть в эту минуту на Ораз-Гюль. И без того высокая, она стала как бы еще выше. Глаза ее - без всякой метафоры - загорелись, как у дикого зверя.

- Меня осудили на десять лет. И все десять лет, всю мою молодость я выполняла то, к чему меня приговорили!

Куда делась вся ее застенчивость! Ведь до этой минуты она говорила еле слышно, спотыкаясь на каждом слове, а сейчас слова - громкие, гортан­ные - сыпались, как камни на железную крышу.

- Я должна была работать, и я работала, - про­должала она. - И работала хорошо. Но если бы я продала своего мужа - отца моего ребенка и сына человека, в чьем доме я жила, и женщины, чей хлеб я ела, то меня надо было убить, как с-с-соба-ку! Шариат! Ш-ш-шар-р-риат!

Она вся напряглась, как натянутая струна, и вся дрожала, сжимая кулаки. Глаза ее метали молнии.

Энкаведист смотрел на нее ошалелым взглядом. Я не стала дожидаться, пока он придет в себя от неожиданности, подхватила под руку Ораз-Гюль и потащила ее к выходу.

Я боялась, что такой взрыв может ей дорого обойтись, и вздохнула с облегчением, лишь когда она скрылась в проходной. Все это было очень не­ожиданно, и я даже не заметила, что мы не попро­щались.

 

- 271 -

Вот так Ораз-Гюль! А мы-то считаем, что му­сульманские женщины нам бесконечно благодар­ны за то, что мы их избавили от гнета законов шариата!

 

Опять в нарымские болота?!

 

Наступил август 1952 года. И пришел тот день, когда, учитывая зачеты, истек срок моего заключе­ния. Последний день я работала на базе ППТ.

На следующий день мне велели зайти в бухгал­терию - получить причитающиеся мне 242 рубля. Остальные 2000 рублей были переведены в так называемый фонд освобождения.

Не все заключенные зарабатывали так много. Многие - так мало, что оставались должны госу­дарству за свою тюремную пайку. Это дико? Да. Но с момента введения хозрасчета мы оплачивали свою минимальную пайку; часть заработанных на­ми денег нам давали на руки как зарплату, и на эти деньги мы могли прикупить себе чего-нибудь из питания в лагерной столовой. Но это право име­лось у нас лишь теоретически, оно было доступно лишь тем, кто не работает и может целый день торчать в очереди. Большая же часть нашего зара­ботка шла в фонд освобождения. Из этого фонда брали деньги для оплаты содержания тех, кто бо­леет, и для оплаты дороги тем, кому разрешено

 

- 272 -

уехать. Их давали тем, кто стал калекой. Кроме то­го, люди одинокие, бездомные могли подать заяв­ление на имя начальника и получить 50 процентов своих денег.

За два года хозрасчета в фонд освобождения было взято заработанных мной денег свыше 4000 рублей, так что я могла получить свыше 2000 рублей. Излишне и говорить, что я отказалась от этих тюремных денег. Я не калека и, выйдя на волю, заработать себе на жизнь сумею! Из тех 242 руб­лей, которые мне дали на руки, я отложила для се­бя сто, а на остальные купила в лагерной столовой, простояв в очереди полдня, пирожков для всей мо­ей бригады.

На следующий день я должна была покинуть этот лагерь, но мне объявили: на волю меня не вы­пустят, так как я присуждена (без суда, разумеет­ся!) к пожизненной ссылке в Нарымский край, от­куда я бежала и куда меня отправят этапным по­рядком.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» - говорят в таком случае. Если бы я работала хуже, у меня было бы меньше зачетов и срок освобождения пришелся бы на зиму, когда нет навигации. Тогда держать иждивенца лагерь бы не стал, и меня бы выпустили. А раз навигация открыта, то с попут­ным конвоем меня должны отправить в Красно­ярск, а оттуда в Новосибирск.

 

- 273 -

Там, на пересылке, я буду ждать открытия нави­гации на Оби и опять же под конвоем буду достав­лена в Нарым, в те самые болота, откуда я больше чем 11 лет тому назад бежала.

Судьба моя будто нарочно изощрялась, протас­кивая меня взад-вперед через огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы.

Казалось бы, следовало испытывать отчаяние. Нарымские болота - это гнус, комары, голод, от­сутствие всякой, даже самой примитивной, куль­турной жизни. Ни книг, ни газет, ни радио, ни про­сто бумаги и карандаша! Это полное отсутствие медицинской помощи. Наконец, безденежье и из­нурительный, беспросветный труд. Короче гово­ря, борьба за существование без надежды на успех.

В Норильске жизнь бесправного ссыльного бы­ла не очень сладка, но здесь существовало множе­ство преимуществ. Прежде всего возможность выбрать себе работу, за которую выплачивали деньги, и это позволяло купить что-нибудь помимо баланды. Можно было читать книги, слушать ра­дио. И что особенно важно, в Норильске было очень много культурных людей.

Но все это не вывело меня из равновесия: жизнь мне ничего не сулила, смерть не страшила. Что бы меня ни ожидало, я твердо знала, что не проявлю ни малодушия, ни страха.

 

- 274 -

Странные дни наступили! Меня не оставили как заключенную до «особого распоряжения», что не­редко применялось к особо «опасным» политиче­ским заключенным, но и вольной, хотя и ссыльной, я не стала. Никаких формальностей, связанных с окончанием срока, не выполнялось, однако из бри­гады Якименко я выбыла, и хлеб мне приносила дневальная.

Но самым непривычным было то, что я не ходи­ла на работу. Двенадцать лет я не знала, что такое не чувствовать усталости, и вот я фланирую, как человек-невидимка! Иногда для зарядки я помога­ла девчатам на строительстве лагерной столовой в зоне.

Чаще всего я рисовала. Я не хотела дразнить гу­сей, афишируя то, что у меня есть краски и бума­га, но и не считала нужным это скрывать, ведь срок я уже отбыла.

Так прошло почти два месяца.

 

Василий Теркин помог

 

Однажды я сидела на своей верхотуре, разло­жив вокруг все свои причиндалы. На коленях -сложенная телогрейка, на ней - фанера. Это мой рабочий стол. Вокруг огрызки карандашей, об­мылки красок, тушь... Все мое богатство, все уте­шение!

 

- 275 -

Как раз я только что закончила акварель в чет­верть листа ватмана - копию картины Юрия Непринцева «Отдых после боя». Она мне очень нра­вилась. На фоне заснеженных перелесков, где расположились закамуфлированные орудия, Ва­силий Теркин что-то рассказывает группе бойцов. В картине нет ничего ходульного, нарочито герои­ческого! Все до предела естественно, полно жиз­ни: скрытые в кустах орудия, грустное лицо легкораненого танкиста, беззаботно хохочущий паренек и немолодой уже солдат, хлебающий из котелка свой обед и все же прислушивающийся к рассказу Теркина. Но лучше всех сам Теркин - не­красивый, с расплывчатыми чертами лица и носом картошкой. Все в нем до предела человечно, живо!

(Теперь уже полностью утрачено чувство жиз­ненности в произведениях искусства. У советских людей в изображении современных художников испепеляющий взор, аскетические складки плотно сжатых губ, на щеках желваки, как у собаки, кото­рая хочет укусить. Все пропитано ненавистью и твердой решимостью обязательно убить ненавист­ного врага.)

Я с огромным удовольствием и, наверное, по­этому весьма удачно нарисовала эту сценку. Она мне до того нравилась, что я, любуясь ею, продол­жала то тут, то там подправлять отдельные штри­хи. Увлекшись, я не заметила, как в наш барак во-

 

- 276 -

шла группа военных. Неожиданный вопрос вер­нул меня с Парнаса на землю, вернее на верхние нары.

- Это что, больная?

От неожиданности я вздрогнула. Передо мной стоял генеральского вида военный в серой папахе и в шинели с золотыми погонами.

- Нет, я здорова.

- Отчего не на работе? И кто разрешил заклю­ченной иметь в бараке недозволенный материал?

- Я... не заключенная... - не совсем уверенно сказала я.

- Как это так? Объяснитесь!

Кратко и точно, не без некоторого юмора отве­чала я на его вопросы, ничего не пытаясь смягчить или скрыть.

Он заставил меня уточнить некоторые факты и даты. Что-то даже велел записать. Затем они по­вернулись и ушли, но с полпути он вернулся.

- Все же покажите, что вы там изобразили?

Я  ему  протянула  уже  вполне  законченный рисунок.

- О, да это замечательно! «Отдых после боя» Непринцева. А вы говорите, работали шахтером, а за­тем грузчиком. Почему не художником?

- Потому что я не художник. А «художником» в кавычках быть не хочу. Шахтером я была без кавычек.

 

- 277 -

- Но вы так хорошо, так живо это изобразили! Нет, правда, этот Теркин мне очень нравится!

- Я очень рада. А если он вам нравится, то возь­мите его себе.

- Как, вы мне отдаете эту акварель? И вам не жаль?

- Чего там жалеть, захочу - еще раз нарисую. Это доставляет мне удовольствие.

- Ну что ж, спасибо! - сказал он, свертывая бу­магу в трубочку. - Желаю вам поскорее выйти на волю!

С этими словами он повернулся и вышел из ба­рака к своим компаньонам, топтавшимся в снегу за порогом. Я была довольна: мое детище досталось любителю.

 

«Водораздел»

 

На следующий день меня вызвали в УРО* - на освобождение. Уж не Теркин ли был тому причи­ной? Если верить Твардовскому, добрый мужик был Василий! Сам не унывал и других из беды вы­ручал. Следует ли удивляться той роли, которую он сыграл в моей судьбе?

В шахте, где я еще проработала семь с полови­ной лет, я могла десять раз погибнуть, а в нарымской тайге - дожить до глубокой старости.

 


* учетно-расчетный отдел.

- 278 -

Все могло быть... Но именно этот день был во­доразделом в моей жизни! Потекла моя жизнь по нелегкому, опасному пути, через множество водо­воротов и порогов, но привела к величайшей на­граде, которую могла мне подарить судьба. Я на­шла свою мать, и последние годы своей жизни моя старушка прожила со мной счастливо.

Мы жили вдвоем в своем доме, обеспеченные моей пенсией, заработанной в шахте. Попади я тогда в нарымскую тайгу, всего этого не было бы. Даже если после смерти Сталина и отмены ссылки я смогла бы куда-нибудь податься и устроиться где-нибудь в колхозе, то работала бы за трудодни и волокла за собой свое прошлое. Ведь именно шахта сняла с меня судимость, а вместе с ней 39-й пункт, закрывающий мне доступ в город.

Этот день был решительным в моей судьбе!

 

Через тюремный порог - на волю

 

Все же тут чуть было не произошла осечка.

Что поделаешь, раз и навсегда я решила никогда не задавать себе вопроса: «Что мне выгодно?» и не взвешивать все «за» и «против», когда надо прини­мать решение, а просто спросить себя: «А не будет мне стыдно перед памятью отца?» - и поступать так, как велит честь. Глупость? Донкихотство? Может

 

- 279 -

быть. Но это придавало мне силы и закаляло волю: у меня не было сомнений, колебаний, сожалений - одним словом, всего, что грызет человеку душу и расшатывает нервы.

Отчего опять, в который уже раз возвращаюсь я к этому рассуждению? Да очень просто! Ведь вся жизнь - цепь соблазнов: уступи один раз - и про­щай навсегда, душевное равновесие! И будешь жа­лок, как раздавленный червяк. Нет! Такой судьбы мне не надо: я - человек!

Так как же должен был поступить этот человек, когда ему предлагают подписать «обязательство» о том, что я порываю всякие отношения с теми, кто остался в неволе, и вдобавок обещаю забыть все, что там было, что там видела и пережила, и никогда и никому ничего о лагере не разглашать!

Ознакомившись с содержанием этого документа, я с негодованием отказалась его подписать.

- В неволе я встречала много хороших, достой­ных всякого уважения людей. Кое-кто еще там ос­тается. Я сохраняю о них добрую память и буду ра­да быть им полезной. Забыть же то, что там видела и пережила, абсолютно невозможно! Даже прожи­ви я еще сто лет!

- Но эта подпись - простая формальность...

- Подпись - это слово, данное человеком! И че­ловек стоит ровно столько, сколько стоит его сло­во. Я не могу так низко себя оценить!

 

- 280 -

И меня отвели обратно. Но ненадолго:

- Керсновская! На выход! С вещами!

И вот я уже за вахтой. Хмурый, холодный день. Вернее, сумерки. Колючий морозный снег несется поземкой. Кругом белесая мгла. Я не оглянулась на седьмое лаготделение - я и без того знала, что и вахта, и ворота, и ряды бараков погружаются в снежную мглу. Впереди тоже ничего не видно, кро­ме вихрей сероватого снега. Где-то за этим беле­сым занавесом ждал меня чужой город - Норильск.

Но никто в этом городе не ждал меня...

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.