На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Мои подчиненные-каторжане ::: Керсновская Е.А. - Сколько стоит человек. Т.5.Тетради 9,10 ::: Керсновская Евфросиния Антоновна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Керсновская Евфросиния Антоновна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Керсновская Е. А. Сколько стоит человек : Повесть о пережитом : в 6 т. и 12 тетрадях. – Т. 5, тетради 9-10 : Черная роба или белый халат; Под "крылышком" шахты. – М. : Фонд Керсновской, 2001. – 352 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
- 292 -

Мои подчиненные-каторжане

 

Блестяще сдав экзамены и получив диплом с от­личием, я вернулась в шахту. Но уже в роли помощ­ника начальника участка №8 Павлова. Я уже не ря­довой шахтер, а ИТР.

Застала я большие перемены. Изменился «ко­мандный состав», и, надо сказать, резко изменился к худшему. В начале моей шахтерской карьеры, в 1947 году, вольным был один начальник шахты; главный инженер только что вылупился на волю, но еще с поражением прав. Из начальников участка вольным был один Байдин, некоторые мастера, один-два крепильщика - и всё. Остальные были за­ключенными, в подавляющем большинстве мало­грамотными, а механики - самоучки. (Лишь один взрывцех был из вольных, и то в основном ссыль­ных.) Но, положа руку на сердце, могу сказать: все они были опытными, надежными шахтерами и ра­ботали с большим знанием дела - старательно и на совесть. Теперь начальство стало вольнонаемное.

 

- 293 -

Все образованные, окончившие кто институт, кто техникум. Никто из них шахты не знал, работы не понимал. Все боялись ответственности. Бесспор­но, ответственность - тяжелая ноша, и надо обла­дать мужеством, чтобы ее нести. Еще более нео­споримо, что шахтером может быть только человек мужественный. И до чего же было противно наблю­дать, как хитрит и юлит начальник, чтобы вынудить подчиненного выполнить невыполнимое, а самому остаться в стороне!

Зато контингент рабочих изменился к лучшему. Бытовики-уголовники и политические были куда-то отправлены, а работали исключительно каторжни­ки. Сроки у них были от 15-ти (самый детский срок) до 25 лет. Были и «бургомистры», и «полицаи» - во­обще, те, кто при немцах занимал ту или иную должность, например учителя, священника. Но в большинстве случаев каторжниками были военно­пленные. Как раз они-то оказались лучшими шахте­рами. Пленных использовали на работах в шахтах на севере Франции и даже в Испании, куда немцы их одолжили для работ в Астурии. Работали они там в очень тяжелых условиях: голышом - в одних ко­жаных передниках, так как температура невыноси­мо высокая, к тому же их заливало водой. Особен­но запомнился мне бурильщик Шостак Лев Павло­вич, полковник. Человек уже пожилой, совершенно седой. Спокойный, вежливый и остроумный.

 

- 294 -

Скрейперистом у меня на участке был Ванюша Хапов, лейтенант. Нервный, порывистый, горячий в работе. Невероятно рыжий. Все ли соответствова­ло истине, что он говорил? Не знаю. Но очень мно­гие это подтверждали. И я привожу его рассказ без комментариев.

 

Рассказ Ванюши Хапова

 

- Попали мы в плен к немцам еще в самом начале войны. Наша часть... Не знаю, как это и назвать... Мы отступали. Цеплялись за каждый рубеж, но все­гда получалось так, что немцы у нас в тылу. Все пе­ремешалось: то ли мы в чужой части, то ли соседи к нам затесались? Нас было три товарища из одного села. Вместе росли, вместе учились, вместе и в плен попали. Работали мы в шахте на севере Франции. Очень тяжело было. Однако порядок просто на удивление. Идеальный, тут ничего не скажешь. Нужно что - крепежный лес или из механизмов что, напишешь на специальной дощечке и на ленту. А там снимут, прочтут и сразу все доставят, ника­кой волокиты. Жили в лагерях за проволокой, вроде как теперь. Освободили нас англичане. Впрочем, там и американцы были. Ох и радовались мы! Одна­ко некоторые из нас возвращаться опасались. Вот я да и многие другие, спрашиваем: «Посоветуйте: как нам быть?» А они ни да, ни нет. «Это ваша Родина, -

 

- 295 -

говорят. - Ваша страна, ваши законы, нравы и обы­чаи. Вам и решать. Если предпочтете остаться у нас, ничего особенного обещать не можем, а рабо­ту получите и жить сможете. А захотите домой ехать... Выбирайте сами. Вас не держим!» Оба моих кореша решили в Америку податься, а у меня, види­те ли, мать-отец дома и девушка. Э, шутка ли, от всего родного отречься? Я и решился. Везли нас ан­гличане через Гибралтар, Средиземное море. В Мраморном море объявляют: «Русские военно­пленные! Сейчас с вами будет говорить генерал Власов! Хотите слушать его покаянную речь - сту­пайте к репродукторам!» Власов сдался англичанам, а они его нашим выдали как изменника, нашему су­ду подсудного. А напоследок разрешили ему в сво­ей вине покаяться, так как свою ошибку признал. Написал он свою речь. Дал на проверку англича­нам. Проверили. Все правильно: кто в чем виноват - искупить вину свою должен; кто заблуждался - пусть объяснит; кто невиновен - тому, дескать, опасаться нечего. Написать-то он это написал и на­писанное перед глазами держал, а говорил он сов­сем другое: «Не верьте, ребята, что волк, надев ове­чью шкуру, так уж сразу овечкой стал. Кто лгать привык, тому лишний раз солгать нетрудно. А я пе­ред лицом смерти стою, и лгать мне ни к чему. Встретят вас с почетом - со знаменами, с оркест­ром, а затем ждет вас жестокая расправа!» На этом

 

- 296 -

оборвалась передача. Говорят, большой скандал получился. Наши с претензией: «Как это разрешили такие речи говорить?» А англичане оправдываются: «Мы русского языка не знаем. Что написано было, переводчик проверил, а что говорил, того мы не по­няли!» Мы приуныли, да поздно было: прошли мы Дарданеллы, а тут уж наше море - Черное, а скоро и Одесса. Что говорить, родная земля. Свои, рус­ские встречают, музыка играет, знамена, песни... Радость! Родную речь слышишь - слезы душат! Нет, соврал Власов-иуда, соврал! Однако паспортов нам не дали. По домам распустили. А там уж что-то не­ладное почуяли. Работаешь, но как-то будто вре­менно. Отлучаться никуда не разрешают, все на глазах вроде держат. Вопросы разные... А там то одного, то другого допрашивать стали, потом -«временно задерживать». И вдруг - пожалуй к отве­ту! И не как-нибудь, а как распоследний изменник. Стали всех каторгой награждать. Видно, правы бы­ли мои кореши: больно было от родной земли отры­ваться, но там они - люди. Живут, переженились, дети пошли. Зарабатывают хорошо: родителям по­дарки шлют. Отец одного из них тут на Железнодо­рожной улице живет. Старик, не работает. Так сын каждый месяц вещевую посылку шлет рублей на 2000, 2400, а то и больше. А мне вот влепили 20 лет каторги и моим родным душу мотают. А за что? Скажи - за что?!

 

- 297 -

Вася-дурачок, которому надоело варенье

 

Другого каторжанина прозвали Вася-дурачок. Добродушный, простоватый парень, всегда сму­щенно улыбающийся.

Товарищи по несчастью над ним беззлобно под­трунивали:

- Надоело, Васек, мух гонять? На каторгу не сам, что ли, напросился?

Да, так оно и было. Освободившись из плена, Ва­ся последовал за теми из своих товарищей, кто от­правился в Америку.

Устроился на консервный завод где-то на юге - в цех, изготавливающий варенье из апельсинов, пер­сиков. Работа у него была несложная: он отклады­вал в сторону треснувшие банки и укрывал их от мух, пока их не забирали для переработки. Но все было до того чуждым лесорубу из Перми, что он за­тосковал: «Хочу домой!» Ему не советовали, но, ког­да начинается тоска по Родине, разум молчит.

Его не встречали с музыкой. Сразу с парохода упрятали в тюрьму, а затем влепили 15 лет каторги с конфискацией имущества. Он привез целый во­рох обнов и смущенно вздыхал, когда ему напоми­нали про шубку для матери и шелковую накидку, предназначавшуюся невесте: «Я их так долго вы­бирал...»

 

- 298 -

Смотрела я на этих в большинстве еще молодых парней и не могла смириться с мыслью, что Родина могла оказаться для них такой злой мачехой. Для своих сыновей!

 

«Откуда было мне знать, что она не немка?!»

 

Но были и такие каторжники, которые никак не подходили для статьи 58-й. Один из них - Костюк или Костюков - ужасно негодовал, оттого что его приравняли «к этой контре», и считал себя самым настоящим патриотом-коммунистом.

- Я всем этим изменникам никак не пара, - гово­рил он мне. - Ну, посуди сама, в чем я виноват? Слу­жил я ездовым в конной артиллерии. Вступили мы в Восточную Пруссию. Так это же фашистская стра­на? А фашистов, естественно, надо уничтожать, ведь не люди же они, гады. Ну вот, пас я лошадей на лужайке. Там не так, как у нас: деревни, луга... Там повсюду хутора, да какие нарядные! Домики, а меж ними сады, цветочки там разные, лужайки - газоны называются. Пасу я коней и поглядываю: чуть кто из домика высунется, я - хлоп! - и снимаю его. Знай наших! Вот и сидят они, ровно мыши под метлой. Вдруг вижу: из окошка второго этажа выглядывает какая-то старуха. Да наглость какая: так прямо из окошка и смотрит. Естественно, я ее пристрелил.

 

- 299 -

Разрывная пуля ей под мышку попала - руку начис­то оторвало. А оказалось, что она не немка, а поляч­ка. И не только полячка, а еще и старая партийка. Приписали мне «терроризм» (статья 58, пункт 8), и попал я к этой контре. Откуда же мне было знать, что эта баба не немка?

 

Достойный последователь Ирода и фюрера

 

Среди каторжников были и такие, которых я счи­таю еще более гнусными преступниками. Напри­мер, Яша, работавший крепильщиком (фамилию его я не помню). Ему еще не было 18 лет, когда он служил в немецкой полиции. Он цинично выхвалял­ся тем, что сам, лично застрелил 27 комсомольцев -3-х девочек и 24 мальчика. Да, это были дети, а не юноши и девушки, так как все комсомольцы старше 17 лет были эвакуированы.

- Да как ты мог, Яша?

- Да как! Связал им руки, вывел на опушку леса и перестрелял.

- А не пришло ли тебе в голову, что это дети?

- Это гаденыши! Я их уничтожил, чтобы из них не повырастали большие гады!

- Коммунизм - идея, учение. Коммунист может быть плохим. Но может быть и хорошим. Убить можно человека, но не идею. С идеей борются при

 

- 300 -

посредстве идеи, а не револьвера. Если же свою идею ты можешь защищать только при помощи оружия, в таком случае дай такое же оружие и про­тивнику. И решайте, как в старину: суд Божий.

Убивать безоружных, связанных, к тому же де­тей, которые еще вообще своих «идей» не вырабо­тали... Нет, это подлость, которую простить нельзя! Но как раз его-то и простили. Он был освобожден досрочно, потому что совершил преступление, бу­дучи еще несовершеннолетним. Вот такого «вели­кодушия» я уж никак не одобряю!

Однажды я его встретила в городе. Он работал на БОФе. Женился, у него было уже двое детей. Раз­добрел. А те дети, которых он убил на опушке леса? Снились ли они ему хоть когда-нибудь?

 

Билял, Максимук и 500 рублей

 

Сколько людей - столько судеб. У каждого свое горе.

Хорошая была пара крепильщиков - Билял и Максимук. Али Билял - крымский татарин, сухо­щавый, красивый горец с горящими глазами. Вспыльчивый, злой, мстительный. Служил у нем­цев полицаем. Ни в чем не раскаивался.

- Эх, и пожил же я в свое удовольствие! Все ме­ня боялись, все задабривали. Кто курицу несет, кто сметану. Что велю - всё выполняют. И пикнуть

 

- 301 -

не смеют. Ну, теперь за привольную жизнь рас­плачиваюсь. Не беда! Отбуду срок - в Караганду уеду. В Крым? Нет! Наших всех оттуда выслали. В Караганде лучше. В Крыму теснота, а там при­волье. Работай - жить будешь!

Работал он, правда, очень хорошо: быстро и ловко.

Иное дело его напарник Максимук - гуцул, уже пожилой. Очень старательный. Топором и пилой владел виртуозно. Однажды он подошел ко мне и со слезами на глазах протянул мне обрывок газе­ты, сложенный «косячком».

- Прочтите, мастер! Это мне мать пишет. Она слепая.

Действительно: по газете карандашом были на­писаны переплетающиеся вкривь и вкось строки, к тому же по старой орфографии. Чего я не поня­ла, Максимук мне пояснил.

- Я попал в плен, а мою мать и сына выселили из дома. Оставили им сарайчик-времянку, так как сын работал в кузнице. Совсем мальчишка, а был уже на хорошем счету. Тяжело им было, но кое-как жи­ли. А как взяли моего Ваню в армию на Дальний Восток, то потеряла мать кормильца! Потеряла и крышу над головой: «Сын - изменник Родины. Зна­чит, виновата и ты». С тех пор ютится она в овине за селом. Сложила кое-как трубку*. Топила хворое-

 


* маленькая печка.

- 302 -

том. А тут еще беда: от горя, еще когда я в плен по­пал, стала она слепнуть, а как меня засудили - и во­все ослепла. Что она, слепая, может заработать? Из конопляных оческов на ощупь прядет она грубую нитку для мешковины. Голодает, бедная старушка! И вот получаю я письмо: «Были б у меня пятьсот рублей, могла бы купить теперь, осенью, ржаных озадков*, и хватило бы мне на весь год». Антоновна, Христом Богом вас молю: пошлите эти пятьсот руб­лей моей старухе! Клянусь всем, что мне свято: за три-четыре месяца я вам верну из моих хозрасчет­ных денег!

У старика дрожали губы и текли слезы. Я поспе­шила его успокоить:

- Давай адрес. Сегодня же вышлю ей телеграфом.

Недели через три в результате очередной перета­совки рабочей силы Билял и Максимук были отправ­лены этапом не то на Каеркан, не то на рудник 7/9. О деньгах я и думать не думала - жаль было терять хороших крепильщиков.

Прошло месяца три-четыре. Иду я как-то на ра­боту мимо клуба профсоюзов. Спустилась с горки и остановилась: по Железнодорожной улице гонят с работы на руднике 7/9 каторжан в одиннадцатое лаготделение. Надо было переждать, пока они пройдут.

 


* то, что под решетом остается при очистке семян.

- 303 -

Стоя на бугре, я смотрела на плывущий мимо ме­ня серый, безликий поток. Все как положено: сол­даты с винтовками наперевес, собаки на поводу и номера, номера... На спинах, на шапках, на шта­нах... Номера, как на автомашинах. Я смотрела и не видела: все сливалось в серое месиво.

Вдруг что-то стукнуло о мой валенок и упало воз­ле ноги: бумажка с вложенным в нее камешком, об­вязанная ниткой. Быстро наступила я на нее ногой. Лишь бы конвой не увидел! Но все было спокойно: бесконечная людская змея продолжала ползти ми­мо. Когда последний конвоир с собакой прошел, я быстро наклонилась, подняла сверток и сорвала нитку: в бумажке были деньги - те 500 рублей, что я выслала матери Максимука. На бумажке было ак­куратно написано карандашом: «М. просил пере­дать Вам деньги и благословение его матери: пусть Бог Вас благословит и пошлет Вам счастье, а Ва­шей матери - обеспеченную старость!»

Давно уже развод скрылся из виду, а я все сто­яла и смотрела на эту записку. О, эти деньги мне не были нужны! Я их не хотела брать от несчаст­ного, обездоленного человека. А вот благослове­ние старой слепой женщины мне было очень, очень дорого.

«...А Вашей матери - обеспеченную старость!»

Моей матери уже нет в живых, думала я тогда. Но какова была ее старость?

 

- 304 -

Что меня тронуло и особенно изумило, так это способ, которым Максимук возвратил мне деньги. Не он, а кто-то другой, знавший меня, носил с их с собой, чтобы таким рискованным способом вер­нуть долг.

О таком чувстве долга менестрели сочинили бы балладу!

 

Приписка, и «все так делают»

 

Я буквально надрывалась, работая там, где наме­чался прорыв. Ни горный мастер, ни тем более по­мощник начальника не обязан этого делать. Но я по­могала таскать лес в забой и, пока крепильщики ставили рамы, отгружала скрейпером уголь в бун­кер.

Однажды мне крепко не повезло: мы с Билялом несли тяжелое бревно, я шла сзади и, когда мой ак­кумулятор внезапно погас, я запнулась и упала ли­цом на куски породы. Бревно стукнуло меня по за­тылку. В результате нос был сломан и свернут вле­во. Я его рукой поставила на место. Боль была ад­ская, но я продолжала работать. На следующий день вид у меня был потрясающий: вокруг глаз чер­ные «очки»; вокруг рта - тоже, а сам нос...

Помощник начальника участка - это тот же на­чальник, но работающий в ночную смену. Шахта работает на непрерывке, и он подменяет всех гор-

 

- 305 -

ных мастеров и самого начальника, когда они вы­ходные. Значит, он должен быть опытным шахте­ром и грамотным инженером, знающим геологию, маркшейдерское дело, все виды шахтных механиз­мов и оборудования, буровзрывные работы, кре­пежное дело. Помощник дает наряд ночной смене, а утром выходит из шахты с таким расчетом, чтобы попасть на утренний наряд и сообщить начальнику о положении на участке.

Все это я знала в совершенстве и выполняла до­бросовестно. Но не это было главное. Самое важ­ное - закрыть наряды, то есть напустить тень на плетень: приписать себе невыполненные работы и так ловко все запутать, чтобы бухгалтерия заплати­ла больше, чем было заработано. Вот тут-то я не могла оправдать доверия - ни начальника, ни сме­ны: я сообщала только правду... Что сам начальник, а с ним и я останемся без премиальных - это еще не беда; хуже, если рабочие получат голодный паек. Вот это было плохо. И очень обидно.

Ох уж эта приписка! Это одна из причин, по ко­торой я не могла быть горным мастером. На этом следует остановиться подробнее, так как это ха­рактерно не для одной лишь шахты, но, увы, для всей нашей системы.

Допустим, я получаю наряд: поставить три рамы, отпалить два цикла в проходческом забое и погру­зить 80 тонн угля.

 

- 306 -

То, что я застаю на участке, отнюдь не соответ­ствует тому, что мастер предыдущей смены «зво­нил» из шахты, или, как принято говорить, «звонил положение на наряд».

- Забой закреплен, отпален! - бодро сообщал он начальнику, дающему наряд.

Излишне и говорить, что на участке я уже нико­го не застаю. Но в каком состоянии забой?!

Чтобы был хороший отрыв, высокий КПД и не повреждено крепление, надо палить «на три раза»: первые семь шпуров («вруб») выбрасывают кли­ном середину забоя; следующие шесть «отбой­ных» шпуров отваливают от бортов к центру; ос­тавшиеся два «посадочных» шпура выравнивают кровлю. Отрыв полноценный, проходка хорошая, крепление уцелело. Сделан полноценный цикл. Но для этого надо лезть в забой, в котором скопились ядовитые газы, откапывать и соединять детонато­ры... Поэтому взрывник рад любому поводу, что­бы не делать отпалку «на три раза». Подчиняясь воле взрывника, горный мастер разрешает палить «хором», то есть зарядить покрепче и взорвать все сразу.

В забое - густое облако удушливого газа. Уголь по всему штреку не выгружен, так что зачастую в забой надо пробираться ползком, по-пластунски. Вентилятор не включен: вентиляционные трубы или завалены углем, или вообще не протянуты.

 

- 307 -

Весь уголь, накопившийся за две смены, волей-не­волей отгружать мне.

И вот начинается напряженный, каторжный труд. Моя смена работала слаженно, дружно. Я достигла виртуозности в умении скрейперовать; я сажусь за скрейпер. Ребята - в забое. Это тоже нарушение правил безопасности: когда тяжелый ковш бегает в забое, там не должны находиться люди. Но как быть, если надо откапывать и выка­тывать бревна?

Как только забой чист, ребята принимаются вос­станавливать крепление, а я, перевесив блок на ра­му, выгружаю уголь в бункер. Затем «даю направле­ние» (отмечаю центр забоя), бурильщик начинает бурить, а мы переходим на следующий день в за­бой, где положение нисколько не лучше. Работа ки­пит, все «в ажуре». Я вызываю взрывника.

Тут начинается самое трудное, самое мучитель­ное... И весь уголь выгружен. И рамы стоят - в са­мый забой. И осланцовано. И... Да что там! Придир­ка всегда найдется!

- Палим по правилам...

Чтобы взрывник согласился отпалить забой, ему разрешают палить «хором», то есть соединить все заряды и палить на один раз сразу все. Результат са­мый плачевный: аммонита сожжено в полтора-два раза больше (так как заряды увеличены), отрыва почти нет (заряд «просвистел», и остаются «стака-

 

- 308 -

ны»), нет и угля. Зато много рам (иногда 12-20) сва­лено взрывной волной. Но все равно цикл сделан. А следующей смене - все починять. И бесплатно! В подобные сделки со взрывником я никогда не вхо­дила. Компромиссное решение сводилось к тому, что взрывник сидел на «свежей струе», а я - в забое, кашляя и задыхаясь в клубах ядовитого газа ползала, соединяя провода на ощупь.

Но вот отпалка закончена. Отрыв хороший: 1,6-1,7 м. Рамы стоят. В забое чисто. Уголь отгру­жен. Притом не 80 тонн, а 150!

Конец смены. Я «звоню положение»: наряд пере­выполнен. Перевыполнен? Как бы не так! Каждый горный мастер, сообщая диспетчеру о своем вы­полнении наряда, бессовестно врет, приписывая себе тонн 100 лишних. Но на ЦУСе подсчитывают те тонны, что фактически добыты и поступили на сортировку, а излишек, который горные мастера себе приписали, срезают. Причем срезают поровну со всех! И с меня, погрузившей 150 тонн при наря­де в 80, срезают 100 тонн... Получается, что я недо­дала 30 тонн и выполнила едва на 60 процентов. Соответственно срезают и рамы, и отрыв.

Выполняешь на 190 процентов, а засчитывают 60 процентов. Бесполезно спорить! На мое утверж­дение, что все, о чем я сообщаю, действительно вы­полнено, слышу равнодушное:

- Все так говорят...

 

- 309 -

Душа у меня болела при мысли, что моя смена, сделав в три раза больше, получит в два раза меньше.

- Поверь, Антоновна, - говорят ребята моей сме­ны, - надо приписывать вдвойне! А то мы всегда в дураках!

Но я не могу. Я не могу лгать!

 

Потогонная система

 

В шахте как нигде необходим истинный коллек­тив - взаимная выручка. И как раз с этим у нас об­стояло хуже всего. Наоборот, все было направле­но на то, чтобы сеять рознь, подхлестывать людей угрозой голода.

Для большего успеха потогонной системы нам оплачивают лишь взорванный (отпаленный) за­бой: отскрейперовать уголь из забоя, закрепить и забурить - в счет не идет.

Не отпалил забоя - все равно что всю смену не работал. Значит, горному мастеру - выговор, а всем рабочим - голод.

Сколько было несправедливых, нелепых, даже преступных правил! Например: надо не только за­чистить, закрепить и забурить забой, но и выгру­зить уголь со штрека в бункер - так, чтобы можно было идти по штреку во весь рост. Иначе взрыв­ник палить не будет.

 

- 310 -

Сколько мучения, сколько лишений, сколько до­сады причиняет взрывник горному мастеру, а через него - всей смене!

А всё из-за правил техники безопасности.

Как так? Забота о безопасности - ведь это заме­чательно. Да, но если бы речь действительно шла о ней... На самом же деле «безопасность» такого рода лишь снимает ответственность с начальства, пре­вращается в пустую формальность, но дает в руки взрывника мощное оружие - шантаж. Положение горного мастера безвыходно: если он выполняет все требования взрывника, тогда тот не станет тре­бовать соблюдения всех требований техники безо­пасности. Если же мастер чем-либо не угодит взрывнику, например задержит его до конца смены и не отпустит домой пораньше, то взрывник начи­нает «выкобениваться» - требовать выполнения этих невыполнимых «Единых правил».

Правила техники безопасности при ведении взрывных работ - одни для всего Советского Сою­за. Но ведь шахты разные бывают. Да что шахты -пласты!

Что же получается? То, что подходит для одной шахты, для другой может оказаться абсолютно не­приемлемым.

Самый старый угольный бассейн, так сказать «ветеран», - Донбасс. «Единые правила» вырабаты­вались в полном соответствии с тамошними уело-

 

- 311 -

виями. Пласты Донбасса - маломощные, 1-1,5 м (а бывает и 0,4 м), в основном крутопадающие. До­нецкий уголь куда тверже нашего, норильского. При взрыве уголь сам скатывается в бункер, так как пласт крутопадающий. И если это твердый уголь, антрацит, то незаряженные шпуры не заваливает углем при взрыве и их легко заряжать.

Но такой способ абсолютно непригоден для мощ­ных, в 7-8 м, горизонтальных пластов в в шахтах Норильска. Почему? На горизонтальных пластах отпаленный уголь никуда не скатывается, а остает­ся на месте. Значит, нижние шпуры оказываются засыпанными. Их приходится откапывать, выковы­ривать из них уголь и потом заряжать. Но чаще все­го протолкнуть патрон и затрамбовать его не удает­ся: при взрыве от сотрясения мягкий уголь «сплю­щивается», соседние шпуры или пласт смещаются, и их приходится перебуривать вновь. А для этого надо тащить в забой бурильный кабель, сверло, тя­желенный взрывобезопасный рубильник... И всё это в клубах ядовитого газа!

Если учесть, что по тем же «Единым правилам» по­сле каждого взрыва надо осланцевать забой, то есть белить стены инертной пылью, станет ясно, что это не работа, а издевательство. Притом бессмыслен­ное и бесцельное. Тут наряд не то что на 101, а и на 5 процентов не выполнишь! Что же делать? Заря­дить все нижние шпуры и взорвать их «хором»? Но

 

- 312 -

угля они не оторвут. Зато ударят по транспортеру, на который производится отпалка, и разобьют его вдребезги! Будут выбиты ряда два, а то и три стоек, и надо заново закреплять забой, расчищать борт, восстанавливать транспортер, если он не будет испорчен.

Как же быть?

«Единые правила» гласят: «Взрывник заряжает столько шпуров, сколько будет отпалено одновре­менно». Но наряд можно выполнить, только заря­жая все шпуры сразу, а взрывая по одному или по два. Когда же образуется «ниша», то по три или по четыре. И все время «прокачивать» уголь, то есть включать транспортер, чтобы выгрузить хоть часть угля из забоя.

Все начальство и инженер по технике безопас­ности знают, что иного выхода нет и что отпалка всегда так производится, но официально это запре­щено и, будучи трусливыми перестраховщиками, они делают вид, будто верят, что правила соблюда­ются.

Нарушителей привлекают к ответственности, штрафуют, понижают разряд, отстраняют от долж­ности и даже отдают под суд! А начальники только в результате этих нарушений и получают премии и похвалу.

С каждым днем я убеждалась, что качество рабо­ты никто и никогда не оценит. Вокруг царит показу-

 

- 313 -

ха и обман. Всю работу можно выполнять кое-как. Главное - уметь обмануть, приписать себе то, что не сделано. Кто более нагло себе приписывает, тот в выигрыше. Ведь срезать излишки будут со всех поровну. А тому, кто себе не приписывает ничего лишнего, не засчитают той работы, что выполнила его смена.

Нет! Таким «начальником» я не могу быть!

 

Может ли существовать Норильск без спирта?

 

Еще одна причина, мешающая мне быть «хоро­шим начальником», - это мой взгляд на спирт. В Но­рильске водка успехом не пользовалась, в ходу был спирт 96-градусный.

Величайшая похвала начальнику - это слова Кольки Пяньзина о Корниенко: «Лучше начальника и быть не может! Дай ему тыщу рублей - на все спирт купит!»

В моей шахтерской карьере это был главный ка­мень преткновения. Я не могла и не хотела снаб­жать своих подчиненных спиртом.

Может быть, надо было приносить им это зелье -предел мечты этих глубоко обездоленных людей? Если бы я снабжала рабочих этой отравой, они бы работали куда более охотно и были бы хоть на час счастливы.

 

- 314 -

- Антоновна! - говорил мне не раз бурильщик Травянке. - Купи мне за мои деньги бутылку спир­та, и я буду ежедневно выполнять бурение на трис­та процентов.

Без сомнения, это самый легкий и самый верный способ добиться блестящих результатов, но спирт я раз и навсегда отказалась приносить в шахту. И не потому, что я не имела права выполнять просьбу за­ключенных - за это могли «дать 48 часов», то есть двое суток на сборы и - адью.

Не страх мешал мне. Напротив, я отправляла на почту их письма и получала на свой адрес. Письма от тех родственников каторжан, которые от них не отвернулись. Таких героев было не так уж много...

Я пересылала деньги семьям каторжан. Пусть жизнь на каторге не сладка, но в те годы случалось, что семья где-нибудь в нищем колхозе нуждалась еще больше, чем заключенный в лагере. Шахтеров, даже и каторжников, хоть кормили!

Их деньги я пересылала телеграфом, а это мне влетало в копеечку. Я покупала для них масло, са­хар, макароны, хлеб. В те годы приходилось долго выстаивать в очереди, и больше чем полкило не да­вали, а я покупала для всех работников смены. Сколько часов вместо отдыха тратила я на эти по­ручения!

И все это - не в счет.

 

- 315 -

Даже если отбросить лично мое отвращение к алкоголизму, была еще и другая причина моего от­каза приносить в шахту спирт. Шахта - опасное ме­сто. Шахтеру необходима ясная голова и быстрая, четкая реакция. Здесь более чем где-либо надо быть трезвым. Сколько раз лишь благодаря момен­тально принятому правильному решению коса смерти свистела мимо моих ушей! Сколько раз ее костлявой руке не удавалось схватить меня за гор­ло, так как я успевала угадать ее маневр!

 

Парторг становится шахтером

 

С конца 1953 года повсюду стали намечаться пе­ремены. Пришла пора освобожденным парторгам лишиться своей синекуры: парторги отныне стали выполнять свои архипастырские, то бишь партий­ные, обязанности по совместительству. И очень многих настоящих, опытных шахтеров, но не имею­щих высшего образования, стали заменять людьми с «высшим образованием», окончившими институт марксизма-ленинизма и подобное ему политпро­свещение. Для шахты это была сущая беда!

Злой рок подложил мне свинью: парторг был на­правлен к нам на участок начальником.

Лев Маркович Пищик мог быть парторгом. Но шахтером - ни в коем случае! Он шахты не знал, не имел ни малейшего представления о том, что можно

 

- 316 -

выполнить, что - невозможно. Его святое правило: для себя всегда оставлять лазейку и действовать так, чтобы ответственность ложилась на кого-ни­будь иного. Бездушное отношение - закон: надо как можно меньше дать и как можно больше взять.

Как раз тогда наш участок перешел на третий пласт и стал смешанным. Кроме проходки мы стали давать и добычу, то есть помимо штреков и просек появились и лавы. Вот тут-то Пищик и показал себя. Он придумал способ, не рискуя ничем и оградив се­бя от всякой ответственности, зарабатывать пре­мию за экономию крепежного леса путем очень опасной махинации. Она заключалась в том, чтобы вторично использовать крепежный лес, вырубая уцелевшие стойки в отработанных лавах, которые уже заброшены. Но для этого надо очень хорошо знать пласт и чувствовать поведение забоя.

Пищик не был шахтером, но хитрости ему было не занимать! Он свел до минимума заказ на крепеж­ный лес и подогнал так, что этот лес поступал в дневную смену, то есть от 8 до 16 часов, когда в шахте находится сам начальник. Пищик в шахту за­ходил лишь часа на два - с 10 до 12 часов - и то не всегда. Я, заместитель начальника, отвечала за сме­ну от полуночи до 8 часов утра.

Каждый день повторялась одна и та же комедия. Пищик писал в книгу нарядов: «За лесом в лаву без меня не ходить. Эта вырубка леса будет произво-

 

- 317 -

диться в дневную смену, лично под моим руковод­ством». И давал мне в этом расписаться.

Я приходила в полночь на участок и что же я там находила? Уголь весь выгружен «под метелочку», и нет ни щепки крепежного леса! Значит, нам нель­зя работать, так как прежде всего надо закрепить то, что отработано предыдущей сменой. Затем сделать свой цикл и потом - подготовку для днев­ной смены, чтобы утренняя смена могла сразу же приступить к погрузке угля.

Но как это сделать? Сесть и просидеть всю сме­ну и оставить рабочих голодными? Люди есть хо­тят! Мы должны грузить уголь! Выхода нет. Мы все идем в лаву и, играя со смертью, вырубаем и выно­сим достаточное количество крепежного леса, чтобы выполнить наряд. Экономия леса налицо. Наряд выполнен. И Пищик, придя на участок в де­сять утра, вовсе не должен идти в лаву за крепью, рискуя жизнью. Дневная смена получит заказан­ный лес и закрепит лаву. Следующая смена, рабо­тающая с четырех до двенадцати, получает за­крепленный забой и может приступать к работе. И только ночной смене опять предстоит рискован­ная экспедиция.

Пищику - «выполнение», «экономия» и премия. Мне - смерть или суд: ведь я расписалась, что за лесом в лаву не пойду. А сколько еще каверз выду­мывал этот хитрый и жадный парторг!

 

- 318 -

Печальная судьба «первых ласточек»

 

Еще трещат морозы, еще свистит пурга, но что-то, еще невидимое, уже предсказывает: быть весне! И с нетерпением ждешь первую ласточку, которая того и гляди погибнет, если дохнёт на нее уходя­щая зима.

Нечто подобное испытывали мы тогда, когда робко и неуверенно, как полет первой ласточки, поползли слухи: если Берия и ему подобные -преступники, если и Сталин не непогрешим, то не пора ли пересмотреть, так ли уж безусловно ви­новны те, кто был ими осужден? Не пора ли разо­браться? Или по меньшей мере выслушать тех, ко­го осудили Берия и иже с ним?

Какие-то сдвиги стали намечаться.

Началось с того, что стали пересматривать дела тех, кто по болезни утратил трудоспособность. Затем стали освобождать тех, кто в момент совер­шения преступления был малолетним и уже успел отбыть больше половины срока. Каторжане вос­прянули духом. В каждом пробудилась надежда.

Но в нашем «бесклассовом» государстве так ма­ло равенства, что даже в праве на такое крошеч­ное правосудие не все перед законом равны. Кро­ме обычных каторжников были еще спецкаторж­ники из так называемого спецлагеря, зона которых

 

- 319 -

находилась на 25-м заводе: им объявили, что их дела пересмотру не подлежат, и не объяснили, по какой причине.

Заключенные не имеют права на коллективные выступления, но, вопреки этому правилу, свыше двухсот наиболее «знатных» из числа спецкаторж­ников написали петицию о пересмотре их дел вви­ду того, что они себя в измене Родине виновными не признают.

В числе подписавших эту петицию были видные генералы, адмиралы, политработники и те чудом уцелевшие герои, которые так долго не сдавались в подземельях Брестской крепости. Дирекция ла­геря решила с ними расправиться и распоряди­лась арестовать бунтарей, осмелившихся подпи­сать петицию. Каратели встретили сопротивле­ние. Завязался «бой»: с одной стороны было пуще­но в ход огнестрельное оружие, с другой - кирпи­чи из разобранных печей.

Исход «боя» был предрешен.

Подробности этого действа я знаю от наших взрывников, общежитие которых находилось на пятом этаже здания, стоящего рядом с 25-м заво­дом. Им хорошо было видно, как расстреливали бунтовщиков.

В числе расстрелянных были десять из двенадцати героев Брестской крепости. Об этом я узнала от одной нашей медсестры, чей жених, в

 

- 320 -

прошлом артист и художник, был с двумя уцелев­шими героями этапирован в Магадан.

Весна была все же жестока к неосторожным ла­сточкам.

 

Сидячая забастовка

 

Эхо этих расстрелов прокатилось по всем шах­там и рудникам, где работали каторжане. Они жили в одиннадцатом лаготделении - в долине рядом с кладбищем под Шмитихой, и им было хорошо вид­но, как подъезжали грузовики, груженные трупами, как из-под окровавленного брезента трупы выгру­жали и сваливали в заранее выкопанные канавы, полные воды. С каким настроением пошли после этого люди на работу, догадаться нетрудно.

Мрачно молчали они в раскомандировке, получая наряд. Ни слова не говоря, пошли в шахту, получи­ли инструмент, пришли на участок и сели. Я поняла: работать они не будут.

Они сидели и молчали. Я стояла, глядя на них, и тоже молчала.

Первым прервал молчание крепильщик Жданов:

- Не обижайся на нас, Антоновна, но работать мы не будем. Старайся, хоть в лепешку разбейся, а благодарность нам одна - пуля.

Постояв в раздумье некоторое время, я приняла решение: о сидячей забастовке буду молчать. Со-

 

- 321 -

общив, как положено, диспетчеру положение по забоям, я взяла с собой горного мастера, недавно освободившегося Федю Виснера:

- Вот, Виснер, бери сверло, коронки и ступай бури в лаве, а я буду зачищать забои и выгружу уголь.

Так принялись мы вдвоем за работу; 14 человек -вся смена - сидели молча и неподвижно.

Через некоторое время меня вызвали к телефону. Говорил диспетчер. В голосе его чувствовалась растерянность:

- Товарищ Керсновская, что у вас на участке?

- Грузим, бурим, - ответила я лаконично.

Повесив трубку, усмехнулась: «Воображаю, ка­кой переполох в шахте!»

Я не ошиблась: переполох был феноменальный. В час ночи уже все начальство Норильского комби­ната было на ногах. Нагрянули и к нам на шахту. Горные мастера, начальники и их помощники, ра­ботавшие в ту смену, скулили на всем телефонам, разбудили и вызвали в шахту всех начальников. Только у нас на участке №8 был полный порядок: Федя бурил, я грузила.

Еще раз вызвал меня к телефону диспетчер и по­лучил тот же спокойный ответ: «Грузим, бурим...»

С нашего участка уголь шел непрерывно. Я пере­ходила с одной скрейперной лебедки на другую и грузила полным ковшом.

 

- 322 -

После смены меня вызвали для нагоняя к началь­нику шахты. У него собрался весь «конклав».

- Отчего вы умолчали о том, что у вас рабочие бунтуют?

- Потому что они не бунтовали.

- Как это не бунтовали?! А что они делали?

- Переживали свою горькую обиду. За это я их не осуждаю: их можно понять, им должно сочувст­вовать!

- Но вы обязаны были сообщить. Диспетчер вас спрашивал.

- Диспетчер спросил меня, что у нас на участке, я и ответила: «Грузим, бурим». Это вполне соответ­ствовало истине: я всю смену грузила, а Виснер бу­рил.

Сутки шахта не работала.

Затем... Первым встал Травянке:

- Эх, ребята, пустые это хлопоты. Правды нет и не будет! Антоновне - неприятности, а нам - ника­кой пользы. Да и холодно сидеть без дела.

Одни за другим повставали все и принялись за дело.

Мертвый в гробе - мирно спи! Жизнью пользуйся, живущий!

Нет! У тех бедняг и гробов-то не было, «мирно спать» им приходилось под Шмитихой, в холодной водичке. Что же касается пожелания живым... Можно ли это назвать жизнью?

 

- 323 -

Чудеса в юридическом решете

 

Говорят: «Правосудие - это как дешевая колбаса. Когда узнаешь, из чего это состряпано, то противно станет». Из каких компонентов состоит советское правосудие, мне никогда не было ясно; а то, что я наблюдала в 1954 и 1955 годах, окончательно по­вергло меня в недоумение.

Если вначале освобождали лишь после пересмо­тра дела с опросом свидетелей, привлечением мате­риалов и тянулось все это довольно долго, то после дело пошло куда быстрее. Накануне пересуда за­ключенного вызывали в УРЧ и предупреждали, что он должен безоговорочно признать все пункты об­винения и его освободят, если он уже отбыл поло­вину своего срока, принимая во внимание зачеты, введенные в 1950 году. В противном случае с ним канителиться не будут: сиди, мол, до конца срока.

Впервые я об этом услышала от уборщика, мыв­шего полы в конторе шахты:

- Если меня вызовут, я все признаю, хоть в обви­нении и слова правды нет. Мне лишь бы до дому, к жинке под бочок. Она меня уже семь лет ждет. Зна­ет, что я не виновен. И отец с матерью знают. И вся деревня знает, что меня оговорили. Так мне-то на­плевать, что в бумажках написано!

- А все же?

- Там написано, будто я и еще несколько хлоп-

 

- 324 -

цев по приказу немцев побросали раненых крас­ноармейцев в колодец. И дровами забросали. Они якобы еще три дня там стонали, умирая. Так то все брехня...

Я чуть не шарахнулась от него в ужасе. А вдруг он и впрямь такое чудовище? Такой добродуш­ный, всегда улыбающийся парень...

Так и не могла я избавиться от этой мысли: «А вдруг?..» Да, мое «высшее образование» еще не было завершено.

Одно время освобождали буквально пачками. Я имела пропуск в одиннадцатую зону, так как там жили мои работники, и воспользовалась им, чтобы присутствовать на пересмотре дела моего брига­дира Гриши Цыбульского.

Суд имел место в лагерном клубе, на сцене. И право же, это был не суд, а водевиль.

После вступительных формальностей и уста­новления личности Цыбульскому задали три во­проса.

- Кто такой маршал Жуков?

Цыбульский ответил.

- Что ты знаешь о маршале Ворошилове?

Цыбульский рассказал в нескольких словах биографию луганского слесаря.

Третий вопрос был подобен двум первым. Отве­тов на эти вопросы оказалось довольно, чтобы Цыбульский вышел на волю!

 

- 325 -

«Убийца» своих внуков

 

Я, как единственная женщина в шахте, мылась в душе для начальников, маленькой кабине рядом с душем для ИТР. В этом крыле банщиком был ста­ричок - лысый, седой, дряхлый. Однажды, когда я, помывшись, пробиралась, стыдливо драпируясь полотенцем, навстречу мне шагнул этот самый старичок.

- Антоновна, хоть вы подайте мне совет! - вос­кликнул он. - Как мне быть? Завтра будет мне пе­ресуд. Меня предупредили, что я должен признать все, в чем меня обвиняют. Но это ложь! Чудовищ­ная ложь! И я никак не могу...

- Но ведь, дедушка, всюду ложь! Какая же такая особенная ложь, что вас так особенно испугала?

- Каюсь в своей вине: я был при немцах бурми­стром. Собачья это жизнь, собачья и работа. День-деньской на всех: гав! гав! Надо лошадей, подводы - с меня требуют, хожу собираю. Надо людей на работы - опять я гавкаю. Свои проклина­ют; враги угрожают. О Господи, Твоя воля! За страх служил я им, но служил: в этом и виноват. За эту вину, за свое лакейство вот уже десять лет на каторге. Но ведь обвиняют меня в том, что я всех женщин и детей в церковь загнал и сжег их, и сво­их внуков в том числе. Но этого же не было! Ни внуков своих, никого никто не сжигал! Я уже стар,

 

- 326 -

мне недолго жить. Если я на себя такую напрасли­ну возведу, то какими глазами я на людей смотреть буду?! Ведь не успею я эту ложь с себя смыть, так и в могилу этот позор унесу. Не могу я, не могу... О Боже, как мне быть?

- Ей-Богу, не знаю, что и посоветовать. Ценой лжи можно получить свободу. А вот как смыть с себя ложь - этого уж я не знаю.

- Антоновна! Нас учили: «Не убий». Но само­убийство еще хуже, так как ни покаяться, ни иску­пить греха самоубийца не может. Еще учили: «Не послушествуй на брата своего свидетельства лож­на». Так если на другого клеветать нельзя, то не­ужели на себя можно?

На другой день на суде дед стоял на своем: был немцам слугой, но палачом не был. Его вернули обратно в лагерь.

Через пять месяцев еще раз вызвали. Он при­знал, что сжигал детей, и его освободили! Это бы­ло в августе, в самом начале.

Деду повезло: с 9 августа вдруг вышло распоря­жение прекратить все пересмотры.

Не повезло нашему газомерщику Рыбко: его де­ло должно было слушаться восьмого августа, но отложили на девятое.

Бедный Рыбко очутился «на крючке» и отзвонил еще пять лет.

 

- 327 -

«Отказ»

 

Сколько раз приходилось мне с горечью убеж­даться, что в Советском Союзе честный труд невоз­можен. Больше того, он карается! Поощряется только горлопанство, показуха и туфта. Я это уже поняла, но перевоспитаться на советский лад все равно не могла и не хотела.

Проходчики в погоне за циклами отрывались от почвы, а я выполняла неоплачиваемую работу: раз­буривала почву и сажала забой на подошву! Коро­че говоря, я билась как рыба об лед, а страдали ра­бочие моей смены. Разумеется, легче, безопаснее и выгоднее просто давать циклы и плевать на то, что забой отрывается от почвы и, оставляя в почве уголь, перерезает пласт. Помню случай, когда штрек, перерезав даже междупластие (2,5 м!), пе­решел со второго пласта на первый. Но я все время боролась за то, чтобы не допускать такого преступ­ного отношения к углю - невосполнимому запасу природного богатства.

Приблизительно тогда же, когда пересматривали дела каторжан, попала я в аварию. Я чуть было не погибла или, что еще хуже, чуть не ослепла.

В тот злосчастный день мы по обыкновению ис­правляли один очень нехороший забой. Он был ужасно длинный - свыше 70 метров. К тому же на полпути была «кобыла» - каменный порог. Из-за

 

- 328 -

этого порога из забоя не был виден скрейпер. Вот в том-то и опасность! Скрейперисту просто невоз­можно работать без шуровщика, чтобы не бегать туда-сюда, а шуровщику находиться в забое опас­но, так как из-за «кобылы» нет возможности пользо­ваться световым сигналом.

Мы отпалили шпуров 20 по почве, и я сама пошла шуровать в забое - не хотела никого посы­лать туда, где опасно. На скрейпере был Рябец - старательный, но глуповатый хохол. Ковш уже «пробрал середину», и я подумывала о том, чтобы перевесить ролик на борт, когда... Затрудняюсь сказать, что именно произошло. Взрыв? Я видела свет, но звука не услышала. Удар? Боли я не по­чувствовала.

И - темнота. Полнейшая, кромешная темнота... Меня спас инстинкт, который подсказал мне, конту­женной и оглушенной, что надо уходить от ковша, и я стала судорожно карабкаться на стену угля. Где-то рядом елозил тяжелый ковш, выгребая из-под меня уголь. Если я свалюсь под ковш, он меня раз­мочалит в лохмотья! Лампочка была разбита, лицо заливало кровью, я ничего не слышала. В голове стоял такой шум, будто камни валятся на железную крышу над головой.

Я ощущала только толчки, когда ковш поднимал­ся к блоку и обрушивался вниз, вытаскивая из-под меня уголь. Каким-то чудом я доползла до борта,

 

- 329 -

нащупала крепление и в полной темноте поползла к выходу из забоя. Добравшись до «кобылы», я увиде­ла свет - аккумулятор скрейпериста Рябца. Я так обрадовалась, что глаза у меня целы, что ослабла и, кажется, потеряла сознание.

Нашел меня Рябец. Когда из забоя поплыли клу­бы дыма, он смекнул, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Он пошел в забой. Дойдя до «ко­былы», он увидел меня, всю в крови, сидящую у борта с открытыми глазами, но без признаков жиз­ни, по его словам. Он испугался и убежал.

Лишь выбежав из забоя, он одумался и вернулся. Рябец помог мне встать и дойти до телефона. Я по­звонила диспетчеру, сообщила о том, что ранена «отказом», и сказала, чтобы он прислал кого-нибудь сменить меня, а заодно ликвидировать еще один «отказ», который я еще до взрыва обнаружила.

Взрыв «отказа» - всегда большой скандал для шахты. И обычно пострадавший или убит на мес­те, или сильно изувечен. Диспетчер раскудахтал­ся и собирался послать за мной носилки, вернее за моими «бренными останками», но я сказала ему, что выйду и сама. Не стану же я по телефону сооб­щать разные подробности!

Действительно, мне повезло. Это было просто чудо! Очевидно, в почве остался не взорвавшийся заряд и нож скрейперного ковша ударил по дето­натору, чем и вызвал взрыв. Может быть, между

 

- 330 -

мной и зарядом был ковш, принявший на себя главный удар? К тому же я шуровала, сильно на­клонившись, и осколки ударили по дну каски. Это спасло мои глаза. Правда, лицо и особенно губы были буквально нафаршированы мелким углем, а более крупные осколки сильно изрешетили мою брезентуху, но сравнительно мало - мою шкуру.

Когда пришел мастер вентиляции, я сдала ему смену, и бригадир Цыбульский довел меня до штольни, которая в те времена уже освещалась лампами дневного света, дававшими мало света и очень много шума.

В медпункте из меня повытаскивали наиболее крупные куски угля, после чего я пошла в горную поликлинику, где меня часа три мучили, вытаски­вая глазным пинцетом всю «мелкую крошку». Опе­рация - отнюдь не из приятных. Но благодаря ей я стала не слишком рябой.

В больницу я идти не хотела - перед выпиской мне не удалось бы скрыть, что я на левое ухо оглохла: барабанная перепонка лопнула и из уха сочилась кровь. А для работы под землей слух не­обходим: отстукивание кровли дает возможность предвидеть ее обвал. Там каждый шорох или скрип полон значения и зачастую служит грозным предостережением.

Впрочем, я знала, что слух восстановится: мо­ясь под душем, я «слышала», как падали капли воды

 

- 331 -

мне на голову, будто град камней по железной крыше.

Я лежала в общежитии, и опять Маргарита Эмилиевна сидела возле моей постели. Она пыталась с ложечки кормить меня бульоном из куропатки. Ох и нелегко же было протиснуть сквозь струпья рас­пухших губ ложечку бульона!

Я не стала продлевать бюллетень, чтобы избе­жать комиссии, и вышла на работу с физиономи­ей, сильно напоминающей бифштекс.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.